Тайны Реннвинда. Поцелуй ночи

Пролог

Иногда сны сбываются.

Иногда сны больше, чем просто сны.

Любовь и страх – два самых сильных истинных чувства во всей Вселенной. Мощные энергии, руководящие всем на свете. Всё подчинено только им.

Любовь – величайшая из пыток. Теперь я знаю об этом всё. Или почти всё. Постичь её полностью, познать всю глубину этого чувства дано не каждому. И не сразу. Любовь будет кромсать вас на части понемногу, станет истязать вас постепенно, будет точить, как вода камень – годами, пока не разрушит до конца.

А страх… Страх это то, что я испытываю сейчас, глядя на поверженного у моих ног. Глядя на того, кого люблю.

Увы, теперь мне известно, что такое вырвать сердце из груди – в прямом смысле.

Дрожащими руками я касаюсь зияющей раны на его теле и понимаю: это конец. Несмотря на очевидное, всё же наклоняюсь ниже в надежде услышать его дыхание. Тишина. Мои глаза обжигают горячие слёзы.

– Когда-нибудь ты простишь. – Шепчу я. – Я не могла поступить по-другому. Когда-нибудь ты меня простишь.

Глава 1

– Трасса самоубийц. – Поясняет водитель, когда все пассажиры приникают к окнам. – Так её называют.

Узкая горная дорога петляет, и в свете полной луны мы наблюдаем, как дрожит пламя сотен свечей, хаотично расставленных среди букетов цветов прямо на земле. По салону автобуса проносится гул шепотков. Зрелище шокирует меня не меньше остальных, но я спешу отстраниться от холодного стекла и закрыть глаза.

Сколько же людей здесь погибло по собственной глупости, неосторожности и по велению злого рока? Десятки? А, может, сотни – по количеству зажженных огоньков?

Дорога убаюкивает, но у меня не получается уснуть. Ничего удивительного – моё расстройство сна находится в очередной стадии обострения.

Обычно тетя Ингрид быстро приводит меня в форму своими снадобьями, но сейчас ее рядом нет. Если уж говорить правду и называть вещи своими именами, то стоит признаться: я сбежала. А если уж быть честной до конца, то никакая она мне не тетя. Но сути дела это не меняет: Ингрид Свенссон – единственный близкий мне человек и мой официальный опекун.

Так что, да: я поступила с ней не самым лучшим образом, сбежав из дома, но в конечном итоге это ради ее же блага. По крайней мере, я утешаю себя именно этим.

Позвольте объяснить, что к чему.

Ингрид – лучшая подруга моей мамы Карин, которой не посчастливилось умереть во время моего появления на свет. Тетя могла сдать меня в приют или бросить на произвол судьбы, но поступила иначе. Все эти годы она воспитывала меня как собственную дочь: с момента рождения и до сегодняшнего дня, а, значит, почти восемнадцать лет.

Ингрид заботилась обо мне, дала мне прекрасное воспитание и неплохое образование, она посвятила мне себя всю, и по той же причине не обзавелась собственной семьей и до сих пор не устроила личную жизнь.

Тетя любила меня, но теперь я острее, чем когда-либо, чувствовала, что обременяю ее. За ней ходили толпы ухажеров, но всякий раз она отвергала их одного за другим – и в этом была моя вина. Красивая и веселая тридцатишестилетняя женщина должна была вспомнить о том, что воспитывать чужого ребенка не единственное ее предназначение, она должна была подумать, наконец, о себе. Поэтому я ушла.

А еще потому, что в один прекрасный день узнала о том, что у меня есть бабушка. Вернее, была. Все это время она жила в Реннвинде.

Мне стало известно об этом, только когда нам по почте пришли бумаги: сообщение о смерти и бумаги на ее дом. Мы с Ингрид долго спорили, что делать с наследством, но так и не пришли к общему мнению. И как только тетя уехала в очередной поход за дикоросами, я разузнала в сети все о Реннвинде, затем собрала чемодан, взяла ключи от бабушкиного дома и ушла.

Я оставила ей записку.

Просто чертову записку на столе!

Знаю. Вряд ли, так прощаются с тем, кто посвятил тебе восемнадцать своих лучших лет, но в тот момент решение уехать в родной город матери казалось мне единственно верным. Теперь же я буквально изнывала от чувства вины, утешая себя сомнительным фактом того, что тетя без меня, наконец-то, сможет начать новую жизнь.

«Добро пожаловать в Реннвинд» – гласит табличка.

