Сибирский ковчег Менделеевых
- -
- 100%
- +
Тут уже не выдержал ее брат и возразил ей:
– Ой, Маша, рано ты о приданом думать начала. Тут наша бабуля права, вспомни того же капитана, что все прошлое лето вокруг тебя чуть не полгода увивался. А где он теперь? Пропал, будто и не было. А то ведь, что ни день, то с подарком объявится. Подумай сама, чего ему не хватало?
– Да откуда мне знать, – опустив глаза, ответила та, – у него самого надо спросить…
– А я тебе скажу, – продолжал Василий, – как только он разнюхал, что мы нищие, как церковная мышь, так сразу и пропал. Да оно даже хорошо, коль Иван Павлович за душой ничего не имеет. Правильно думаю?
– Нет, тут я не согласна, вот за душой у него как раз много разного добра имеется, – не выдержав, перебила его Мария.
– И что же такого интересного за душой у него? – с улыбкой спросил Василий, хотя сам мог бы подсказать сестре, поскольку лучше знал учителя, но по какой-то причине не стал этого делать.
– А то и есть, будто ты сам не знаешь, – отвечала та не задумываясь, – доброта его, робость, книги читать любит, институт столичный окончил. Да много еще чего. А вот тех, кто себе не невесту, а ее приданое ищет, тех боюсь, не нужны они мне и все тут…
– Так выходи за него замуж, – вздохнул Василий.
– Коль предложит, непременно соглашусь, – с пылающим багровыми пятнами лицом стояла та на своем. И видно было, что нет такой силы, которая могла бы изменить ее мнение, сложившееся раз и навсегда.
Тут неожиданно для всех вдруг заговорил обычно не участвующий в общих разговорах Дмитрий Васильевич:
– Ты, дочка, никак замуж собралась? Почему же я ничегошеньки о том не ведаю? Хоть бы словечком обмолвилась. Жених то кто? Из чьих будет?
Смущенная Маша обняла старика, чмокнула его и со слезами в голосе и смущенно проговорила:
– Вроде как из семьи священнической он. А остальное не скажу, поскольку сама всего о нем пока не знаю…
– Священник, это хорошо, – закивал седой головой старичок, – значит, человек неплохой будет, соглашайся. А я свое отцовское благословение сразу и дам…
Маша не выдержала и расплакалась, вскочила из-за стола и, прижимая к глазам платочек, быстрым шагом покинула столовую.
– Ой, бедовая девка, иначе не скажешь, – улыбнувшись, глядя Маше вслед, с очередным вздохом проговорила Марфа Ивановна, – но за это я ее так люблю! Да и жалею безмерно… – И она троекратно перекрестилась, незаметно утерев слезу, неожиданно просочившуюся между старческих морщин наружу.
– Жалей не жалей, а действительно, пора Маше и о замужестве подумать, – высказался как бы на равных со старшими Василий, – а то, не ровен час, Горгона эта, – он указал пальцем наверх, – поедом ее ест, как только завидит. Ума не приложу, отчего она вдруг столь ее невзлюбила…
– Молодости ее завидует, вот и весь ответ. Ей дай волю, так она и меня давно бы в богадельню сдала, а сама здесь всем нашим хозяйством и дворовыми заправляла. Пущай бога благодарит, что дала свое согласие на их женитьбу с Яковом. Был бы он здоров, совсем другую невестку себе нашла, а не эту змеюку зловредную. Как ты ее давеча назвал? Гордона или иначе как?
– Горгона, – с улыбкой ответил ей внук, – у древних греков была такая дама со змеями на голове. На кого не глянет в глаза прямо, любой человек тут же сразу замертво валился.
– А скажи-ка мне, любезный мой внучек, как ты с ней вдруг общий язык нашел? У меня взгляд верный, хоть и стара, а на вершок в землю вижу. Никак не пойму, чего она с тобой иначе говорит, нежели с другими. Ну, не скрытничай, знаю я тебя, ты к любому без масла или посулов каких подход найдешь. А вот как с Агрипкой нашей спелся, того не уразумею…
– А мне и скрывать нечего, – смело ответил Василий, – тем более от вас, бабушка, у меня тайн никаких нет. Напомнил ей как-то, за какие грехи первый ее муженек, коим она нас попрекает постоянно, в Сибири оказался.
– Вот оно как, – улыбнулась та, – а то уж я грешным делом думать стала, а не полюбовники ли вы с ней. Тогда прощения прошу, за думки мои скверные.
