Заставь меня влюбиться. Влюбляться лучше всего под музыку

– Сумасшедшая! – Закипая, бросил он. – Ты не шутишь?

– Нет.

– Маша…

– Не шучу!

– Вот черт! Не верю, что соглашаюсь на это!

С важным видом я проследовала мимо него к раковине. Включила воду, не забыв искоса взглянуть на Аньку. Та стояла, прислонившись к стене в полнейшем шоке, не способная даже захлопнуть свой рот, открытый от удивления.

Я взяла мыльницу и с ехидной ухмылочкой протянула ему:

– Представь, что ты простой парень, который пытается заработать себе на жизнь. На новые кроссовки, например, или на ужин. Готова даже уступить тебе свою зарплату за смену. Наверняка, это будут первые заработанные тобой деньги, да?

– Много ты знаешь обо мне. – Нахмурился новенький, принимая мыло.

– И еще.

Он обернулся.

– Что?

– Дима, есть еще одно условие.

– Какое? – Спросил парень, усиленно шоркая пальцы густой пеной.

– Оно не сложное.

– Говори уже! – Он закатил глаза.

Нужно было, конечно, остановиться, но меня уже несло, как нашего охранника Петровича с полбутылки.

– Тетя Глаша сегодня порезала палец. – А дальше очень ласково, почти по-лисьи. – Посуду мыть некому…

– Ты хочешь, чтобы я и посуду мыл?! – Мыло выскользнуло из его рук, прокатилось по раковине и замерло в отверстии слива.

– Ты можешь отказаться. – Улыбнулась я. – Твое право. Но тогда я с тобой никуда не пойду.

– Вот стерва! – Бросил он и отвернулся, пытаясь выудить склизкий кусок.

– Я приду за тобой в восемь. – Я послала ему воздушный поцелуй и повесила сумку на плечо. – Удачно поработать.

Господи, как же не заржать?

Дима вытер руки полотенцем и уставился на меня. Ему было уже не так весело, как минуту назад:

– Не верю, что это происходит…

Под нашими пристальными взглядами он повертел в руках фартук, завязал узлом на спине и подошел к столу. Брови, сведенные на лбу в упрямую галочку, никак не хотели возвращаться в прежнее положение. Пусть сердится сам на себя, раз уж подписался…

Дверь в кабинет управляющего внезапно открылась, и оттуда выпорхнула наша Геннадьевна. Женщине хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию и остановиться на полпути. Реакция была написана на ее лице: ужас, смешанный с изумлением и тревогой.

У меня засосало под ложечкой.

– Дима? – Она развела руками, чуть не выронив стопку бумаг. – Димочка?! К-какими судьбами? Ой, а что это ты?..

И непонимающе уставилась на фартук, повязанный у него на груди. Вот блин. Похоже, она знала татуированного лично.

– Здравствуйте, Людмила Геннадьевна. – Как ни в чем не бывало, улыбнулся новенький. – Да все нормально, вот поступил к вам на стажировку на один день.

Я медленно попятилась к выходу. Если бы можно было впасть в кому по желанию, так бы сейчас и сделала. Солнцева испуганно прикусила палец и наморщила лоб.

– Дима, а это… папа так захотел? – Тщательно подбирая слова, спросила управляющая.

– Нет, это… моя девушка. – Злобно зыркнул он на меня и расплылся в фальшивой улыбке перед женщиной. – Так захотела…

Та положила руку на грудь. Ей что, тоже становилось тяжело дышать? Сердечный приступ? Эх, не миновать скандала – чует моя пятая точка. Выпрут, как пить дать, выпрут. Еще и пинка под зад дадут.

– Я что-то ничего не понимаю… – Геннадьевна покачала головой, вопросительно глядя то на меня, то на Солнцеву. – Девочки?

– Людмила Геннадьевна, вы только не падайте. – Усмехнулась Анька. – Это наша Маша своими собственными руками хозяйского сынка припахать решила!

