- -
- 100%
- +
Опять пауза, во время которой Не-Маркетинг не отрываясь смотрел молодому журналисту в глаза, затем – продолжение информаций Пензы:
– Какая-то странная… Какое-то странное отсутствие желания творить информационные потоки, какая-то тотальная личная… Я бы сказал, если позволите такое слово, личная индустриальность! Эмоциональная ненастроенность на информационную волну! Какое-то ужасное стремление жить мыслями и чувствами, которые были у меня в индустриальную эпоху. Но это были иные, иные мысли и чувства, иные информации, нежели сейчас… Нежели сейчас у всех, нежели сейчас у вас и даже… И даже, нежели сейчас у меня самого!
– Ужасно! – трудно было понять, сказал это Не-Маркетинг искренне, или это была скрытая издевка.
Но если и была издевка, то журналист её не заметил или сделал вид, что не обратил на неё внимания:
– Это меня и самого ужасает, потому что говоря всем, что я против взвихривания информаций, я в глубине души знаю, что я сам весь – плод современных информаций, плод информационных потоков, спутанных слов, разнящихся парадоксальных смыслов… Но самое ужасное, я чувствую, что индустриальность – это не только свойство эпохи, но и легко, ужасно легко изменяемое свойство ума, его направленность. Его, этот ум, простым нажатием какой-то кнопки можно самому по желанию немедленно менять в ту или иную сторону: от стороны индустриальной, до стороны информационной. Меня же какая-то блажь постоянно заставляет переводить кнопку в индустриальное положение, а ведь я, при всем при том, легко бы мог перевести её в информационное положение. Но я сознательно не хочу переводить её в информационное положение. Вы, Не-Маркетинг, за секунду могли бы легко перевести свой умственный переключатель в индустриальное положение, но хотите – только в информационное.
– Да, так! – подтвердил Не-Маркетинг. На этот раз не могло быть сомнений, что он говорит искренне и абсолютно серьезно.
– Но значит, моя индустриальность – это навязчивый бред и блажь.
– Точно так! Не я, Пенза, брежу, а вы!
– Конечно, я легко могу обосновать для самого себя свою приверженность индустриальности: я впитал вместе с молоком матери… Нет, не с молоком матери, я впитал вместе с дымом и чадом, который окружал меня в заводских курилках, атмосферу индустриальной эпохи да еще в самом примитивном, нищем ее варианте – советском.
– Серьезно?
– Конечно! Мое детство, отрочество и ранняя юность пришлись на индустриальную, а не на информационную эпоху. В этом заключается самое главное обстоятельство. Оно оказало самое сильное влияние на мой характер: я привык, что вокруг меня производят готовую продукцию, продукцию с фабричным клеймом, а не информацию с подписью распространившего ее информационного агентства. Понимаете, трактора, станки, сеялки, а не слова, изделия из металла, а не фразы, агрегаты машин, а не концепции и интернет-сайты. Ну и плевать мне на всю эту готовую продукцию, которой давно уже нет! Она и тогда-то была никому особенно не нужна!.. Конечно, мое тогда только-только нарождавшееся журналистское слово было словом, зачатым между терриконов угольных шахт, впитавшим шумы и запахи токарного цеха, грубый юмор фабричных людей. Это было слово журналиста, живущего в индустриальную эпоху среди масс городских пролетариев, а не среди информаций сети Интернет. Ну и плевать мне на мое тогдашнее слово, меня заставляли писать это слово, а сам я его никогда не любил!
– На всё плевать?! – как-то неодобрительно проговорил Не-Маркетинг.
– Да. Теперь у меня может быть совсем другое слово. Когда я жил в индустриальную эпоху, когда индустриальная эпоха еще правила миром, я так ненавидел то, что было ее приметами – все эти дымные заводы вокруг меня, ржавые металлические конструкции на их дворах, уродливые здания цехов, штабеля готовой продукции, замасленные робы пролетариев и дешевый портвейн с бычками в томате на закуску, я так ненавидел всю эту индустрию и всю эту индустриальную эпоху, я был худеньким интеллигентным мальчиком, который ходит с листами бумаги в руках и карандашом за ухом.
– Уж вы-то, Пенза – худеньким интеллигентным?! Я вам не верю! Вы, наверняка были сорвиголовой, хулиганом!