– Да я что, ваше право думать, хорошо ли, плохо ли. Я за то не в обиде. Только об учителе нашем худого не думайте. Похоже, он Машуню к себе в самое сердце впустил и вряд ли кто тому может воспрепятствовать.
– Ой, не верю я вам, мужикам, сперва нашкодите, что кот пришлый в хозяйскую кладовую залезший, а как чего вдруг не по-вашему, тут же обратно уберетесь. Вот и мой Васечка, в память о котором тебя нарекли, всем добрый мужик был, только я-то чуяла, есть у него на стороне зазноба, и скажи я ему слово супротив, нашел бы, как меня со света сжить. Так в страхе и терпела все, боялась его, как огня, ежели не поболе…
– Интересные вы вещи сказываете, бабушка. Я и не знал о том, коль вы бы не рассказали.
– Чего теперь о покойном говорить, все одно он ответить не сможет. А слышал бы, мне и тебе заодно ой, прости меня грешницу, легко досталось бы на орехи. Ладно, ты мне лучше об учителе этом скажи, говоришь, стоящий человек? Не обидит Машуню нашу? Точно? Можно начинать к свадьбе готовиться?
– Нет, о том лучше саму Машу спросите, а мне то неведомо. Вам ли не знать, всякое меж ними случиться может.
– А ты на что, братик старшой? Помоги им, ежели чего заметишь. У нас в семье дело эдак поставлено было: старшой брат младшим всегда на выручку приходил, с него и первый спрос. Ты с ним, учительком этим, потолкуй по-свойски, намекни, мол, Маша ждет, когда дело сладится. А чего так-то попусту ходить, пока ноги до коленок не сотрешь. Или не так что говорю?
– Все так, бабуленька. Сам думал, поговорить с Иваном Павловичем следует, а нужный момент все не выберу. Уж так он себя повел с самого начала, не угадаешь, как он поступит. Только разговор начнем, а он шасть и домой к себе собрался. И в первый, и во второй, и в третий раз…
– Ага, а я что говорила? Верткий он, как уж, не ухватишь никак. Но ты же парень неглупый, сообразишь все равно, когда с ним сурьезный разговор начать можно. Спроси его, как есть: собирается он Машиной руки просить или дальше кругом ходить будет, смущать девку без дальних задумок. Скажи, негоже так, он поймет, коль не глупец последний. А коль нет, то на порог его больше пускать не следует. Так говорю?
– Все верно, бабуленька, возразить не смею. Неловко мне как то, разговоры такие вести, годами пока не вышел, но, обещаю, попробую.
– Ты его, главное, о свадьбе напрямки спроси. Зачем дело откладывать. Мол, когда? Можешь на меня с Митенькой сослаться. Говори, что бабушка наша с отцом Машиным вместе ночи не спят, все думают, быть свадьбе вашей или не быть. И мне сразу скажи, что он тебе ответит, а остальное я как-нибудь сама додумаю… Все понял? Но Василий не успел ответить, потому как в их разговор вновь вмешался Дмитрий Васильевич, прослышав про свадьбу.
– Это о ком вы там судите-рядите, никак не пойму. Никак о Машеньке, – разволновался он вдруг, – а почему мне о том ничего не известно?
– Да вам, батюшка, лучше о том пока не знать, оно и спокойней будет, – погладил его по голове Василий, – мы от вас ничего скрывать не станем, как дело сладится, все сразу и расскажем. Куда мы без вас, – успокоил он старика.
Тот согласно несколько раз кивнул головой и опять впал в свое обычное состояние, не проронив больше ни слова.
Но тут пришел черед разволноваться Марфе Ивановне.
– Чего-то и мне худо сделалось от всего услышанного, – заявила она, тяжело поднимаясь из-за стола, – пойду девку успокою, а то ведь ревет, поди, в три ручья…
За столом остались Василий и его отец, который никак не мог подцепить вилкой маринованный грибок и страшно от того разволновался. Василий, наблюдавший за ним с улыбкой, не вытерпел и, взяв грибок двумя пальцами, поднес его к отцовскому рту, но безуспешно. Тот закрутил головой, добавив пару слов:
– Не хочу!
– Ну, коль не хочешь, то сам его и съем. – И он кинул махонький грибочек в свой открытый рот, после чего тоже покинул столовою, оставив отца, сгорбившегося над пустой тарелкой одного.