– К-как? – Начала заикаться женщина, переводя взгляд на меня. – Сурикова, что происходит?

Черт. Нужно было придумать ответ еще до того, как она начнет превращаться в девятиголовую гидру.

– Я… – Самое время умереть от сердечного приступа.

Вот сейчас – давай, организм, не подведи! Все будут вспоминать, какая Маша была хорошая. И никакой критики. Блин-блин! Ну…

– Все нормально, Людмила Геннадьевна, мне не трудно. – Это вступился за меня находчивый Дима. – У Маши голова разболелась, и я ее отпустил. Решил помочь вам, чтобы не создавать аврал с посетителями: все-таки, семейный бизнес, как-никак. – Он повертел в руках ложку и сунул обратно в соус. – Если понадобится в другое кафе нашей сети выйти, хорошего человека заменить, вы мне звоните. Я какой-то добрый стал в последнее время. Прямо со вчерашнего дня. Надо, думаю, начать добрые дела делать, и аж душа запела – вдохновение так и прет.

Закончив монолог, Дима глянул на меня угрожающе. Так будто собирался вытрясти из меня все долги и непременно сегодня же.

– Я… – вскинув руки, я так и не нашла, что сказать.

– Иди уже, Машуня, – качая головой, съязвил он, – иди, моя хорошая. Тебе полежать надо, отдохнуть. А мы справимся, – татуированный прищурился, явно намереваясь задушить меня при случае, – если что мне Аня поможет. Да, Аня?

Солнцева кивнула, стараясь не заржать. Вот гадина… Смешно ей! Подруга взяла меня под локоть и потащила за шторку. Геннадьевна так и осталась стоять с открытым ртом, наблюдая, как новенький, сверкая татуировками, пытается разобраться с инструкцией на стене.

– Ой, Сурикова, – довольно хрюкнула Аня, – если бы я тебе сразу сказала, кем он мне представился, так весело точно бы не было! Иди уже! Иди!

И силой вытолкала за дверь.

Сначала я шла спокойным шагом. Трижды порывалась вернуться в кафе, ведь подсознание шептало: Солнцева там, с ним, она все про тебя выдаст, они будут обсуждать тебя, обсуждать… Но что-то останавливало.

Щеки горели, мысли путались, и я ускорила шаг. Нет, Аня не выдаст. Она не такая. На нее можно положиться – уверена, даже номер моего телефона останется в тайне.

И тут я зачем-то побежала, быстро-быстро – так, что зажгло в легких. Дома и улицы мелькали перед глазами словно на кадрах киноленты. Да что же такое со мной? Почему все мысли снова возвращаются к нему, к этому дерзкому новенькому?

Я поднялась на свой этаж, бодро перепрыгивая через две ступеньки, и постучала ладонью в дверь. Она отворилась почти сразу: наверное, Суриков увидел меня еще из окна.

– Кросс сдавала? – Удивился брат, отступая вглубь коридора.

– На кандидата в мастера спорта, – пытаясь отдышаться, ответила я.

– Чего так рано вернулась? – Пашка окинул меня оценивающим взглядом.

Сбросив кеды, я пробежала мимо него в свою комнату.

– Так вышло.

– Уволилась что ли? – Навалившись на дверной косяк, спросил он.

– Слушай, Суриков, – снимая джинсы, бросила я, – я же тебя не спрашиваю, почему ты все время дома трешься? У тебя ведь тоже дела должны быть: учеба, вождение в автошколе, девочки. Положено по возрасту, понимаешь? А ты штаны дома протираешь, как старый дед.

– Так это… – Брательник почесал за ухом. – Творческий кризис у меня.

– Вот как это сейчас называется. – Я сняла свитшот и зашвырнула с размаху на спинку стула. В детстве ты говорил: «Мама, это не бардак, мама, это творческий беспорядок», скоро будешь своей жене говорить: «Дорогая, я не бездельник, у меня просто задница к дивану намертво приклеилась, и все из-за душевных терзаний!»

