Сердце на двоих. Теория поцелуя

12

Я опоздал в институт, но, кажется, взамен получил гораздо больше.

Она необычная. Очень. Не удостоила меня даже взглядом. Лишь слегка приподняла уголки губ в дежурной улыбке. И это хорошо. Иначе бы я точно лишился дара речи, увидев снова ее глаза.

Задумчивая. Или даже немного растерянная. Словно не от мира сего. Выслушала мой заказ, кивнула и удалилась. Вернулась минут через пять, поставила передо мной чашку горячего шоколада. А на соседний столик отнесла мой американо. Опустив плечи, развернулась и поспешила удалиться. Молча.

Мужчина в костюме, оглядев свой напиток, поднял руку и, хотел было, громко возмутиться, но я поспешил его остановить:

– Вот ваш горячий шоколад. – Слышал, как он его заказывал. Взял свою чашку, подошел и поменял. – Перепутала просто девушка. – Объяснил ему. – Бывает.

Мужик недоверчиво уставился в кружку. Такой обмен его явно не устраивал, но возмущаться он не стал.

– Безобразие. – Просто проворчал себе под нос.

– Да. – Поддержал я, улыбаясь самому себе.

Безобразие. И еще какое. Черноволосое. Кареглазое. Тонкое и ладное безобразие со смуглой кожей и восхитительной улыбкой.

Только вот имени я ее так и не узнал. Бейджика на груди не было.

Отхлебнув обжигающе горячего кофе, я принялся сверлить глазами серую дверь в углу. Вот. Уже скоро. Оттуда появится она. И мое сердце снова затрепещет, как пойманный в кулак мотылек. А еще язык онемеет, дыхание собьется, и я буду чувствовать себя последним дураком, которого зачем-то лишили мозгов.

Вдруг в кармане зазвонил телефон. Я достал его, посмотрел на дисплей и поморщился. «Евгений Иванович». Несколько секунд раздумывал, отвечать ли, затем неохотно коснулся зеленой кнопки.

– Да. – Приложил аппарат к уху.

– Илья! – Голос отца звучал недовольно и раздраженно.

Ничего нового. Других оттенков его настроения мы почти и не знали.

– Да. – Повторил, не отрывая взгляда от заветной двери.

К тому, что он не здоровался, мы уже давно привыкли. Отеческим теплом он нас тоже не удостаивал, даже изредка.

– Буду дома часа через два. – Сообщил отец.

Зачем? Я даже усмехнулся. У него уже давно (а если быть точным уже месяца четыре) был свой дом.

– Ладно. – Тихо ответил ему.

– Вы будете? – Спросил он сурово.

– Хм…

Учеба. Тренировка. Ослепительно красивая и сногсшибательно милая девушка-официантка, в конце концов.

– Чтобы были оба. – Сказал отец безапелляционно. – У меня к вам серьезный разговор.

– Я…

– До связи.

И в трубке прозвучали гудки, а затем почти сразу же повисла оглушающая тишина.

– И тебе тоже до свидания. – Вздохнул я и убрал телефон в карман.

И тут меня будто током дернуло. Этот идиот, мой братец, разнес вчера половину дома! Еще и оставил в гараже угнанную тачку! А уборщица наведается к нам не раньше завтрашнего утра. Черт… Кирилл, наверняка, еще дрыхнет. И не берет трубку у отца, поэтому тот и звонит мне.

Вот же заноза! Сколько мне от него проблем…

Вскочил с места, не зная, как лучше поступить. Аромат горячего кофе в кружке еще поднимался вверх терпким паром, щекочущим ноздри. Ни девушки, ни моего заказа на горизонте не было видно. Невезуха!

Взгляд упал на салфетки, стоящие в специальной подставке на столе. Можно ведь написать. Но что? Свой номер? Я ж не девчонка. Оставлю ей какую-нибудь записку и деньги за свой несостоявшийся завтрак.

Быстро достав из внутреннего кармана куртки тетрадь, свернутую трубочкой, расправил ее и отсоединил шариковую ручку, прикрепленную к обложке. Быстро пролистав несколько блоков цветных страниц, остановился на бледно-розовых.