Глава восьмая
…Иван Павлович, покинувший дом Корнильевых с нехорошим осадком на душе, не знал, как ему дальше жить после случившегося. Он даже намеревался поутру отправиться к директору и заявить о своей отставке от должности, но не хотелось появляться перед родными, человеком, бросившим службу, лишь только начал ее. Тем более все станут расспрашивать, выражать сочувствие, а это еще хуже, чем тягостное молчание или осуждение.
В тоже время он понимал, что к Корнильевым он больше не ходок, после всего случившегося. Но и без Маши он свою жизнь представить не мог, уж больно глубоко пустил он ее к себе в душу. Как не старался, он не мог понять, когда это случилось. Месяц или день назад? Вот случилось и все, чего теперь гадать. А она все понимает и пользуется его симпатией. Впрочем, если быть честным, то как она ей пользуется? Нарядов дорогих или украшений каких купить требовала? Да нет, даже речи о том не было… Тем более он даже не мог себе представить, как бы он вручил ей подобный подарок. Тогда точно, услышал от нее такое, что потом не посмел бы и порог их дома переступить.
«Собственно говоря, что такого произошло? – размышлял он. – Она всего-то и сказала, что не любит, когда ей руки целуют. И что здесь такого? Чего я надулся и постыдно, как последний трус, сбежал? Надо было рассмеяться, обратить все в шутку, а не изображать из себя обиженного и оскорбленного…»
Он чувствовал во всем случившемся прежде всего свою вину. Но никак не ждал, что его невинный поцелуй так воспримут. Да и она наверняка не ждала, что он вдруг надуется и поспешит из дома. Но что-то сейчас менять, идти с извинениями было теперь поздно…
Если бы он мог, то тотчас заплакал, но слезы не шли, да и стыдно было сидеть с мокрыми глазами, будто юная гимназистка. У него даже мелькнула мысль покончить с собой, но он представлял, как расстроится она, когда узнает о его смерти. К тому же наложить на себя руки он решиться никак не мог, хотя бы потому, что был человек верующий.
К тому же родители его явно не перенесут такой потери, и огорчать их он просто не имел права. Не мог он и поделиться своим горем с тем же Гаревским, который явно рассмеется и, дружески похлопав его по плечу, предложит ему все забыть и познакомиться с кем-то другим, забыв о Маше.
«Нет, нет, нет, – повторял он про себя, – ни за что! Все одно, рано или поздно это должно разрешиться…»
Не раздеваясь, он лег на кровать и как-то сами собой пришли слова молитвы. Так незаметно для себя он уснул, а посреди ночи проснулся, вспомнил, что не приготовился к занятиям, зажег свечу и открыл книгу. А там наступило утро, и он, так и не выспавшись, отправился на занятия.
Незаметно в работе пролетели несколько дней, и он действительно начал забывать о том, что произошло. Хотя воспоминания нет-нет, да и накатывали вновь, но он переживал уже не так остро.
А на дворе за несколько дней совсем растеплилось и у растущих подле гимназии деревьев начали пробиваться первые листочки, на ветвях которых сидели серые воробушки, дружно чирикая. Казалось, природа звала всех и каждого отвлечься от каждодневной работы и наслаждаться весенней погодой, неожиданно ожившей кругом. Потому Иван Павлович частенько подумывал, а не отправиться ли ему вместе с ребятами в ближайший лесок, где они смогут разжечь костер и вдоволь набегаться по лесу.
Но пожилые учителя, как он слышал, не раз говорили о зловредных клещах, которые подстерегают в лесу всех и каждого, потому он побаивался вести туда детей, чтобы с ними чего не случилось.
Но в один из дней, направившись домой после занятий, он встретил неожиданно для себя Василия Корнильева, который как ни в чем не бывало с улыбкой протянул ему руку для пожатия.
– Как поживаете, Иван Павлович, – спросил он, – вижу, пораньше домой спешите, как только занятия окончились.
– Да, вы угадали. Как понимаю, вы что-то сказать изволите? Отчего спрашиваете?
– Да хотел попросить вас пройтись со мной немного, если вы не очень спешите. Что на это ответите?
– Да как вам сказать, вроде спешу, но могу и пройтись с вами, коль того желаете. Отказать вам в том как-то даже не смею… Вы мне не враг, зла какого не держите, почему не пройтись…
– Благодарствую. – И тот подхватил его под руку, увлекая его к парадному выходу.
