Оккупация. Правда и мифы

Об одной из групп УПА можно судить по донесению начальника Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко от 5 декабря 1942 года: «Товарищ Сталин! По сообщению Сабурова, в лесах Полесья, в районах Пинск, Шумск, Мизочь имеются большие группы украинских националистов под руководством лица, законспирированного кличкой Тарас Бульба. Мелкие группы партизан националистами разоружаются и избиваются. Против немцев националисты устраивают отдельные засады.

В листовках националисты пишут: «Бий кацапа москаля, гони его видциля, вин тоби не потребен».

Крупный националист Бендера немцами расстрелян.

По сообщению другого источника, националисты под руководством «Тараса Бульбы» находятся количеством 50 000 человек в 6 км восточнее деревни Ле-нын, что 35 км юго-восточнее Сарны, оборудуют зимние квартиры».

Возможно, численность армии Бульбы (Боровца) преувеличена, но она наверняка насчитывала десятки тысяч человек, а. значит, всего в рядах УПА вполне могли состоять 400 тысяч бойцов. Но вот Степана Бандеру Пономаренко поторопился похоронить. Об устранении этого человека уже после войны пришлось позаботиться КГБ. Степан Андреевич был убит в Мюнхене лишь в 1959 году.

Замечу также, что Пантелеймон Кондратьевич, как и другие советские функционеры, сознательно или случайно перевирал фамилию лидера украинских националистов – Бендера вместо Бандера. Может быть, коммунистам не нравилось, что «Бандера» – это польское слово, означающее «знамя». Присутствует оно и в испанском и в итальянском языках, отсюда знаменитая песня итальянских коммунистов «Бандера Росса» («Красное знамя»). Иногда же в советских публикациях фамилия Бандера возводилась к слову «банда», что тоже, кстати сказать, не лишено основания. Ведь «бандера» (знамя) происходит от итальянского «банда» – в первоначальном значении «отряд наемников» (бандера же – знамя такого отряда, а позднее так стали называть и сам отряд).

Большинство западно-украинского населения не поддерживало коммунистических партизан, приходивших с Восточной Украины, и предпочитало выдавать их немцам – свои украинские повстанцы, хуже вооруженные, не могли с ними справиться. М. И. Наумов, командир партизанского соединения, совершившего несколько рейдов на Правобережную Украину, рассказывал в мемуарах, как в марте 1944 года один из его отрядов, Рава-Русский, был полностью уничтожен в деревне Завоны близ Буга, причем немецких карателей навели на место ночевки партизан бандеровские агенты.

Отметим, что нередко украинские повстанцы, равно как и их польские противники, жестоко расправлялись с евреями, хотя руководство ОУН и УПА, а также командование Армии Крайовой и польское правительство в Лондоне антисемитизм осуждали.

Фракция Бандеры после ареста своего лидера стала ориентироваться на силы только украинского народа. Главными противниками признавались нацистская и большевистская диктатуры. К западным союзникам бандеровцы относились без враждебности, но на помощь их не рассчитывали. Правда, до войны ОУН финансировалась в значительной мере украинской диаспорой в Америке, но влияния на правящие круги этой страны она не имела. Борьба УПА, равно как и прибалтийских «лесных братьев», с самого начала отличалась безнадежностью и ожесточенностью отчаяния. Поляки из Армии Крайовой хотя бы представляли правительство, признанное западными державами, а до 1943 года – и Советским Союзом. Украинские же, литовские, латышские и эстонские повстанцы надеялись только на собственные силы, а бороться им приходилось как с Германией, так и с Советским Союзом.

Украинские националисты воевали под лозунгами «За самостоятельное, свободное Украинское государство» и «Свобода народам, свобода человеку». В листовке 1942 года, выпущенной УПА, утверждалось, что украинские повстанцы борются «за новый, справедливый лад и порядок в Украине, без господ, помещиков, капиталистов и большевистских комиссаров. За новый справедливый международный лад и порядок в мире, обеспечивающий права и независимость каждого народа. Против немецких и московских захватчиков, которые стремятся покорить и поработить украинский народ».