Я выпрямляюсь в кресле и вновь припадаю к окну. Если бы автобус не сломался по дороге, мы не проторчали бы четыре часа на трассе, ожидая техпомощь, и не въехали бы в город затемно. Но, видимо, была какая-то высшая необходимость в том, чтобы Реннвинд впервые предстал передо мной именно таким – темным, туманным, зловещим.

Как бы он ни выглядел, я радуюсь тому, что приехала сюда. Именно в этот город тянулись все ниточки истории под названием «Рождение Линнеи Остлунд». Потому что только здесь я могу найти ответ на вопрос, почему беременная Карин Остлунд, моя мать, бежала отсюда много лет назад. А главное, почему? И от кого? И именно в Реннвинде живет мой единственный ближайший родственник – мой отец. Кто он такой, мне еще предстоит выяснить.

Автобус проносится мимо кладбища и стоящей поодаль старой каменной церкви. Деревья в свете луны изо всех сил вытягивают свои сухие ветви, точно тянутся ко мне крючковатыми пальцами, а с макушки могучей ели вдруг срывается и взмывает вверх, растворяясь в густоватом сером тумане ночи, большой черный ворон.

Я инстинктивно ежусь и касаюсь кончиками пальцев кулона, висящего на шее. Когда-то он принадлежал моей матери, и поэтому особенно мне дорог.

– Через минуту будем на месте. – Сообщает водитель.

Все начинают суетиться: одеваются, застегивают куртки, подтягивают к себе сумки и вешают на плечи рюкзаки. Пассажиров всего семеро, включая меня, но этого хватает, чтобы я не ощущала беспокойства от того, что мне придётся очутиться на пустынной городской улице в полночь.

Напрасно.

В следующее же мгновение на улицах Реннвинда начинают мелькать витрины мелких магазинчиков, зрачки светофоров, косые лучи фонарей, и тут и там пляшут искры костров и языки факелов.

– Праздник в честь прихода весны. – Говорит кто-то из пассажиров.

И как я могла забыть!

В эту ночь по всей стране отмечают этот жуткий праздник. Люди вытаскивают все старье из дома, чтобы сжечь его на городских площадях под завывание дудок и радостное улюлюканье жителей. Судя по всему, местные тоже почитают эту традицию: тут и там гуляет молодежь в причудливых масках на лицах, с факелами и выпивкой в руках, а на площади уже высится огромный костер, кажущийся в темноте огромным оранжевым столпом, поднимающимся к небесам.

– Ну и жуть. – Радостно шепчет женщина, придвигаясь к выходу.

Автобус ухает и замирает у края дороги. Пассажиры торопливо тянутся к выходу. Еще раз проверив в кармане наличие бумажки с адресом, я поднимаюсь с сидения, беру сумку и следую за ними.

– Всего хорошего. – Улыбается мне водитель.

Я улыбаюсь ему в ответ, еще не зная, что ничего хорошего меня здесь не ждет.

Едва мы оказываемся на остановке, пассажиры автобуса бросаются в разные стороны. Я остаюсь стоять одна, кутаясь от ветра в воротник и судорожно вдыхая влажный ночной воздух. Там, где гремит музыка, и мелькают огни костра, больше шансов найти того, кто подскажет мне дорогу, поэтому, вздохнув, я опрокидываю сумку на колесики и тащу за собой.

Через пару минут меня поглощает толпа кричащих и танцующих на площади людей. Многие из тех, кто моложе, обливается вином, хихикает или громко кричит. Традиция носить устрашающие белые маски с уродливыми, нарисованными на них рожицами на День Весны и крики, призванные отпугнуть злых духов, для меня не в новинку. Но в этот раз я одна в незнакомом городе. И всякий раз, когда кто-то напрыгивает на меня с разбега или близко наклоняется к лицу и кричит, по моей спине проносятся мурашки.

Шарахнувшись в очередной раз от одного из жителей, который вдруг начинает мычать, словно корова, я решаю отойти на безопасное расстояние от толпы.

– Ты ее напугал, Улле! – Звонко смеется девушка, оттаскивая его от меня.

– А тебе что, совсем не страшно? У-у-у! – Продолжает мычать он, протягивая к ней руки.

Я отхожу на достаточное расстояние и иду по дорожке, вдоль которой стоят деревянные скамейки с изящным каменным основанием. Позади этих скамеек стеной возвышается черный лес. Здесь тише, и не слепят языки костра, но сердце продолжает стучать, словно бешеное. Не в силах его унять, я останавливаюсь прямо посреди дороги.