Выйдя на улицу, Менделеев глянул по сторонам и увидел стоящий возле гимназии на краю дорог экипаж на новомодных рессорах, в котором сидела Мария. Он вздрогнул и попятился назад.
– Куда вы? – с удивлением спросил его Василий.
– Да, знаете, забыл я там кое-что, вернуться надобно…
– Ой, Иван Павлович, не надо хитрить со мной. Мы ведь с сестрой просто поговорить с вами собирались, прощение попросить за наше давешнее обхождение. А вы сразу на попятную. Нехорошо как-то, вы уж останьтесь.
– А что обхождение, – невнятно пробормотал Менделеев, – обхождение такое, как его иные заслуживают. Я не в обиде и прощения у меня просить незачем, – продолжал упорствовать он.
Но Василий не сдавался и крепко держал его под руку. Мимо них проходили ученики и с удивлением смотрели на происходящее, что еще больше смущало Ивана Павловича. Он решил, что в его положении лучше уступить Василию, чем вызывать немые вопросы среди учителей и воспитанников, явно наблюдающих за их препирательством. Потому он, осторожно ступая по придорожной грязи, стараясь не замарать ног, добрался до экипажа, откуда на них с удивлением и улыбкой взирала Мария.
– Глазам своим не верю, неужели вы так боитесь меня, что не захотели даже поздороваться или поговорить, в конце-то концов, хотя бы выслушать мои извинения? – спросила она.
– Какие могут быть извинения, когда я сам все испортил. Тем более, такие девушки как вы, не должны извиняться…
– Это почему вдруг? – не удержалась и рассмеялась она, – может, поясните, – какие такие девушки? А то мне как-то не совсем понятны ваши слова. Девушки они разные бывают, а меня вы к каким относите?
От этого ее вопроса Менделеев окончательно запутался. Глянул на Василия, стоявшего позади его, ожидая поддержки, но тот лишь весело улыбался и слегка подмигнул Ивану Павловичу, как бы предлагая поучаствовать в их игре.
– Ой, не знаю, что и ответить, вы меня окончательно смутили и ввели в полное помешательство мыслей и сознания, – отмахнулся он, боясь как бы опять не наговорить каких нелепостей, за которые потом самому же придется краснеть.
– Тогда садитесь в экипаж, поедем за город, там поговорим обо всем, – предложила Мария.
Ивану Павловичу не оставалось ничего другого, как послушаться, и он покорно занял место подле девушки. Заскочивший следом за ним Василий, уселся напротив и крикнул кучеру, чтобы тот ехал к Ивановскому монастырю.
Дорога местами подсохла, но встречались огромные лужи, которые они преодолевали с громким хлюпаньем рассекавших мутную воду колес. К тому же от конских копыт летели комья грязи, от которых приходилось уворачиваться, и Иван Павлович, словно щитом, загородил свое лицо портфелем, а Маша раскрыла зонтик и каждый раз громко смеялась, когда в него попадал ком грязи. Лишь Василий, сидевший за спиной кучера, подняв воротник своей гимназической шинели, смотрел на них с улыбкой, не произнося ни слова. Наконец пошла более-менее исправная дорога и Маша со вздохом закрыла зонтик, стряхнула с себя водяные брызги и попыталась помочь Ивану Павловичу. Но он остановил ее движением руки и расправился с комками грязи самостоятельно.
Вскоре они достигли спуска с горы к монастырской обители и где-то под ними, внизу заблистали позолоченные церковные купола. Иван Павлович от неожиданности едва ли ни шепотом произнес:
– Признаюсь честно, я подобной красоты еще не встречал. Это кто же догадался вот так разместить монастырь внизу горы? Прежде все монастыри, что мне встречать приходилось, обычно на горке стояли, а тут вдруг… Нет, я просто слов не нахожу…
– Да, – согласился с ним Василий, – красота неописуемая, потому сюда и отправились. А воздух-то какой! Нет, вы полной грудью вздохните, чтоб вкус его почувствовать.
– Никак река близко? Воздух здесь, словно с некой испаринкой, волглый…
– Точно подметили, река здесь как раз поблизости. Коль есть желание, то можем прямо к ней подъехать.
Услышавший его слова кучер Прохор закрутил головой и обронил:
– Никак не добраться нам туда, место топкое, застрянем, не приведи господь, а подмоги ждать неоткуда…
– Ладно, – примирительно откликнулся Василий, – там видно будет, решим ехать или нет.