Весной 1943 года в связи с поражениями вермахта III конференция ОУН приняла решение активизировать борьбу. Ранее бойцы УПА ограничивались защитой населения от угона в Германию, не позволяли немцам забирать у крестьян скот и продукты, а также нападали на небольшие группы немецких солдат и полицейские гарнизоны. Теперь предполагалось атаковать и отдельные немецкие части.

Ситуацию на Украине очень точно охарактеризовали постановления III Чрезвычайного большого сбора Организации украинских националистов, принятые 3 августа 1943 года: «Сам факт существования СССР представлял и представляет реальную угрозу возврата большевистского режима на Украине. Преследуя официально только отдельные слои населения, московско-большевистский режим создает для остального народа фикцию мирной и спокойной жизни и обманчивой перспективы счастья и пожеланий на будущее. Большевистская оккупационная система, в противовес немецкой, задерживает политическую активизацию целых масс и создание единого фронта всех народных сил. Характерно при этом то, что политические наступления немецкого гитлеризма и московского большевизма на украинской территории не ликвидировали себя во взаимном ударе и даже не нейтрализовались. Продвигаясь отдельно и преследуя свои цели, они пополнялись и облегчали свою работу. Часть слабого элемента, испуганная большевистским поворотом, видела спасение в немецкой силе; другая часть, битая беспощадно немецким колониальным сапогом, избирала, по своему мнению, меньшее горе, т. е. ожидала спасения от большевиков. Когда на Украине, как и в других странах, часть народа и сегодня ориентируется на большевиков, то это в значительной степени заслуга немецкой колониальной системы».

ОУН делала ставку на взаимное истощение сил Германии и СССР, надеясь на «возможность ударом изнутри достигнуть освобождения». Оуновцы высмеивали «слабые элементы», считавшие их «ориентацию на собственные силы» утопией. Социалистическая программа ОУН вызывала у масс симпатии: 8-часовой рабочий день, раздача помещичьих, монастырских и церковных земель крестьянам Западной Украины, признание и частной и коллективной собственности на землю, свободный выбор крестьянами формы собственности, государственная собственность – на крупные предприятия и частная и кооперативная – на мелкие, право национальных меньшинств на развитие своих культур, равноправие всех граждан Украины, независимо от их национальной, социальной или религиозной принадлежности, всеобщее право на труд, зарплату и отдых. Это не исключало отдельных расправ над мирным еврейским и польским населением, однако на программном уровне антисемитизм и антипольские установки отсутствовали. Программа ОУН была типичной для национальной организации, борющейся за независимость в колониальной стране. После войны десятки подобных движений пришли к власти в новых государствах Азии и Африки. Но ОУН так и не суждено было возглавить правительство Украины. Помня об опыте Первой мировой войны, соратники Бандеры наивно думали, что в России и Германии снова произойдут революции и это позволит Украине обрести наконец свободу. Но тоталитарные режимы оказались куда более стойкими, чем монархические, и независимость советских республик отодвинулась почти на полвека.

Борьба с УПА стоила жизни десяткам тысяч советских, немецких и польских солдат. Украинскими повстанцами были смертельно ранены начальник ополчения штурмовых отрядов обергруппенфюрер СА Виктор Лютце, советский генерал армии Н. Ф. Ватутин и заместитель министра обороны просоветского правительства Польши генерал брони Кароль Сверчевский.

В 1944—1945 годах УПА и «лесные братья» получили оружие и боеприпасы, брошенные вермахтом и его румынскими и венгерскими союзниками при отступлении. Этих запасов хватило еще на девять лет борьбы против советских войск. При отходе с Украины немцы передали часть вооружений УПА добровольно в расчете на то, что борьба украинских партизан ослабит советские войска.

Немцы использовали также антисоветские настроения значительной части русского и белорусского населения. Однако, как свидетельствует Мэттэ, «вскоре зверское обращение с русскими военнопленными и массовая их гибель в лагерях… вызвали большое озлобление против немцев и среди значительной обывательской части.