– Тоже не в восторге от всей этой вакханалии? – Вдруг усмехается какой-то голос.

Я резко оборачиваюсь на звук.

– Ну, в смысле… – Это девушка. Странное лоскутное вязанное платье, массивные кроссовки с полосатыми гетрами, немыслимое количество бус, веревок, украшений на шее, фенечек на руках, и даже кольцо в губе. Пальцем она очерчивает круг возле своего смуглого лица. – Ты тоже без маски. Не по душе этот «праздник»? – Девица ставит в воздухе воображаемые кавычки.

Цыганка?

Я оглядываюсь по сторонам.

Тихо, темно, пустынно.

Я с детства привыкла относиться к представителям этого народа, так скажем, с небольшими предосторожностями. Всю историю помню смутно, в памяти осталась лишь атмосфера парка аттракционов и взгляд той черноволосой женщины, которая подошла ко мне и крепко схватила за руку, стоило тете Ингрид отлучиться лишь на минутку за билетами на карусель.

– Как интересно. – Пробормотала тогда она.

И я испуганно выдернула свою пухлую ручку из ее шершавой руки.

– Про таких, как ты, – сказала женщина, бледнея, – мне все известно. Тебя убьет любовь. – Она попятилась. – Убьет!

– Убирайся отсюда! – Выкрикнула ей в лицо подоспевшая вовремя тетя Ингрид. Она присела на корточки и стала меня осматривать. – Она трогала тебя? Что эта женщина сказала?

– Если хочешь жить, убей его сама! – Прокаркала цыганка и скрылась в толпе.

Случай быстро забылся, но эти слова засели глубоко в моей душе.

«Тебя убьет любовь» – что это означало? Книги о любви, которые я таскала из библиотеки Ингрид, твердили, что любовь ранит, причиняет боль, терзает и прочее-прочее-прочее. Знакомясь с их содержанием, я примерно догадывалась, чего следует ожидать в будущем, если не повезет влюбиться в кого-то. Но убивающая любовь – это звучало действительно пугающе. Может, именно поэтому и запомнилось?

– Ты чего? – Девчонка наклоняется вперед и машет перед моим лицом руками. – Зависла?

– Я… – Мне приходится прочистить горло. – Я… нет. Простите.

– Неместная? – Хмурится она, разглядывая мою сумку. – Все валят отсюда. Не понимаю, что может заставить человека по доброй воле приехать в забытый богом город дождя и ветра?

– Вы не подскажете, как мне найти этот адрес? – Спохватившись, я протягиваю ей листок.

Девчонка сует бумажку под тусклый свет фонаря.

– Как интересно. – Ухмыляется она. «Опять эти слова». И заметив, как я напряглась, тут же отмахивается. – Дальше по дороге. До конца, не ошибешься.

– Спасибо. – Выхватив бумажку, я спешу прочь.

Ветер завывает в вершинах сосен, по дороге стелется туман. Близость леса заставляет меня испытывать почти первобытный ужас и напряженно вглядываться в зияющую меж могучих стволов темноту.

Постепенно мостовая сменяется асфальтом, дорожка становится ровной, сумка перестает подскакивать, и колесики больше не дребезжат, но тишина вокруг и отголоски звуков с площади кажутся от этого лишь более зловещими. Наконец, я вижу, как вдали уже маячат дома, и не удерживаюсь от того, чтобы ускорить шаг.

Как раз в этот момент рядом со мной раздаются тихие голоса.

– Послушай меня. – Настойчиво говорит мужской голос.

Я останавливаюсь и смотрю на них.

– Отвали уже! – Взвизгивает девица в ярко-желтом платье и красных туфлях.

Она стоит в паре метров от меня, привалившись спиной к дереву, а парень возвышается над ней – высокий, широкоплечий. Свет фонаря едва касается спины незнакомца, но у меня, все же, получается разглядеть пугающий рваный шрам на его шее.

– Если хочешь жить… – он осекается, перехватив ее взгляд, и резко оборачивается.

Я перестаю дышать. На лицах обоих – устрашающие маски.

– П-простите… – Бормочу я, вцепившись в ручку сумки.

И уже собираюсь продолжить путь, как мне вдруг мерещится, что глаза незнакомца ярко вспыхивают желтым в темноте и проходятся по мне дикой, неконтролируемой яростью.

– Простите. – Повторяю я и бросаюсь дальше по дороге.