Нет. Какая же пошлость. Вот. Есть зеленые. Вполне серьезные, мужские. Но не романтичные. И подошли бы разве что для сухого официального письма, а я собирался написать…

Боже, что я несу? Еще и сам с собой разговариваю.

Надеюсь, мысли мои никто не слышит?

Вырвал лист желтого цвета. Написал. Свернул ромбиком. Сверху вывел: «Девушке без имени». Достал из кармана купюру, вложил одним краем в записку, другой край придавил блюдцем, на котором стояла чашка с кофе. И быстро покинул кафе.

Когда добрался до своего квартала, прошло уже добрых полчаса. Хотя и торопился, как мог. Быстро вошел через калитку во двор и направился к входной двери, но вдруг заметил, что гараж открыт. Внутри было пусто. И то хорошо.

– Илюха! – Приветствовал брат, заметив мое появление на пороге.

Он сидел на диване в спортивных штанах и черной толстовке с накинутым на голову капюшоном. Ноги на столе, сам вальяжно развалился и с довольным видом считал новенькие зеленые купюры.

– Привет, – бросив лишь мимолетный взгляд на пачку денег, я скинул куртку, швырнул ее на стол и оглядел гостиную.

Кругом остатки вчерашнего праздника: мятые пивные банки, целые батареи пустых бутылок, десятки окурков в хрустальной пепельнице. На стекле помадой выведено: «Соня». Рядом – номер телефона. Тоже помадой.

На подоконнике объедки бутербродов с икрой и несколько маленьких квадратиков из фольги – презервативы. На каминной полке кубок, полный шампанского, и на нем точно так же, как на окне, разводы из помады.

Даже несколько разных отпечатков губ. Красные, розовые, бордовые, черные. Фу.

Я лишь покачал головой.

Ну, его. Пусть убирает сам.

– Буди своего Тима. – Сказал я, поднимаясь вверх по лестнице. – Вдвоем вам будет веселее прибираться. Отец едет, будет здесь через час. – Обернулся и с удовольствием отметил, что Кирюха заметно напрягся. – И не забудь проветрить помещение. Воняет, будто помер кто.

Маленькая блондинка с идеальными зубами и аккуратным вздернутым кверху носиком вошла первой. Кирилл от противного звука цокающих по плитке каблучков даже на секунду зажмурился. Наверное, башка с похмелья загудела.

В руках у гостьи (точнее прямо на огромном животе) покоилась собачка. Маленькая, с выпученными глазками, в цветастом комбинезончике с рюшами. Если честно – просто мелкая злобная тварь, готовая при любом удобном случае вгрызться своими зубами тебе в руку.

Это я про собаку. Если что.

Хотя хозяйке тоже подходило – та тоже вцепилась в нашего отца мертвой хваткой. Вернее в его кошелек. Зубами. А отец так, был лишь неплохим к нему приложением.

– Каким образом, думаешь, она гадит? – Шепнул мне Кирилл.

– Кто? – Нахмурился, косясь на него исподлобья.

– Не Олеся же. – Заржал он беззвучно. – Я про псину. – Встал с дивана, готовясь приветствовать вошедших. – А если навалит прямо в комбинезон?

– М-да. – Протянул я, махнув рукой мачехе. – Привет.

– Приве-е-ет! – Тут же подхватил брат и распахнул объятия для беременной жены отца.

Ему почему-то всегда казалось, что проявление благосклонности к отцовской пассии прибавит ему дополнительных очков.

– Здравствуйте, мальчики! – Промурлыкала Олеся, спуская собаку с рук.

Она едва коснулась плеч Кирилла во время объятия. Похлопала. Типа. Конечно – ей ведь нужно было держать в целости и сохранности свой драгоценный живот. Наследника. Преемника. Будущего кормильца, который должен был обеспечить своим рождением ей дальнейшую безбедную жизнь. Потому и не стала особо прижиматься к нелюбимым сыновьям, претендовавшим на нехилую долю имущества, которое она уже считала своим.

Олеся чмокнула брата в обе щеки. Точно так же – не касаясь. И двинулась вперед, чтобы «облобызать» и меня.

– Как дела? – Спросила, склонив голову набок. – Скучали тут без нас? – И протянула ко мне руки.

О, боже.