Грубое обращение, избиение резиновыми палками, расстрелы и виселицы возбуждали среди населения ненависть, толкали многих на активные выступления против немцев…

Голод, невероятная дороговизна на базаре, спекуляции немцев, грабеж и т.д. – все это восстанавливало их против немцев.

Победы Красной Армии и неудачи немцев на фронте показали, что война Советским Союзом не проиграна, и это подняло дух советских людей, а для всякой сволочи явилось крепким предупреждением и напоминанием о будущем возмездии».

О том же говорят как архивные документы, так и мемуары бывших советских граждан, оказавшихся после войны в эмиграции.

Вплоть до 1944 года Гитлер не намеревался создавать на занятых землях антикоммунистического русского правительства. «Восточные территории», мечтал фюрер, станут германскими колониями. В соответствии с этими планами все они были разделены на рейхскомиссариаты «Украина» и «Остланд», а также на оперативную зону, где власть осуществляла германская армия. Рейхскомиссариаты, в свою очередь, делились на генеральные комиссариаты. В состав «Остланда», например, входили генеральные комиссариаты «Белоруссия», «Литва», «Латвия» и «Эстония». Галиция и Белостокская область были присоединены к генерал-губернаторству (так немцы называли оккупированную Польшу), а часть пограничной белорусской территории – к Восточной Пруссии.

Значительно лучше, чем в зоне действия гражданской оккупационной администрации, где творили произвол подразделения СД и полиции порядка, было положение в оперативной зоне германской армии. Здесь власть принадлежала вермахту, который назначал комендантов, старост, бургомистров и определял порядок жизни местного населения. Е. А. Скрябина, дочь бывшего депутата Государственной Думы, писала в дневнике: «Большая часть населения Пятигорска «приняла» немецкую оккупацию. Произошло это в основном потому, что немцы предоставили полную свободу частному предпринимательству. Процветают не только частные предприятия, но даже и отдельные коммерсанты: они пекут пирожки и продают их на рынках, предлагают свою продукцию в рестораны и кафе, работают в тех же ресторанах официантами и поварами, торгуют квасом и минеральной водой. Знающие немецкий язык работают в немецких учреждениях переводчиками и курьерами, за что в дополнение к зарплате получают еще и продовольственные пайки. В церквах идут службы, венчания, крещения. Приводятся в порядок церкви и цветники. Открыты театры. Они всегда переполнены, и билеты нужно заказывать за несколько дней до спектакля» (запись от 15 ноября 1942 года).

В дневнике Елены Александровны есть немало примеров гуманного отношения немцев к русским, и причина тому – обычное человеческое участие. Так, квартировавший у Скрябиных в первые дни оккупации немецкий офицер Пауль «попросил у меня ключи от кладовки. И хотя девушек (сестер Бронштейн, в последующем им удалось скрыть свою еврейскую национальность и устроиться переводчицами в комендатуру. – Б.С.) там уже нет, мое сердце екнуло от страха. Вдруг он каким-то образом узнал о спрятанных там «сокровищах» и нас ожидает расплата за «преступление»?! Вскоре Пауль вернул ключи, не сказав ни слова. Я помчалась в кладовку и застыла: на столе и на полках лежали продукты. Их было много. Я не верила собственным глазам. Я спросила у Пауля: может быть, они заняли и нашу кладовку? Он ответил, что видит, как мы голодаем, и принес эти продукты нам».

Предложения о создании прогерманского правительства в России поступали и со стороны русских, причем задолго до появления в немецком плену генерала А. А. Власова. Так, еще 12 декабря 1941 года командующий окруженной под Вязьмой группировкой советских войск генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, взятый в плен тяжелораненым (в немецком госпитале ему ампутировали ногу), говорил на допросе: «Если у крестьянина сегодня нет никакой собственности и он в лучшем случае (в Сибири) получает 4 кг хлеба на трудодень, если средний рабочий зарабатывает 300—500 рублей в месяц (и ничего не может купить на эти деньги), если в стране царят нужда и террор и жизнь тускла и безрадостна, то понятно, что эти люди должны с благодарностью приветствовать освобождение от большевистского ига. Хорошо живется только высшим советским функционерам… и евреям.

