Дело о пропавшем ожерелье

— Значит, не они, — Калеб повернулся к нему. — Или они очень хитрые и ждут, пока мы уедем.

— Слишком рискованно, — Финч покачал головой. — Цыгане не любят связываться с полицией, повторюсь. Им незачем ждать. Если бы они взяли ожерелье — их бы уже давно не было в округе. — Он сделал паузу. — Значит, не цыгане.

Они спустились с холма, обогнули заросли сухого кустарника и вышли на дорогу, ведущую к соседнему дому. Тот стоял чуть поодаль — низкий, деревянный, с покосившимся крыльцом и заколоченными ставнями на двух окнах. Снег на крыше лежал неровно, кое-где проглядывала серая дранка. Дым из трубы поднимался прямо вверх — слабый, едва заметный.

Финч подошёл к двери и постучал. Три удара — коротких, ровных. За дверью послышалось шарканье, потом голос — грубый, хриплый:

— Кого там принесло?

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо — мужское, лет пятидесяти, с седой щетиной и настороженными глазами. Он оглядел Финча сверху донизу, потом перевёл взгляд на Калеба.

— Вы кто?

Финч вытащил из кармана визитку и протянул в щель.

— Август Финч. Частный детектив. А это мой коллега, констебль Морган, из городской полиции Филадельфии.

Мужчина взял визитку, повертел в пальцах, поднёс к глазам — щурился, видимо, без очков. Потом снова посмотрел на них, но уже с чуть меньшей подозрительностью.

— Полиция? — переспросил он мягче. — Что-то случилось?

— У ваших соседей пропала семейная реликвия, — вежливо объяснил Август. — Ожерелье. Большой ценности. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Мужчина задумался, почесав затылок под потёртой кепкой. Глаза его сузились.

— Та самая реликвия, что Фаррелл любит хвастаться? Ожерелье, вроде.

— Именно.

Мужчина хмыкнул, отступил от двери и снял цепочку.

— Неужто думаете, что мы его спёрли?

Финч ласково рассмеялся.

— Ни в коем случае! Просто проверяем все варианты. Ничего личного.

Мужчина помолчал, потом пожал плечами и шагнул в сторону, пропуская их.

— Ладно, заходите. Только осторожнее — порог высокий.

Внутри было темно, пахло печью, сухими травами и старым деревом. Комната оказалась небольшой, с низким потолком, закопчённой печью в углу и деревянным столом у стены. На столе стояли две глиняные кружки и тарелка с хлебом, накрытая тряпкой. На окнах — занавески из выцветшего ситца, сквозь которые пробивался тусклый свет.

Из кухни, шаркая, вышла женщина — пожилая, с морщинистым лицом и руками, покрытыми тёмными пятнами. Она несла поднос с чайником и ещё двумя кружками. Поставила на стол и кивнула гостям, не говоря ни слова.

— Садитесь, — мужчина махнул рукой на лавки вдоль стены. — Чайку попейте. Дорога-то неблизкая.

Финч сел на лавку, положив шляпу рядом. Калеб опустился рядом, сложив руки на коленях, оглядывая комнату — стены, пол, щели в половицах. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать.

Мужчина уселся в кресло — единственное в комнате, с продавленным сиденьем и ободранными подлокотниками. Прокашлялся, отхлебнул чаю из кружки, которую подала женщина, и только потом заговорил:

— Мы сами-то ограбленные, сэр. Потому и бежали сюда.

Финч взял кружку, поднёс к губам, но не пил — только держал, грея руки.

— Откуда вы?

Мужчина помялся, поставив кружку на колено.

— С Рид-стрит. Слыхали про такое место?

— Слышал, — Август кивнул. — В 1910-х там орудовали уличные банды. В основном подростки. От двенадцати до двадцати лет. «Рид-стритские волки», кажется? Или «Пятая улица»?

Мужчина оживился, наклонившись вперёд.

— Вот-вот. Они самые! Мы оттуда и ушли. Кое-как сумели вырваться. — Он провёл ладонью по лицу, словно устал от одних воспоминаний. — Живём бедно, тут и говорить нечего. Но хоть живы.

Финч отпил чай — горячий, с травами, чуть горьковатый, — и поставил кружку на стол.

— Вы говорили, что вас ограбили. Это было там, на Рид-стрит?

— Да. Налетели, перевернули всё. Забрали, что могли. Нам нечего было отдавать, так они и ушли. — Мужчина махнул рукой. — Но мы уехали. Кто их знает, что они там ещё задумают.

В этот момент из-за двери, ведущей, видимо, в другую комнату, раздались шаги. Лёгкие, быстрые. Дверь приоткрылась, и в проёме показался парень.

Лет пятнадцати, не больше. На голове — кепка-восьмиклинка, потёртая, с выцветшим козырьком. Пиджак — явно с чужого плеча, слишком широкий в плечах, с закатанными рукавами. Ботинки грубые, сбитые. На шее алел шейный платок. Парень держал в руках тарелку с дымящейся картошкой, поставил её перед мужчиной и только тогда поднял глаза на гостей.

Взгляд — настороженный, колючий. Он окинул Финча и Калеба быстрым движением глаз, отчего казалось, будто он их изучает, заодно оценивая.

Мужичок словно ожил и подался вперёд.

— А это мой младший, — представил он, кивая на парня. — Самуил. Старший в Лондоне сейчас, в тюрьме — за драку. А этот — кормилец наш.