Я встал, подошел к ней и неохотно коснулся ладонями плеч, как бы приобнимая. В нос ударил запах духов и дорогих сигарет. Интересно, папочка знает, что его благоверная травит будущего наследника дымом?

– Все нормально. – Ответил я, подавив зевоту. – Все как всегда.

– Расскажите-ка мамочке, как у вас с учебой? – Проворковала она, отстраняясь.

«Конечно. Ага. Мамочке. Старше нас всего на год», – подумал я про себя, а в ответ лишь натянуто улыбнулся.

И сразу же вспомнил, чем она всегда меня так раздражала.

– Я вчера взял первое место, – не смог не похвастаться Кирилл, усаживаясь задницей прямо на полированный стеклянный столик.

– Правда?! – Завизжала она, сжав кулачки. – Уиииии! Поздравляю!

И снова бросилась его обнимать и целовать в обе щеки своими накачанными губами. Я брезгливо поморщился, но брат, кажется, был доволен. Принялся в красках расписывать свою вчерашнюю «победу».

– Так. Парни. – Снова решив не тратить время на приветствия, едва появившись в гостиной, начал отец. – Быстро и по делу. – Не глядя на нас, он что-то нажал в смартфоне и приложил его к уху. – Я решил продать этот дом. Мы с Олесечкой подумали и пришли к выводу, что у нас в последнее время прибавилось ненужных расходов по его содержанию, а у меня сейчас в самом разгаре избирательная компания. К тому же соседи уже жаловались и не раз. Да и вам пора стать самостоятельнее и снять себе квартиру где-нибудь возле института. – Он подошел к зеркалу, привычным движением поправил густые брови и пригладил пальцем торчащий седоватый волосок на виске. Видимо, готовился к очередному выступлению или съемке. – Если все понятно, то давайте, приглядите себе жилье. На всё про всё у вас неделя. – Прокашлялся и плотнее прижал телефон к уху: – Да, Анатолий Ефремович, это Леманн. Доброго дня! – Это уже не нам.

Отец отвернулся и продолжил разговаривать, меряя шагами комнату.

Олеся виновато поджала губки. Но только на секунду. В следующее мгновение она уже, как ни в чем не бывало, любовалась свои красными, в тон обтягивающему платью, ногтями.

Кирилл заметно поник – задумался о чем-то.

Ну, и правильно. Пора бы поумнеть и взяться за голову. Его эра бездумной траты отцовских денег, похоже, только что неминуемо подошла к концу.

13

Не смогла сразу вспомнить, кто сидел за семнадцатым столиком. Вроде парень. Да. Высокий такой.

Исчез.

Я огляделась по сторонам, но не заметила никого похожего. Да и не помнила ладом, как он выглядел. Зато заказ отлично помнила. И он сейчас был у меня в руках. Сэндвич с курицей, от которого у меня едва ли не падали слюнки в тарелку. Блин. Точно ведь ушел! Вот мне теперь попадет…

Поставила заказанный им завтрак на стол и только тогда заметила торчащий из-под блюдца край купюры. Обошла столик и под пристальным вниманием плотного мужчины за соседним столиком достала банкноты. Их было гораздо больше, чем положено. Чаевые? Виталик говорил, что посетители здесь редко балуют их подобными жестами.

Значит, мне повезло.

Вдруг что-то маленькое, желтое упало к ногам. Бумажка. Убрав деньги в карман, я нагнулась. Подняла ее. Аккуратный, сложенный в несколько раз квадратик бумаги в клеточку. Один край оказался шероховатым, словно лист был наспех вырванным из тетради. Перевернула его.

«Девушке без имени» – было выведено синей ручкой сверху. Печатными буквами.

Покрутила меж пальцев яркий квадратик. Тот был таким ярким, аж светился, как солнышко. Имели ли я право разворачивать его? Было ли что-то написано внутри? Я не знала. И как еще могла узнать, если бы не открыла? А раз уж девушек без имени кроме меня здесь не было, отважно развернула бумагу.

«Привет»

Всего шесть букв. Одно слово.

Оригинально. Наверно, все же кто-то потерял здесь это послание, и предназначалось оно не мне.

– Девушка, долго еще ждать мой заказ? – Проворчал мужчина, продолжавший следить за каждым моим движением.