Несмотря на это, я не верю ни в организованное, ни в стихийное восстание на русской стороне, уж очень обескровлен народ. Все, что в течение двух десятилетий поднималось против красных властителей, уничтожено, сослано либо умерло… Поэтому толчок должен произойти исключительно извне, т. е. вы силой должны опрокинуть организованную власть, не рассчитывая при этом на какую бы то ни было поддержку со стороны русского руководства или русского народа, как бы сильна ни была его ненависть к большевизму. Но этот народ нельзя больше наказывать… Не только в руководящих кругах, но и в народе живет дух сопротивления иноземному агрессору. Красные господа не чужие, но захватчик – это враг. Вот и льется кровь и на той, и на другой стороне».

Михаил Федорович прямо предложил допрашивавшему его переводчику разведотдела группы армий «Центр» капитану Вильфриду Штрик-Штрикфельдту – будущему «крестному отцу» Власова и РОА: «Не можете ли вы создать русское правительство?»

Несколько опешивший Вильфрид Карлович возразил: «Этот шаг, наверное, был бы ошибкой. Ведь вы сами сказали, что людей, которые могли бы взять на себя руководство, не осталось. Русский народ будет рассматривать сформированное нами правительство как послушный инструмент иностранного производства».

Но Лукин упрямо продолжал гнуть свою линию: «Если вы сформируете русское правительство, вы тем самым вызовете к жизни новую идею, которая будет работать сама на себя. Народ окажется перед лицом необычной ситуации: есть, значит, русское правительство, которое против Сталина, а Россия все еще жива; борьба направлена только против ненавистной большевистской системы; русские встали на сторону так называемого врага – значит, перейти к ним – не измена родине, а только отход от системы. Тут возникают новые надежды!»

Эти надежды не сбылись. Да и кандидатуры в новое правительство Лукин выдвигал довольно экстравагантные – маршалов-конармейцев Буденного и Тимошенко. Несколько ранее сформировать альтернативное русское правительство предлагали лидеры Локотской республики инженеры К. П. Воскобойник и Б. В. Каминский (о них – в одной из следующих глав). Однако Гитлер, повторяем, и слышать не хотел о сохранении российской государственности, по крайней мере в Европейской России.

Если бы немецкое руководство озаботилось созданием враждебного Сталину правительства России еще до начала операции «Барбаросса», то ход войны мог оказаться для немцев более благоприятным. Кстати, настроенные против коммунистического режима русские военные не имели ничего против украинской и белорусской независимости. Тот же Лукин сетовал, что до сих пор «мы ничего не слыхали об освобождении Украины или Белоруссии. А это означает, что и России не видать свободы и независимости».

Не очень надеялся Михаил Федорович на то, что немцы прислушаются к его советам. Но вот если бы прислушались, то, наверное, выполнили бы задачи плана «Барбаросса» и достигли бы линии Архангельск – Астрахань. Вермахт подкрепили бы десятки союзных русских, украинских и белорусских дивизий, Красная Армия оказалась бы отброшенной к Уралу. Ее боеспособность была бы катастрофически подорвана и зависела только от англо-американской помощи. Не исключено, что на не оккупированной немцами советской территории власть Сталина была бы свергнута и там образовалось какое-нибудь проамериканское правительство.