– Старуха, ты что на меня опять взъелась? – Буркнул Пашка, наблюдая, как я скачу на одной ноге в лифчике и трусах, тщетно пытаясь стянуть носок с левой ноги.

– Кто старуха? Я?! – Швырнула в него носком, скатанным в шарик. Попала по носу и, довольная, показала неприличный жест пальцем. – Да я на пятнадцать минут тебя младше, старый хрыч!

– По учебе у меня все под контролем. – Рассмеялся Пашка, перехватывая второй носок, летящий ему прямо в лицо. – Зачеты мне проставит добрая девочка Лида.

– Лида? Добрая девочка? – Удивилась я, натягивая футболку. – А ничего, что так называемая девочка давно уже не девочка, и к тому же работает бухгалтером в твоем колледже?! Ты же сам говорил.

Суриков довольно закатил глаза.

– Все дело в моем обаянии. – Подмигнул он, довольно складывая руки на груди.

– Обаянии? Не смеши! – Запрыгивая на ходу в шорты, усмехнулась я. – Треплется, что обаял взрослую тетку, а сам даже не может к Солнцевой нормально подкатить.

– Ха, – растерялся Пашка, всплеснув руками, – то – Солнцева, а то – одинокая, несчастная женщина за тридцать, которой любое доброе слово приятно. Разницу сечешь?

– Дон-Жуан ты хренов, – надев тапочки-зебры, я двинулась на кухню, – только вот все твои приключения исключительно на словах.

– А у тебя вообще все тухло, – ухмыльнулся он мне в спину.

Я остановилась, медленно повернулась и прошлась по нему взглядом, как кулаком по боксерской груше.

– Ой, Маш, прости, – тут же спохватился брат, отступая назад.

Его серые глаза распахнулись в немой мольбе о прощении.

– Да, тухло. – Я ткнула в него пальцем, гневно скривив рот. – Но, возможно, если бы ты не лез к каждому, с кем мне стоит только заговорить даже на чертовой работе, то было бы лучше. Как считаешь?

– Мань. – Он распахнул руки для объятия.

– Тоже мне, папочка нашелся!

Я развернулась и поспешила на кухню, где мама гремела посудой. Чудесный аромат борща разносился по всему дому, приятно щекотал ноздри и дразнил желудок. Хорошо, что не поела на работе. На нервной почве разыгрался ужасный аппетит. Нет, даже жор. Адский, неконтролируемый приступ ямы желудка.

– Ма-а-нь! – Брат ткнул мне в спину кулаком и попал аккурат промеж лопаток.

Больно.

– Офонарел?! – Отпихнула его так, что он чуть не отлетел к стене.

– Машенька, как ты разговариваешь с братом? – Мама отложила ложку, которой солила суп, и устало посмотрела на меня.

– Да, Машенька, – не упустил случая съязвить Суриков, – последи-ка за своим языком.

– Ты бы помалкивал уже, – процедила я сквозь зубы и добавила с особой издевкой, – Пашенька!

Подошла к маме, обняла ее за талию и чмокнула в щеку.

– Все хорошо? – Она подняла на меня глаза.

– Ага, – натянуто улыбаясь, ответила я и поспешила за стол.

Пашка устроился напротив и сверлил теперь меня напряженным взглядом. В детстве он так же таращился, ожидая, когда я отвернусь за куском хлеба. Потом кидал мне в суп свои козявки и противненько хихикал. Как же хорошо, что хоть что-то в этой жизни меняется к лучшему.

– Будешь борщ? – Спросила мама, орудуя половником, словно дирижерской палочкой.

– Да, спасибо. – Отозвалась я, выстукивая пальцами по столешнице барабанную дробь.

Мы с братом продолжали зрительную дуэль, никто не хотел уступать первым.

Раньше у нас с Пашкой была одна душа на двоих. Мы часто даже спали вместе – крепко-крепко обнявшись. Я не брезговала целовать его в губы, перепачканные песком после песочницы, и вытирала своим рукавом его сопли, если он бегал по двору с игрушечным Камазом, забывая о забитом напрочь носе и сильном кашле.