Финч поднялся, протянув руку парню.

— Очень рад знакомству. Август Финч.

Самуил посмотрел на его руку, помедлил, затем пожал её — коротко, сухо. Ладонь у него была тёплой, но жёсткой, с мозолями на пальцах и у основания ладони.

— Вы работаете в порту? — спросил Финч, не отпуская руки — на мгновение задержал.

Парень нахмурился, грубо выдернув ладонь.

— Откуда знаете?

Август неторопливо сел обратно, взял кружку, отпил.

— Мозоли. У тех, кто чистит рыбу в порту, они выглядят именно так. Огрубевшая кожа на ладонях и пальцах. Следы от постоянного контакта с водой и солью.

Самуил спрятал руки в карманы. Губы сжал.

— Я один обеспечиваю семью, — сказал он глухо. — Отец болен, мать уже старая. Работаю, сколько могу.

— И в котором часу ты обычно встаёшь на работу? — поинтересовался Август, делая ещё один глоток чая. — В порту же рано начинают. Рыбу привозят затемно.

Самуил открыл рот, но отец опередил его, довольно хмыкнув:

— А он у нас молодец! Встаёт в четыре утра, сэр! В четыре! Представляете! Пешком идёт — почти час, а то и больше. Как часы, каждое утро, кроме воскресенья. И ни разу не опоздал! Я-то сам уже не могу, а он — держится. Кормилец!

Мужичок с нескрываемой гордостью посмотрел на парня. Самуил перевёл взгляд на отца, потом снова на Финча, и кивнул.

— В четыре, — подтвердил он. — Летом светлее, зимой — темно, но ничего. Привык.

Финч чуть заметно приподнял бровь, но промолчал — только поставил кружку на стол и посмотрел на парня внимательнее. Он ничего не сказал вслух — только перевёл взгляд на Калеба. Тот едва заметно качнул головой.

— Хорошо, — с уважением похвалил Финч. — Это тяжело. Ты молодец.

Самуил не ответил. Только переступил с ноги на ногу, и Калеб заметил, как он бросил взгляд на отца, потом на окно, потом снова на гостей.

Калеб откашлялся, подавшись вперёд.

— Скажи, Самуил, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно, — ты дружишь с Эдвардом? С сыном соседей?

Парень открыл рот, собираясь ответить, но в это время мужичок вдруг засмеялся — довольно, громко, хлопнув ладонью по столу.

— Ещё бы! Они не разлей вода, сэр! В этой деревне мало парней. Одни старики да бабы. Так что мальчишки держатся вместе. Самуил и Эдвард — лучшие друзья. Всюду вместе: на рыбалку, в лес, а иногда и в порт, когда Самуилу нужно помочь. Они вчера на рыбалку ходили — с утра пораньше, пока нет работы. Там, пройти вдоль забора, обогнуть дом и к заднему двору. Так что парни наши всегда заняты, не то что некоторые бездельники! Вот так-то!

Самуил чуть заметно дёрнул плечом — то ли кивнул, то ли просто поёжился.

— Да, — подтвердил он хрипловатым голосом. — Мы друзья. А что? В этом есть что-то плохое?

Калеб покачал головой, поднимая руки в примирительном жесте:

— Нет, что ты. Ничего плохого. Просто любопытно.

Финч снова отпил чай, поставил кружку на стол и поднялся. Калеб тоже встал.

— Спасибо за чай и гостеприимство, — улыбнулся Август, надевая шляпу. — Вы нам очень помогли.

Мужичок поднялся, протянул руку Финчу, потом Калебу.

— Если что ещё надо будет — заходите. Мы всегда рады помочь!

— Благодарю, — Финч кивнул и направился к двери.

Уходя, Калеб заметил, что на запястье Самуила виднеется тонкая красная царапина — свежая, словно от ветки или сучка. И на одежде — пара кусочков сухих листьев, застрявших в складках пиджака.

Они вышли на крыльцо. Калеб ступил на снег, подождал, пока Финч поравняется с ним, и только тогда спросил:

— Заметил?

— Что именно? — Финч поправил шляпу, не глядя на него.

— У парня на запястье — царапина. Свежая. И листья на пиджаке. — Калеб остановился, обернувшись на дом. — Ни у кого из них на одежде нет листьев, кроме Самуила. А у нас тут — ноябрь. Всё голое. Где он мог набраться листьев?

Август замер. Посмотрел на Калеба, потом на дом, потом на дорогу, уходящую к воротам Фаррелла.

— Ты прав, — согласился он медленно. — И царапина, и листья — они могли появиться только там, где есть что-то деревянное. Или, где он залезал куда-то. — Он помолчал, проводя пальцем по краю шляпы. — Он говорит, что встаёт в четыре утра. Идёт пешком почти час. Но одежда на нём чистая, без запаха рыбы. И на руках — только мозоли, без следов чешуи или крови. Странно. Очень странно для парня, который провёл несколько часов, разделывая рыбу.

Калеб присвистнул.

— Значит, он не был в порту сегодня. Был в другом месте, — он повернулся к Финчу. — Мы идём обратно?

— Идём, — Финч уже шагал к воротам, снег скрипел под ногами, с каждым шагом быстрее. — Но не к Фарреллам. Пока не к ним. Сначала проверим то, что в глаза бросается.