Но повлиял бы такой сценарий развития событий на итог Второй мировой войны? Вряд ли. Борьба на Восточном фронте не оказывала сколько-нибудь существенного воздействия ни на ход воздушной войны на Западе и битвы за Атлантику, ни на темпы разработки Манхэттенского проекта. На Востоке люфтваффе использовали не более трети своего самолетного парка и менее четверти общего числа истребителей. Как известно, англо-американская авиация завоевала полное господство в воздушном пространстве Германии и разрушила почти все заводы по производству синтетического бензина, к концу 1944 года посадив люфтваффе на землю. В отсутствие Восточного фронта это произошло бы немного позднее, возможно к концу 1945-го. Атомные же бомбы на рейх американцы сбросили бы, наверное, только в 1946-м, когда накопили бы их с дюжину. Все-таки вермахт еще не был разбит, и двух бомб могло не хватить. А уж после капитуляции Берлина Россию, скорее всего, ожидала бы оккупация англо-американскими войсками. Наблюдали бы мы в этом случае «российское экономическое чудо» по образцу германского и японского или попытка модернизации страны по западному образцу провалилась и России грозил бы хаос? Этот вопрос приходится оставить без ответа. Хотя в любом случае при осуществлении подобной альтернативы потери советского населения были бы меньше, чем в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов. Все-таки боевые действия длились бы в этом случае не четыре года, а от силы год-полтора. Населению пришлось бы кормить не 200 германских дивизий, а втрое меньше. И пленных бы немцы не уморили голодом, а поставили под ружье…

Но, конечно же, история развивалась по своим законам, и германские войска были не освободителями, а захватчиками. И больше половины почти четырех миллионов советских военнопленных 1941 года не дожили до весны 1942-го. Уже одно это обстоятельство катастрофически подорвало массовую базу любых возможных в будущем коллаборационистских формирований. Бесчеловечное обращение с пленными, равно как и не оставшееся в тайне «окончательное решение еврейского вопроса», показало и уцелевшим красноармейцам, и мирным жителям истинное лицо «восточной политики» Гитлера.

26 февраля 1943 года Эрих фон дем Бах-Зелевски подчеркивал в одной из директив: «Белоруссия является источником снабжения войсковых частей. Этот источник не должен иссякать. Именно в тех областях, где действуют бандиты, мероприятия по захвату должны достичь хороших результатов, так как здесь полный захват (продовольствия. – Б.С.) означает лишение бандитов жизненно важных для них ресурсов. Каждая тонна зерна, каждая корова, каждая лошадь дороже расстрелянного бандита».

Справедливости ради надо признать, что германские войска на Востоке постоянно испытывали нужду в продовольствии, а в первую военную зиму – и в теплой одежде. Вышедший из немецкого тыла коммунист Борис Васильевич Желваков на допросе 9 февраля 1942 года свидетельствовал: «Питание немцев состояло из маленькой черствой буханки хлеба на три дня, два раза несладкий кофе, один раз суп, который они едят без хлеба… немцам выдавали сладости в небольшой дозе, заставляли колхозников варить им картофель, который с жадностью собаки пожирали». Неудивительно, что голодные солдаты вермахта тащили у крестьян все: и домашнюю птицу, и прочую живность. Разумеется, это не добавляло симпатий к оккупантам. Уже в сентябре 1942 года одна из групп тайной полевой полиции в Белоруссии не слишком оптимистически оценивала настроение местного населения: «Только незначительное меньшинство сегодня действительно настроено пронемецки, основная масса занимает выжидательную позицию, а тайная вражда по отношению к немцам приняла такие размеры, что ее нельзя недооценивать».

Кстати, сельское хозяйство на оккупированных территориях было основательно подорвано не только военными действиями, но и предшествовавшей политикой. Насильственная коллективизация привела к тому, что на протяжении 30-х годов советское население, за исключением узкой привилегированной прослойки в городах, почти никогда не ело досыта. Особенно тяжело приходилось колхозникам, у которых все излишки продовольствия забирались в города и на продажу за границу для обеспечения ускоренной индустриализации.

Немцы в первые месяцы войны, надеясь на блицкриг, мало заботились о местных жителях. 16 сентября 1941 года, выступая перед чинами военно-хозяйственного управления, Герман Геринг откровенно заявил: «Ясно, что градация в снабжении продовольствием необходима. Сначала идут действующие войска, затем другие войска во вражеской стране и местные вооруженные формирования. Соответственно этому устанавливаются нормы питания. Затем снабжается немецкое гражданское население и лишь потом местное население оккупированных районов. Обеспечиваться продовольствием в занятых областях должны только те, кто работает на нас». А поскольку местные жители трудились без особого энтузиазма, приходилось использовать средства принуждения.