Всякий раз я брала на себя вину за его проделки, зная, что мне не так сильно попадет от отца, как ему. И делилась охотно всем, что у меня было, даже той крутой коллекцией наклеек с Барби, которую братец в итоге выменял на трансформеров.

И сейчас, глядя в его хитрые, но такие добрые глаза, мне безумно хотелось вывалить все, как на духу. Поделиться, рассказать в мельчайших подробностях, а потом прыгнуть на его шею с разбегу. Но что-то опять останавливало. Да, когда мы были детьми или даже подростками, все было гораздо проще.

– Хлеб нарежьте сами, – мама поставила перед нами тарелки.

Пашка щедро бухнул сметаны сначала себе, потом мне, но вот отрезанную корочку добровольно и благородно пожертвовал сестре. Как приятно. Целая жертва для него, уж я-то знаю. Его будущей жене точно корочек не видать. У нас в детстве были целые битвы за них. И то, что он так легко уступил ее, говорило о том, что братец раскаивается, что болтнул лишнего.

Он только варварски занес ложку над тарелкой, когда увидел, что мама накладывает горячий суп в литровую банку и закрывает крышкой.

«Ой, нет. Только не это. Снова…»

Руки Паши со сжатыми добела кулаками медленно опустились на стол.

– Милостыню опять понесешь? – Процедил он ледяным тоном.

Я пнула его по ноге под столом, но Суриков даже не отреагировал. Его взгляд был прикован к растерянной маме, с трудом подбирающей слова. Она старалась держать спину прямо, собираясь, видимо, ответить ему строго и безапелляционно, но зная, что Пашка прав, трусила.

– Не надо так, сынок. – Срывающимся голосом, наконец, произнесла она. – Ты же знаешь мое мнение на этот счет. Ты можешь быть против, но…

– Где он был, когда тебя сократили на работе? А? – Брат едва сдерживался, чтобы не шибануть кулаком по столу. – Когда ты побиралась по родственникам, торговала вязаными носками, выстаивая за прилавком на морозе по несколько часов? Он нам с Машкой ни разу даже рубля не дал на школьные обеды. Не говоря уже о подарках на день рождения и Новый год. Никакой помощи, никогда! Кто мы ему? Бывшие дети? А ты? Да чтоб он подавился к чертям этим борщом, чтоб он у него в глотке застрял после этого!

Пашка вскочил, отодвигая с шумом стул, и бросился прочь.

– Паш… – Печально вздохнула мама, устало опускаясь на стул.

– Никуда, на хрен, ты не выйдешь с этой банкой, поняла?! – Красный от злости, брат снова появился в дверях кухни уже в ветровке. У него разве что только пар из ноздрей не шел. – Пусть сдохнет там! Еще раз узнаю, что ты пошла к нему, или что деньжат подкидываешь… сам ему башку откручу! Поняла?!

Развернулся и, громко топая, устремился в коридор. С чудовищным треском хлопнул входной дверью.

Ну, и дела…

Я сидела и смотрела на маму в полной тишине. Мне нечего было сказать, Пашка был прав. Даже несмотря на то, как грубо он сейчас обошелся с ней. И мы обе это знали. В этом молодом мужчине сейчас говорил обиженный десятилетний мальчишка, который не понимал, почему папа не приходит и не звонит. Почему папа забыл нас и больше не хочет видеть. Почему чужая тетя вдруг стала ему милее нашей самой лучшей на свете мамы.

Я положила свою ладонь на ее руку. Мне было безумно жаль эту маленькую женщину, ссутулившуюся и слишком рано поседевшую. Еще вчера казалось, что она расцветает: похудевшая, с новой прической, упругими светлыми локонами до плеч, свежим румянцем и сияющими глазами. И вот сейчас она сидит передо мной, похожая на забитого зверька из бродячего зоопарка, измотанного и несчастного, с потухшим взором глядя на нетронутый борщ, оставленный взбунтовавшимся повзрослевшим сыном.