Было ли свечение его глаз плодом моего воображения, или от них отразился свет фонаря, мне разбираться не хочется. Я, что было сил, несусь вдоль по улице.

Нужный адрес, как и обещала девчонка, оказывается в самом конце. Двухэтажный аккуратный домишко со старомодными занавесками на темных окнах, низенький заборчик и пришедший в запустение газон. Довольно милое и приятное жилище, надо заметить.

Отдышавшись, я нерешительно ступаю на крыльцо, втаскиваю за собой сумку, достаю из кармана ключ и дрожащей рукой вставляю в замочную скважину. Поворот, еще поворот – он подходит. Мое сердце пускается вскачь. Я выдыхаю, и с тихим скрипом передо мной отворяется дверь в неизвестность.

Глава 2

Дом встречает меня прохладой и витающей в воздухе затхлостью. Я нащупываю выключатель, давлю на клавишу, и пространство коридора заполняется густым, темно-желтым светом.

Обстановка, прямо скажем, небогатая.

Я запираю дверь на засов, оставляю сумку, прохожу в гостиную и включаю свет. У стены стоит старомодный диван, низкий журнальный столик, у окна – кресло-качалка. Горшечные растения на подоконнике и настенной полке давно высохли, и пол покрыт черной шелухой ссохшихся листьев. На всех видимых поверхностях темнеет пыль, упаковки с сердечными лекарствами и потрепанный томик стихов тоже покрыты толстым ее слоем.

У меня щемит в груди, едва я замечаю фотографию на каминной полке. На снимке моя мать – примерно в том же возрасте, в котором я нахожусь сейчас. Она улыбается, и на ее щеках искрятся россыпи озорных веснушек. Глаза мамы лучатся светом, а длинные черные волосы ласково обнимают плечи. Она кажется счастливой и совсем юной. Ее лицо – будто мое отражение в зеркале, такое же живое.

Хотелось бы и мне однажды увидеть его перед собой, сосчитать все ее морщинки, погладить эти мягкие волосы… Но, увы, чудес не бывает.

Я замираю, глядя на кресло-качалку.

Оно стоит так, чтобы, сидя, можно было смотреть на эту фотографию. Но почему же бабушка, которая так сильно тосковала по дочери, что постоянно держала в поле зрения ее портрет, не захотела познакомиться со своей внучкой? Узнав об этом, я представила бабушку злой, непримиримой и жестокой женщиной, но теперь, глядя на снимок на камине, не знаю, что и думать.

– Что это?

Обнаружив на столике в спальне Ингрид бумаги, я потребовала ответов.

Уставившись на пакет в моей руке и осознав неминуемое, тетя вздохнула и тяжело опустилась на стул.

– Кто такая Вильма Остлунд, и почему у нее моя фамилия? – Я швырнула бумаги на стол.

– Нея… – Пробормотала Ингрид, неумело пряча взгляд.

– Что ты скрываешь от меня?

За пять минут до прихода тети я успела пролистать эту кипу документов, и все, что я поняла – это то, что какая-то Вильма Остлунд отошла в мир иной, и ее имущество, конкретно – двухэтажный дом в городе Реннвинд, цельно и безраздельно перешел единственному наследнику – Карин Остлунд.

– Я собиралась с духом. Не знала, как лучше тебе сказать. – Ингрид заломила пальцы.

– Кто такая Вильма?

– Твоя бабушка.

– У меня есть бабушка?!

– Была. – Она пожала плечами. – Умерла несколько месяцев назад.

– И я узнаю об этом только сейчас?!

– Прости. – Тетя потянулась ко мне, хотела погладить по плечу, но я резко вырвалась.

– Чего еще я не знаю?!

Мой мир переворачивался с ног на голову, и мне срочно нужны были ответы.

– Это сложно, детка.

– Сложно? – Я задыхалась от возмущения. – Сложно?! Что может быть легче, чем сказать мне, что у меня есть бабушка?! Или я не должна была узнать об этом никогда? Почему?

Ингрид облизала полные губы.

– Карин не просто уехала в другой город. – Вымолвила тетя. – Восемнадцать лет назад она буквально бежала из Реннвинда – из-за Вильмы. Твоя бабушка… она ведь была весьма старомодна, и вряд ли бы приняла дитя, рожденное вне брака. Зная, что мать придет в ужас от известия о беременности, Карин поспешила уехать, оставив лишь записку, в которой сообщала о том, что отправляется во Флодбергский Университет, который принял ее на учебу.