– Сейчас узнаю, простите. – Быстро убрала бумажку в карман, подхватила тарелки и, лавируя между столиками, понеслась на кухню.

– Ну, как? Жива? – Виталик закинул длинный ремень сумки на свое тощее плечо и, согнувшись под ее тяжестью, направился к двери.

– Ага. – Выдохнула я, двинувшись за ним следом.

После такого сумасшедшего дня в голове было настолько пусто, что я боялась, что меня подхватит ветер и унесет высоко в небеса. Словно всю жизнь из моего тела выжали, выпили все соки. Истощилась морально.

– А ты молодец. – Он открыл передо мной дверь и пропустил вперед.

– Почему? – Спросила я, остановившись на крыльце черного хода.

– Смелая. – Парень пожал плечами. Перекинул ремень сумки через голову. Так нести ее было легче. – Справилась, хотя было сложно. Я-то знаю.

Я лишь вымученно улыбнулась.

– Это точно. Не понимала, что происходит вокруг. Совершенно. Одним ухом слушала, как ты общаешься с людьми. Пыталась повторять какие-то фразы, но стыдно было, ужас.

– И вовсе не стыдно. – Виталик достал из-за уха сигарету, зажег ее и закурил. – Другие официантки вечно все путают, а ты ведь первый день всего. Втянешься еще.

Мне пришлось отойти. Я спустилась на пару ступеней вниз. Табачный дым инстинктивно ассоциировался у меня с отчимом. И с угрозой.

– Нет. Могло быть и лучше. – Мысль, что за моей спиной в тяжелом рюкзаке за спиной лежит съестное и немного денег приятно успокаивала.

– Не переживай. – Он затянулся и выпустил в сторону серый дымок. – Слушай, Юлик, а ты где живешь-то, вообще?

В горле пересохло.

Как сказать, что у меня нет дома? Что я здесь всего несколько суток, даже города не знаю и дальше нескольких кварталов от вокзала никогда не бывала?

– Здесь, недалеко. – Я нервно почесала щеку. – У меня дядя живет… возле вокзала.

– Ясно, – стряхнув пепел в урну, произнес парень. Спустился со ступенек. – Ну, тогда тебя не нужно провожать. Пойду на метро.

Он улыбнулся смущенно и растер носком ботинка пепел, упавший на асфальт.

– Хорошо. До завтра… – Кажется, я тоже зарделась.

– Пока.

И дружно двинулись в одну и ту же сторону. Замерли и вдруг расхохотались.

– Ты куда? – Спросила его.

– Я к переходу. – Виталик указал кивком головы вперед.

– А, понятно. Тогда мы сможем еще пару минут поболтать.

Серебристо-серые глаза моего спутника скользнули по моему лицу.

– С удовольствием.

Вечерний час-пик заполнил проезжую часть разномастными автомобилями. Пешеходная дорожка же была почти пуста, лишь вдалеке были видны десятки людей, стекающихся к переходу.

– Виталик, а… – я спрятала пальцы в карманах джинсов, – то, что мы с тобой взяли еды домой…

– Накажут ли нас за это? – Подсказал он.

– Да.

– Не накажут. – Усмехнулся парень. – Ведь никто не узнает об этом.

– Но ведь…

– Не беспокойся. Все так делают. – Его окурок полетел в ближайшую урну. – Видела бы ты, с какими сумками уходит домой Айваз! А иначе как? У него ж семеро по лавкам дома, а платят нам, сама видела, – мало. И зачем тогда оставшимся блюдам пропадать, правда?

– Наверное…

И все равно мне было как-то не по себе.

– А почему ты с дядей живешь? – Вдруг огорошил меня своим вопросом коллега.

– Э… – Я сглотнула от неожиданности. – У меня кроме него никого и нет.

– О… – Его лицо вытянулось. – Прости…

– Да ничего страшного.

– Давай лучше поговорим о погоде?

– Ха, – улыбнулась я, – ну, давай.

Когда мы с Виталиком разошлись каждый в свою сторону, я направилась дальше по улице. К «дому».