– Мам… – Облизнув пересохшие губы, начала я.

– Ешь, дочь, – хрипло произнесла она, и, грустно улыбнувшись, поджала губы. Видимо, чтобы не зареветь. – Ешь, а то остынет…

Может ли женщина торчать перед зеркалом часами? Ха. И вы еще спрашиваете…

Мне казалось, я уже протерла мозоль в отражении напротив. Именно сегодня и именно сейчас вся одежда, которая прежде сидела на мне идеально и придавала уверенности, решила просто предательски уродовать мое тело.

– Не годится! Не годится! – Один за другим наряды летели на кровать. Через час на ней высилась приличная такая горка, под которой легко можно было спрятать труп человека, и его не сразу бы нашли.

– Ма-а-аш, – тихо спросила мама, заглядывая в комнату.

– А? – отозвалась я, критически оглядывая себя в отражении.

Все-таки в тонкой белой майке мои руки определенно выглядели чересчур жирными. Я едва не застонала от обиды. А ноги? В обтягивающих джинсах они смотрелись просто гигантскими батонами. И когда я так успела отожраться? Зима вроде не годами длилась. Да я вешу сейчас, наверное, килограмм пятьдесят, если не меньше. Ужас какой!

– Ты куда-то собираешься?

Я обернулась. Мамины глаза, такие же светло-карие, как у меня, уже излучали спокойствие. Скользили по моей фигуре с интересом и даже умилением. Хорошо, что она быстро отошла от ссоры с Пашкой. Чудная женщина, всем все прощает!

– Да, мам. – Я убрала волосы за уши. – Мы с Аней прогуляемся по городу.

– Хорошо, – вздохнула она, – не задерживайся и… будь на связи.

– Не переживай!

– Всегда буду переживать. – Усмехнулась мама. Подошла к шкафу, достала плечики с легким синим платьем, купленным мной в порыве шоппинг-азарта перед свиданием с Костылем прошлым летом, и простенькую голубую джинсовку. – Вот в этом будет очень мило. Даже с кедами.

– Ох, мама… – Я повертела наряд в руках. – Я и юбка? Издеваешься? Посмотри на мои кривые ноги!

– Они вовсе не кривые. – Мама посмотрела в мои глаза в отражении зеркала. – Тощенькие, но не кривые. Очень симпатичные ножки, между прочим.

– Вот у тебя, да, ровные, длинные. – Нахмурилась я. – Жалко было со мной поделиться? Я какая-то карлица получилась, честное слово! Такое ощущение, что опоздала на выдачу всего самого лучшего, и мне досталось только то, что не приглянулось Пашке.

– Вот дурында, – она взяла массажную расческу и принялась ею гладить мои волосы.

Я послушно плюхнулась на стул. Сгорбилась, вздохнула, недовольная своим отражением, и сплела руки в замок. Конечно, маме легко улыбаться, глядя на мои мучения – для любых родителей их ребенок самый лучший, а дети, они ведь смотрят в лицо реальности…

За что мне этот шнобель? Узкие глазенки? Подбородок Траволты и лоб Тарантино? Брови Брежнева, в конце концов? За что?

Ла-а-адно, ладно, пусть я преувеличиваю. Признаю. Но всегда хочется стремиться к идеалу. И, пожалуй, если бы кто-то полюбил меня такой, то я бы тоже смогла полюбить себя такой. Страшненькой. Но кому я нужна?

– Молодость – сама красота. – Мечтательно произнесла мама, будто читая мои мысли. В ее руках мои несносные волосы на удивление всегда становились послушными. Струились и блестели длинной гладкой волной. – Машенька, даже не переживай, ты такая хорошенькая, что ни надень.

– Мама, не ври мне, я вижу… это… катастрофа. – Я всплеснула руками. – Ничего не исправить.