– Моя мать умерла! – Не выдерживаю я. – Бабушка ведь знала о моем существовании, да?!

Ингрид нехотя кивнула. Похоже, было что-то, о чем она боялась мне сообщить.

– Тогда почему ты не давала мне видеться с ней?!

– Она… – Тетя виновато посмотрела на меня и закусила губу. – Она… Прости, детка, я не знаю, как такое сказать, у меня просто не поворачивается язык.

– Что?

– Вильма отказалась от опекунства и…

У меня оборвалось дыхание, но я все же выдавила:

– И?

– И сколько я не уговаривала ее, она всякий раз отказывалась от контакта с тобой. – Ингрид подошла и несмело взяла меня за руку. Ее ладонь сжала мои дрожащие, холодные пальцы. – Я приглашала ее в Флодберг, предлагала приехать самой и даже отправляла однажды твое фото – думала, может, хоть это тронет ее сердце. – Тетя обняла меня и прижала к груди. – Мне очень жаль, Нея. И очень стыдно за нее. Я не знаю, почему Вильма поступила именно так.

– Может, это из-за моего отца? – Я отстранилась и посмотрела на нее. – Ты ведь знаешь, кто он? Кем он был? Он жив? Он ведь еще молодой, как ты. Или…?

Ингрид потянула носом воздух, а затем медленно выдохнула.

– Мы же говорили об этом, детка.

– Да-да, я помню: мама никогда об этом тебе не рассказывала. Ты не знаешь, кто мой отец.

– Прости. – Кивнула она.

– Но вы же были лучшими подругами!

– Карин унесла эту тайну с собой в могилу. – Сказала тетя.

Это была явная ложь.

Ингрид никогда мне не скажет, кто мой отец. Интересно, почему?

– Разве это так важно? – Улыбнулась она, пытаясь успокоить меня.

– Получается, что я совсем одна. – Прошептала я.

– Одна? – Тетя ущипнула меня за плечо. – А как же я?

– Прости. – Я бросилась ей на шею и обняла. – Ты единственная, кто меня не бросил. Ты столько делаешь для меня…

– Ну же, ну же, полно, детка. Не плачь. – Ингрид погладила меня по спине.

– А что мы теперь будем делать с домом? – Оживилась я, размыкая объятия. – Мамы нет, значит, он… наш? Разве тебе не надоело мыкаться по съемным квартирам? Нам же приходится переезжать каждые два года, как только кончается контракт на аренду. Может, стоит обосноваться в Реннвинде, или как его там?

Ингрид явно растерялась.

– В Реннвинде? – Ее брови взметнулись вверх. – Ты, вообще, знаешь, что это за место?

– И что это за место?

– Забытый богом и окруженный с одной стороны лесами, а с другой горами городок. Настоящая глушь! Люди там живут старыми традициями, верят в силы природы и прочую чушь, а солнце в Реннвинде такой же частый гость, как снег на южном побережье!

– Там сыро и холодно? Да нет проблем! – Улыбнулась я. – Зато у нас будет свое жилище, разве не круто? Ты продаешь свои травы через интернет, рассылаешь их по почте, для тебя переезд не станет проблемой. К тому же, близость к природе только на руку – тебе не придется посвящать много времени дальним вылазкам за дикорастущими травами! И что еще лучше: ты можешь устроить во дворе собственный садик с лекарственными растениями! Поставим тебе теплицу, хочешь? Разве это не прекрасно, Ингрид?

Глядя в ее смятенное лицо, я вдруг поняла, что хочу лишь одного: приехать туда, где все начиналось для моей матери. Хочу увидеть дом бабушки и понять, кем она была, и чем жила. Я хочу найти своего отца, ведь он, возможно, даже не знает о моем существовании. А что, если он будет только рад тому, что у него появится дочь?

Наивное детское желание быть кому-то нужной в тот миг разрослось до такой степени, что могло бы двигать горы.

– Хорошо, но… – Ингрид пожала плечами. – Давай, ты сначала доучишься?

– Я могу доучиться прямо в Реннвинде! Там ведь есть школа?

– Есть, но… – Задумалась тетя, закусив губу.

– Что? – Уставилась я на нее.

– Не лучше ли тебе сначала… набраться сил? Здесь, в Флодберге, у тебя сильные преподаватели, отличная программа…

– Набраться сил? – Я не верила своим ушам. – Да что не так с этим Реннвиндом?!