Ничего не выражающие лица спешащих прохожих. Шум машин. Огни витрин, набирающих свет, в начавшем темнеть пространстве каменных джунглей. Запахи. Терпкие нотки французских духов из приоткрытой двери парфюмерного магазина, обволакивающий и сладковатый аромат корицы возле булочной, горечь сизого дыма выхлопных труб многочисленных машин и запах прибитой пыли после мелкого вечернего дождя.

Все это причудливо переплеталось, создавая какую-то уникальную гармонию. Город жил. Дышал. Он пах деньгами: дорогими бутиками, отелями, дизайнерской обувью в стеклах витрин. Манил яркими красками, большими возможностями, звенел каблуками, рекламой из громкоговорителей, трелью дорогих смартфонов в карманах модных пиджаков. И одновременно вонял затхлостью старых подъездов, мусором из подворотен, бродячими животными с облезлыми хвостами и спящими бездомными в темных подворотнях.

Город был похож на муравейник. Суматошный, волнующийся, тесный. Город был светел, как чистый лист. Просторный, новый, диковинный. Хочешь – пиши в нем свою историю. Хочешь – просто стань запятой в истории чужой. Повезет – окажешься восклицательным знаком. Лишь бы не точкой. Она ведь слишком мала и незаметна на карте жизни. К тому же конечна.

А здесь… Здесь можно было начать новую жизнь. Чувствовать себя цельной, сильной, свободной. И просто наблюдать. Затеряться в толпе и одновременно быть ее центром. Остановиться и просто слушать этот шум, движение, питаться ими, осознавать себя их частью. Быть маленьким окошечком в огромном городе, который никогда не спит. Быть никем и всем одновременно.

А потом побежать. Нестись по этим улицам наугад быстрее ветра. Узнавать все новые и новые дороги. Видеть дома, дворы, людей. Все чужое. Незнакомое. Зато настоящее и живое. И потому рождающее необыкновенный трепет в душе.

Любовь к тому или иному городу рождается ведь именно из тех чувств, которые ты в нем испытал, а не из его внешней оболочки. Это место дало мне свободу. В минуту отчаяния подарило крышу над головой. Приютило, обогрело. Показало, каким уютным оно может быть.

Но местные жители… Надо признаться, они все здесь носили лица-маски, и этого трудно было не замечать. Люди словно знали, что их город – всего лишь притаившийся голодный монстр. Поэтому в толпе легко можно было отличить приезжих – взгляд широко распахнутых глаз, по сторонам, а не сквозь тебя, беспокойство и… восхищение. Неподдельное, какое бывает лишь у маленьких детей, совершающих свои первые открытия.

Чем больше город, тем сильнее в нем люди заморожены душевно. Защитная реакция такая. Иначе – не выжить. Безумный темп, все на бегу, и, чтобы не реагировать на внешние раздражители, они будто надевали на себя коробки из-под холодильника. И вот десятки тысяч таких коробок шли друг другу навстречу, ехали в метро, убивали время в душных офисах. Даже спали они все в коробках.

Наверное, в такой защитной оболочке людям удобнее жить. Да что уж там – даже нырять в виртуальный мир экрана мобильника удобнее. Полный отрыв от реальности. Иначе, этот город, кажущийся таким гостеприимным, непременно сожрет тебя заживо. Вывернет наизнанку и поставит на колени перед одиночеством, которое ты так старательно игнорировал.

Наверное, поэтому жители мегаполиса не смотрят ему в лицо: они, как обтесанные водой гладкие камешки. Приспособившиеся, но не сломленные. По крайней мере, не знающие о том, что этот мир уже наступил им на горло мягкой беспощадной лапой и медленно вытягивает остатки жизни.

Большой город – лучшее место для уединения.

Мой чердак – место, с которого открывались самые красивые виды.

И я мечтала поскорее добраться до него, чтобы надеть наушники и, погрузившись в мир музыки, приникнуть носом к прохладному стеклу окна.

А за ним…

Самые высокие здания, самые ветхие трущобы. Самые яркие звезды, самая серая пыль на крышах. Самые влиятельные люди и самые порочные. Сильные и слабые. Благородные и жестокие. Богатые и бедные. Миллионы жителей, смотрящих только лишь себе под ноги. И единицы тех, кто все еще замечал небо надо головой.