– Свидание? – вдруг разом замерев, поинтересовалась она и лукаво улыбнулась.

Я сглотнула, пряча взволнованный взгляд в ладонях. Такого еще не было, и я не знала, стоит ли ей говорить. Как реагируют родители, если их повзрослевшие дети идут на встречу с людьми противоположного пола? Нервничают – правильно. Рвут на себе волосы, орут или молча грызут ногти.

Наверное, не стоит ей признаваться, сразу начнется лекция про презервативы, ответственность и голову на плечах. Нужно поберечь родительские нервы. Лучше совру.

– Н-нет, мама…

– Ты могла бы сказать мне, ничего такого в этом нет. Тебе скоро двадцать лет, дочка. В это время я уже наматывала круги по двору с двойной коляской, которую смастерил ваш дед. Вы в ней так сладко спали на свежем воздухе, и мне не хотелось останавливаться. Ходила, ходила и смотрела на вас. Думала, мои дети устроили эксперимент, как сделать из матери неврастеника и не добить при этом окончательно.

– Почему? – Я подняла глаза и взглянула в отражение.

– Ну… – Вздохнула она. – Когда засыпал один, просыпался другой, начинал орать и будил напарника. Писались, ели, болели, играли вы тоже по очереди. И эта безумная карусель, казалось, никогда не закончится. Я даже не помню ваш первый год: он прошел в моих попытках выспаться и не сойти с ума. Я не расчесывалась и не переодевалась, ходила, словно зомби. Хорошо хоть бабуля с дедом иногда помогали, иначе пришлось бы научиться спать стоя.

– А отец?

Она отложила расческу и вымученно улыбнулась.

– Он был очень молод, дочка. И не был готов к такому. Старался больше времени проводить на работе, чтобы не видеть этот бедлам. Приходил, отсыпался и снова уходил. Но я не обижаюсь: мужчины, они, видимо, так устроены. То же самое было и у моих подруг.

– Нет, мам, наверное, как-то не так должно быть. – Удивилась я. – Принимай он больше участия, прикипел бы к нам и не бросил так легко.

– Так попробуй, найди сейчас виноватых, – она погладила меня по спине. – В чем-то я была не права, в чем-то он. Возможно, стоило быть терпимее друг к другу. Ты ведь гораздо умнее меня, у тебя все будет по-другому.

– Да ну.

– Только найди достойного человека, и все сложится. – Ее взгляд согревал теплом.

К моему горлу подкатил комок. С достойными у меня беда. Может, я сама такая? Чего достойна, то ко мне и прилипает – дебилы всякие. Некоторые из них вон: сразу целоваться лезут, не зная даже моего имени. Тьфу! У меня на лбу где-то, видимо, написано: «доступная». Все, никаких платьев. Джинсы, свитер под горло, кроссовки – решено!

– Мам, – я окликнула ее возле двери. Она обернулась. – Все будет хорошо, обещаю!

– Я знаю, дочь. – Кивнула и медленно пошла в коридор.

Слышно было, как она одевается и выходит из квартиры. Не стоило даже спрашивать, куда ее опять нелегкая понесла. Ясен пень, к папке.

Нам никогда, наверное, не понять, что ею движет, но останавливать, как Пашка, я ее точно не стану. Это ее решение, собственное, и если маме так легче – пусть ходит. Лишь бы обратно не притащила его, алкаша.

Я принялась развешивать обратно разбросанную одежду. Кто ж знал, что все это потом придется возвращать в шкаф? Скидывать кучей на кровать было проще и быстрее. И чей же весь этот хлам? Эти дешевые пестрые тряпки, не достойные быть надетыми в такой важный день? О чем я только думала, когда их покупала?

Когда с уборкой было покончено, усталая, я уселась напротив зеркала. Скривилась от сожаления: слишком бледна, убийственно невзрачна. Проклятие какое-то, а не внешность. Все девочки, как девочки, а я не выспавшийся гном.