Тяжелым бременем ложилась и повинность по сдаче теплых вещей для нужд германской армии. 9 января 1942 года бургомистр Россонского района Калининской области требовал: «Несмотря на то, что добровольная сдача уже проведена… каждое хозяйство должно сдать одну мужскую шубу (можно и женскую), одну пару валенок, одну пару носков, одну пару перчаток… Против медлительных сдатчиков должны быть приняты беспощадные меры…»Местное самоуправление и права частной собственности немцы восстанавливали только в недавно присоединенных к СССР регионах. 14 июня 1942 года рейхсминистр оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг заявил на пресс-конференции в Берлине: «Нет ничего удивительного в том, что германские власти принимают в Белоруссии и на Украине другие решения в вопросе восстановления хозяйства, чем те решения, которые приняты в Литве, Латвии и Эстонии. Дело в том, что в результате 23-летнего хозяйничанья большевики разрушили в Белоруссии и на Украине все основы цивилизации. Перед лицом далеко идущих аграрных реформ Советской власти для германских властей не представлялось возможным покончить с наследием большевизма одним росчерком пера. Что же касается Литвы, Латвии и Эстонии, то в этих странах жизнь строится на основе самоуправления. Что правильно для одних, то может оказаться в корне ошибочным для других».

Германская пропаганда пыталась убедить население, что эксцессы, связанные с введением «нового порядка», – всего лишь временные трудности, вызванные условиями войны. В конце 1942 года издававшийся в Риге для рейхскомиссариата «Остланд» журнал «Новый путь» утверждал: «Мы знаем большевизм. Это в прошлом. Теперь каждый день нас знакомят с новой системой и новым порядком. Будем откровенны: многое еще не так, как нам обещает эта новая система. Но ведь теперь война! Большевизм многие годы кормил нас обещаниями лучшей жизни, достойной человека. Теперь она настала. Но ее дал нам не большевизм, а Адольф Гитлер. Прошло время кровавого режима НКВД! Зарождается новая жизнь. Рабочие имеют работу, крестьянин получил землю, растет строительство и развивается промышленность. Мы можем не бояться за свою будущность».

Широкая колонизация восточных земель немцами и «германскими народами», например голландцами или норвежцами, мыслилась только после победоносного окончания войны. Пробные же акции такого рода никакого результата не дали. По сообщению унтер-штурмфюрера СС Даннера от 21 апреля 1943 года, в районах Житомира и Калиновки готовились два поселка для фольксдойче, причем каждый немец должен был получить землю, ранее принадлежавшую двум или трем украинцам. Всего здесь предполагалось выселить 58 тысяч украинцев, место которых должны были занять 12-14 тысяч переселенцев. Однако зрелище они являли собой жалкое: «На вокзал Калиновки прибыл эшелон фольксдойче в количестве 6 тысяч человек… Из 6 тысяч говорят по-немецки только 400 человек. Остальные же люди вообще не внушают доверия, причем много детей и стариков, которые не способны выполнять тяжелую работу. Считаю, что дальнейшее переселение населения проводить пока не следует». Через несколько месяцев немецкие войска были выбиты с Украины, и вопрос о колонизации отпал сам собой.

В партизанских газетах встречаются утверждения, что немцы во время карательных экспедиций истребляли не только славян, но и фольксдойче. Осиповичская «За Советскую Родину» от 12 апреля 1943 года писала: «Гитлеровские бандиты, как хищные звери, рыщут по деревням за очередной кровавой добычей. В своей предсмертной агонии они уничтожают не только русских людей, но даже тех, кого они считают людьми арийской крови. Недавно палачи Лапичского гарнизона растерзали двух женщин немецкой нации с деревни Аминовичи – Буловацкую (Редих) Э. Р. и Богуминскую (Редих) Т. Р. Но помните, фашистские псы, что за каждый грамм крови советского человека вы расплатитесь пудами своей поганой крови».

Трудно сказать, пострадали ли сестры Редих за связь с партизанами, или карателям было недосуг разбираться в их германском происхождении. Не исключено также, что их убили сами партизаны, а потом свалили вину на немцев, точно так же, как немцы порой собственные преступления приписывали партизанам.