Когда они спустились вниз с горы и подъехали почти вплотную к монастырским воротам, то Мария спросила:
– Зайдем внутрь или все же к реке проедем?
– А далеко до нее? – поинтересовался Менделеев.
– Да не особо, – не отрывая глаз от монастырских строений, отвечала Мария, – вода всем нужна, тем более что пустынники и рыбной ловлей промышляют. Только вот мало кто у нас в Сибири соглашается в монастырь пойти и служить там, вдали от всего мирского до конца дней своих.
– А что так-то? – удивился он.
– А вы у них спросите, – вступил в разговор Василий, – не хотят и все тут. Силком гнать нельзя, вера не велит, а желающих особо и нет. Не тот мужик нынче пошел, нежели раньше, – рассмеялся он. – Вот хотя бы в Аремзянке на нашей фабрике та же картина. Бабушка рассказывала, как раньше там народ работал. От зари и до зари. Не то, что сейчас. Кому на покос, другому в город, а третий вид делает, будто тяжко болен. Хотите, я вам по секрету скажу, в чем дело? Только без передачи, а то и сами в ослушники попадете, и мне вслед за вами по первое число достанется.
– Не верится как-то, будто есть на этот счет секрет какой, – недоверчиво возразил Менделеев, – то и мои родители отмечают, когда после выпуска их навестил. Худо стали крестьяне слушаться господ своих. Но мне интересно, в чем вы причину нашли?
– Причина простая и сведущему человеку вполне очевидная: власть поменялась, реформы провели разные, наша православная церковь не в почете стала при императорском дворе, масоны разные появились, либералы там и иной народец, что на Европу раскрыв рты смотрит. Поди, про Михаила Сперанского слыхали?
– Как не слыхать, самый близкий человек подле государя.
– Тогда должны знать, чего он напридумывал. А ведь государь его слушает, норовит поменять все, что дедами нашими заложено было. Вот отсюда и весь кавардак пошел…
– Как-то не верится, что крестьяне, среди которых и половины читать не могут, вдруг да о тех преобразованиях, как вы выразились, прознали.
– Да именно, что толком они ничего не знают и знать не хотят. Но в стране такая подвижка в умах сделалась, что только глухой да слепой ее не заметят. Просто так на свете ничего не случается, всему объяснение имеется.
– Простите, Василий, а вам откуда все эти тонкости известны? Сами додумались или подсказал кто?
– Кто тут что-то подсказать может, – вступила в разговор Мария, которая, как оказалось, внимательно прислушивалась к словам брата. – Вася наш газеты получает из Лондона, из Берлина. Зря что ли языкам учился? Оттуда и сведения. В наших газетах ничего такого не узнаешь.
– Почему не узнаешь, – не согласился Василий, – если умеешь между строк читать, да ум имеешь, то и в них найти можно все, что тебя интересует.
– Ничего на этот счет сказать не могу, – осторожно ответил Менделеев, слегка ошарашенный услышанным от своего же гимназиста, который к тому же был на добрый десяток лет моложе его, – но обещаю разобраться. А то, что перемены грядут, тут могу с вами согласиться.
– Не думайте, что я против того, как в той же Европе народ живет, но когда во Франции короля и его супругу головы лишили, тут стоит задуматься: а не дойдет ли сия зараза вскоре и до нашей земли.
– Вспомните Пугачева, когда полстраны под его знамена встала, – поддержал его Менделеев, – еще бы чуть и … не приведи господь, чтоб случиться могло…
– Вы только гляньте вокруг, – взмахнул руками Василий, – уж двести с лишком лет прошло, как русские люди тут селиться стали. И много ли осилили? Кой-какие деревеньки поставили, поля завели, покосы, чтоб с голоду ноги не протянуть и все на том. Мастеровых людей можно на пальцах пересчитать, а все больше рыбаки да охотники. Вот наши предки и салотопный промысел начали, стекольную фабрику основали, а потом еще бумажное производство под себя взяли. И что получили взамен? Вы у нас бывали, все наше богатство глазом видели. Велико ли оно?