Открыла ящик, где-то там было припасено немного косметики на всякий случай. Похоже, он наступил. «Давай, крестная фея, выручай!» Что там у нас? Тени, которые оставила Анька, ее же помада, тушь, румяна, о – два тюбика тона! «Би-би», «Си-си» – что означают эти странные буквы на этикетке? Возьму тот, что темнее – ни один прыщ с таким убойным средством даже не посмеет заявить о себе.

Выдавила тональный крем на ладони. «Как же они тебя используют?» Растерла немного, согрела теплом своих рук, понюхала. Пахнет сносно. «Тебя вообще можно использовать?» Я его года два назад, кажется, покупала, да так и не открывала. Но это хорошо – невскрытый, по идее, должен дольше храниться.

Приложив ладони к лицу, я подвигала сначала подушечками пальцев, затем всей пятерней, тщательно размазывая крем по коже. «Ого, ничего! Кажись, действует. Вон, какое лицо ровное стало. И цвет приятный!»

Только густой крем этот – никак не хотел растекаться по всему лицу. Добавила еще маленечко, и еще. Вот так-то лучше. А излишки на шею. Кажется, я даже стала лучше выглядеть. Сияю! Осталось только нарисовать глаза.

«Смоки айз»? Легче легкого. Солнцева постоянно рисует их на вечеринки. Как она там делает? Ага, вот так. Темные тени – сюда, туда, растушевываем, во внутренний уголок немного светлых ярких красок. Немного перламутра! Ага. Подводку – ее можно и пожирнее. Пойдет! Расчешем брови, тушь для ресниц. Тээээкс, готово!

Я похлопала ресницами: взгляд определенно стал более выразительным. А что самое главное – я лишь слегка подчеркнула естественную красоту. И чего раньше косметики так боялась? Ничего страшного в ней нет – все легко, удобно, главное – не делать слишком ярко.

Блин… Надо было сначала свитер надевать, а потом уже краситься. Как теперь не прилипнуть к нему ресницами?

Осторожно просунув руки, а затем лоб, я оттянула ворот – хоп! Чисто сработано. Блин-блин! Статическое электричество мгновенно превратило мою прическу в адский одуванчик. «Спокойствие, Маша, только спокойствие». Пригладила, сбрызнула лаком немного. Вот так: «всем лежать и не двигаться, пока не вернемся домой. Ясно?» Волосы покорно прижались к голове – испугались…

Я снова аккуратно оттянула ворот – сбрызнула шею духами. И еще немного, особый случай же. Фууух, даже жарко стало. Надо было хоть подмышки дезодорантом набрызгать, а заодно и спину: начну сейчас потеть, будет некомфортно. Оттопырив низ свитера, я просунула руку и осторожно набрызгала с обеих сторон. Глянула в зеркало – даже лицо раскраснелось от натуги и от духоты.

Срочно на выход! Срочно!

К тому же и время поджимало. Господи, как же волнительно! От одной только мысли о том, что придется снова увидеть этого чудака, меня… «о-о, нет» – бросило в пот. «Да что за день такой!»

«Прекратить, организм! Отставить потеть!» Только не сейчас. Я приподняла свитер, опустила. Еще раз – энергичнее! И еще – проветривание все-таки помогло.

Надев кроссовки, я прошлась по ним губкой с прозрачным кремом. Почти идеально, если не считать одышки, вытаращенных глаз и бешеного стука сердца. Схватив сумку, я дернула ручку двери и столкнулась лицом к лицу с непутевым братцем.

– Во-о-оу!!! – Он отпрыгнул от меня назад метра на два.

– Ты чего? – Покрутила я пальцем у виска.

– А у нас что, Хеллоуин в апреле празднуют? – Усмехнулся Пашка, разглядывая меня.

– Чего? – Разозлилась я. Похоже, моя красота сбивала мужчин с ног. Обойдя его, я направилась к лестнице. – Кончай меня стебать, понял?

– Ты куда в таком прикиде собралась, Маня?