Ингрид приложила пальцы к вискам и уткнулась взглядом в пол. Молчание длилось около минуты, затем она хрипло произнесла:

– Возвращение в Реннвинд – непростое решение для меня. – Тетя подняла на меня глаза. – Я уехала оттуда вместе с Карин потому, что мне нечего было оставлять в этом городишке. Моя мать погибла в нелепом пожаре за месяц до того, как мы с Карин покинули Реннвинд, и если мы поселимся в доме Вильмы, то обугленные головешки на окраине леса, оставшиеся от отчего дома, это то, что я буду видеть, всякий раз, подходя к окну.

– Ингрид, ты не говорила мне… – Я была ошеломлена.

– Это не просто, поэтому дай мне время. – Попросила она. – Мне нужно настроиться на этот переезд. Но, если ты хочешь, мы можем съездить в Реннвинд летом, как только оформим все необходимые документы на наследство.

– Хорошо. – Вздохнула я, обнимая ее и глядя на лежащие на столике рядом с документами ключи от дома Вильмы.

Возможно, мне не придется дожидаться лета.

Я вспоминаю этот разговор, сидя в кресле-качалке бабушки. Достаю телефон и проверяю, нет ли пропущенных от Ингрид. Разумеется, нет. Когда она уезжает за травами, на пару дней остается без связи. Лишь иногда от нее приходят сообщения, ответы на которые она получает от меня, когда оказывается на возвышенности, где устраивается на ночлег в охотничьем домике.

Я улыбаюсь, думая о тете. Если кто-то и мог заняться такой необычной деятельностью, как собирание, выращивание и продажа лекарственных трав, то только моя чудаковатая и безрассудная искательница приключений Ингрид. Моя мастерица звонко посмеяться и любительница попеть на кухне за приготовлением еды.

Ее хлопковые платья причудливых форм, летящая походка, длинные, разметавшиеся по плечам ярким золотом, светлые волосы – все это ассоциировалось у меня с легким весенним ветерком. Тетя и была такой: всегда веселой, позитивной, смешливой и внезапной, как вихрь. Иногда мне казалось, что взрослая в нашей семье именно я потому, что часто именно мне приходилось улаживать какие-то бытовые вопросы, пока никому не под силу было унять творческий пыл заводной Ингрид.

Окончив университет и проработав пару лет в офисе, она поняла, что такая работа не для нее. Так тетя стала гуру самопознания и начала изучать основы натуропатии. Самые яркие воспоминания из детства у меня о том, как мы путешествовали с одной лекции на другую, посещали семинары и фестивали различных мастеров, и как тетя, всегда бравшая меня с собой, с интересом внимала всему, что слышала.

Гипноз, медитация, лечебное голодание, йога, акупунктура, аюрведа, диета, фито- и флоротерапия, настои, отвары – вот все, чем были наполнены тогда наши будни. Количество растений на полках и подоконниках с каждым годом росло и вскоре достигало уже немыслимых масштабов. Представьте, как тяжело было переезжать и всякий раз таскать с места на место всю эту гору кашпо, вазонов и горшков с целебными растениями!

Хотя, признаюсь, нам было весело: я росла, не чувствуя себя одинокой, а тетя с удовольствием носилась по полям, собирая травы, составляя сборы на продажу, упаковывая их в коробки и пакеты и отдавая в доставку.

Она консультировала, помогала, лечила, вдохновляла сотни людей по всей стране, а я помогала ей и радовалась, что тетя черпает в этом необычном ремесле свое вдохновение.

Выглядела Ингрид точно сумасшедшая хиппи, да и общалась также – казалось, будто она опьянена жизнью и всем, что ее окружает. Может, это и собирало вокруг нее огромное количество последователей и поклонников, да и количество мужчин, желавших добиться ее расположения, с каждым годом только увеличивалось.

Единственное, с чем не могли справиться ее волшебные чаи из трав, это мои странные и пугающие сны. Они появились, когда мне было лет пятнадцать, и с тех пор приходили все чаще. Иногда я даже лунатила – ходила во сне, а на утро обнаруживала себя лежащей на полу в гостиной или сидящей за столом на кухне. Правда, в последнее время все изменилось: я познакомилась с бессоницей. Казалось, организм изо всех сил стал противиться расслаблению и отходу ко сну.

Целебные чаи тети обычно помогали проспать до утра, но в дополнение к ним я вынуждена была изматывать себя вечерними и утренними пробежками. Эти странные сны наводили на меня ужас, но их отсутствие – оно напрочь лишало сил. Так что выхода у меня не было.