– И почему так? – удивился Менделеев. – Маша мне говорила, что и журнал, который печатали, никакого прибытку не дал. Странно как-то… Не должно такого быть, мне вот почему-то думается…
– Правильно думается, – усмехнулся Василий, – народ наш к простоте привык, одну рубаху да порты к ней имеет и ладно. А начальственным людям и подавно не до того. Отсидел день в управе или еще где и айда домой поскорее. Нет, не скоро до Сибири дойдут все новшества, что в той же распроклятой Европе давно введены. И никого в том винить не собираюсь, поскольку сам не знаю, где она правда и как положение наше выправить. Потому и в столицу хочу попасть, может там добрые люди чего подскажут…
– Да, куда взгляд не кинь, кругом дел столько, каждому на всю жизнь хватит, а еще детям и внукам достанется. Отхватили мы себе землицы, как говорится, не по чину. Хотя, если честно сказать, то в моей родной Тверской губернии все тоже самое, ничуть не лучше, нежели здесь, в Сибири, – вздохнул Менделеев. – Вот мы начали о монастырях говорить, так ведь и у меня на родине тоже монастыри полупустые стоят. Не все правда. Говорят, что до указа императрицы Екатерины, когда у большинства монастырей почти всю землю и другие угодья отобрали, совсем иное дело было.
– Так что решим? – перебила их Мария, которой видно стали скучны ни к чему не ведущие рассуждения, тем более что Прохор остановил экипаж у монастырских ворот и ехать дальше не спешил. – Зайдем внутрь монастыря или дальше поедем? Чего зря время терять…
– Я бы не отказался на Иртыш вблизи глянуть. Тем более говорят, что лед совсем недавно прошел, – высказал свое мнение Иван Павлович.
– Верно, – согласился Василий, – так оно и есть, чистая река, уже разлив начался, все кругом затопленным стоит.
– Это как же так? – вновь удивился Менделеев. – У нас тоже реки по весне из берегов выходят, но ненадолго. А как тут в Сибири, то мне непонятно.
– Увидите скоро все своими глазами. – И Василий крикнул кучеру, чтобы тот без остановок ехал дальше.
– Боюсь, барин, застрянем, дорога больно топкая, – вновь стал канючить он, делая это как-то лениво, даже не поворачивая головы. По всему было видно, что ехать дальше по какой-то причине ему просто не очень хотелось. Может, потому, что рядом был монастырь, где любому путнику всегда рады, принимают всех, ставят угощение, поят квасом, а могут и сбитень подать. Да и тепло внутри, то не на облучке сидеть открытым всем ветрам.
– Как топкое место окажется, там и встанем, а мы дальше пешком пройдем, – решительно пресекая всяческие пререкания, твердо заявил Василий.
Прохору ничего не оставалось, как подхлестнуть коня и по узкой, извилистой дорожке ехать в сторону видневшейся вдалеке неспокойной реке. Вскоре им действительно пришлось остановиться. Оставив кучера присматривать за конем и экипажем, все трое двинулись по щиколотки в жидкой грязи, обходя большие с мутной водой лужи, возникшие после недавно растаявшего снега.
До речного берега они добрались на удивление быстро, хотя и промочили ноги, в наиболее топких местах, однако ни один не пожаловался, не предложил повернуть обратно. Зато теперь они могли вволю любоваться могучей рекой, разлившейся столь широко, что с трудом можно было определить, где находится противоположный берег. При этом речной водой были затоплены прибрежные кустарники и все пологие места. Серое небо мало чем отличалось от такого же цвета воды, и кромка горизонта для мимолетного взгляда была совершенно неуловима, а потому казалось, что ты находишься в гигантском шаре с висящим над тобой куполом, отчего любой человек ощущал себя малой песчинкой, затерянной в глуби мироздания. И тут, на берегу великой реки, раскинувшей полог своих вод настолько далеко, что ты не можешь себе даже представить, где они заканчиваются каждый невольно начинал думать о боге, создавшем этот мир, и позволившим человеку самому выбирать, где ему жить, селиться, не вступая в конфликт с природой.
Так и хотелось спросить самого себя: а что ты в силах противопоставить силе стихии, словно предупреждающей тебя о бесполезности всех твоих трудов и деяний, если они творятся не во благо малой горстке людей, рассыпанной по необжитой земле, словно зерно по полю.
Но в то же время Ивану Павловичу, невольно ощутившему в себе избыток сил, хотелось закричать во все горло:
«Нет, река, зря пугаешь нас и пытаешься затопить все живое. Не дадимся, выстоим под твоей мощью, потому что мы люди и знаем, как бороться со стихией. Ты даже не подозреваешь, сколько сил таится в человеке, если он любит и готов добиться своего, чего бы это ему не стоило».