– Плевать, что не верите! Я сам не верю. Поверьте в главное! Главное в том, что теперь я, к своему ужасу, переключаю клавишу своего мозга из положения «информационная» в положение «индустриальная», переключаю из какого-то азарта, из какого-то противоречия. Мне, о ужас! – кажется теперь, что то прошлое, та индустриальная эпоха, в которую я сформировался, была гораздо честнее теперешнего информационного мира, нынешней информационной эпохи. Но эпоха не может быть честной или нечестной, честными или нечестными могут быть конкретные люди той или иной эпохи, но теперь мне кажется, – опять-таки, о ужас! – я сам себе не верю, мне кажется, что нынешняя эпоха вся нечестная и понятие честность в этих вихрях лжи просто-таки абсурдно, но можно отказаться от этих информаций, вернуться в прошлое, мысленно вернуться в прошлое, и тогда честность – вновь сила! Можно создать индустриальную эпоху в одной отдельно взятой голове, в одном отдельно взятом информационном поле одной отдельно взятой головы, нужно только бороться со всеми приметами информационной эпохи вокруг себя, отбрасывать от себя информации и всякое упоминание об информационных вихрях, и тогда все будет нормально, тогда я буду прям и честен, и это тоже будет информация, но уже хорошая, правильная информация.
– Да-а, Пенза, вы бредите, это факт! – с удовлетворением произнёс Не-Маркетинг.
– Я уже совсем запутался, – устало проговорил Пенза. – Но, мне кажется, даже в этой путанице есть какой-то очень важный смысл. Вот я переключаюсь в положение индустриального мозга, вот – в положение информационного. Я чувствую это… Волосы шевелятся!.. Но даже если это и не так…
– Я с вами солидарен, – перебил его Не-Маркетинг. – Я такой же, как вы до мозга костей. Скажите, существует ли какая-нибудь общественная организация или политическая партия, которая объединяет таких, как вы, как я. Я бы наверное, даже мог записаться в нее. И ещё… Я хотел спросить вас… Краденый имидж… Это…
– Это мое воровство имиджей – это всё оттуда, от советской индустриальной эпохи, не от эпохи информационной! Именно тогда появилось во мне такое повышенное внимание к имиджам, к внешнему впечатлению. Ведь все мы жили бедно. Единственное, что оставалось – это хвастаться тем, что есть на тебе самом, хвастаться, по существу, самим собой. Ведь ничего же не было! Был только имидж, а за душой-то ничего не было… Никакого имущества у меня в ту индустриальную, заводскую эпоху не было и быть не могло. Была только лишь маленькая захламленная комнатка в грязной захламленной коммуналке, куча неблагополучия и – все!.. И одна пара модных ботинок и модные портки и рубашка. И имидж – и всё!
– Вы так молоды…
– Да, я молод, но я – оттуда, из индустриальной эпохи, я был тогда подростком, но я очень рано развился, уже подростком по возрасту я был взрослым и все абсолютно понимал и с тех пор ничуть не изменился. Потом – работа на стройке, правда очень недолго. Но впечатлений – масса. Вы не поверите, я даже работал на экскаваторе!.. Вы знаете, какое эстетическое впечатление производит на развитого чувствительного юношу, почти еще подростка, грязный ржавый советский экскаватор?!.. Ужасное впечатление! Такое впечатление трудно описать и невозможно забыть. Но это была еще советская индустриальная эпоха. Я из неё родом. Все эти фабрики, гнусные конторки… Где я только не болтался! Какого только опыта не собрал! И мне кажется, что именно из-за этого, вы, Не-Маркетинг, в теперешней ситуации имеете больше шансов не утонуть, не пропасть, чем я. Я слишком отравлен индустриальной эпохой! Или иначе – я слишком вдохновлен ей!
– Что за ерунда, Пенза?! Я старше вас! И уж если на кого и повлияла, как вы выражаетесь, индустриальная эпоха, так это на меня, а не на вас!
– Верно, верно, вы старше! Но вы более соответствуете духу времени, я вижу… Не знаю, как это получается, но я чувствую, что я веду себя так, как будто это я – старше, а не вы. У вас постоянно множество разговоров про информации, информационные потоки. Меня же все это раздражает. Я могу с этим только бороться. Я остался в прошлом, а вы умудрились протиснуться в настоящее. Мрачное, губительное, неблагополучное. Которое всех испытывает, которое губит всех, кто не соответствует, как это говорят, формату. Я думаю, мне с моей приверженностью к слову, основанному на честном, в действительности существовавшем событии, будет непросто выкрутиться. Мое честное и прямое индустриальное слово дает мне не так-то и много возможностей для выживание. Оно слишком прямо, слишком наполнено смыслом, смысл этот не витиеват, он честен и горяч, как сталь, – та, что огненной рекой течет по мартеновскому цеху. И ведь я не так прост, я тоже мог бы… Я отлично умею засорять мир своими информациями, но не хочу… Не хочу! Не хочу! Не хочу!
– А я хочу! Я хочу! Хочу! Хочу! – воскликнул Не-Маркетинг.
– Ну что ж… Будет борьба! Это я вам обещаю. Да здравствует индустриальное общество! – громко и с не меньшим, чем Не-Маркетинг воодушевлением воскликнул Пенза, так что несколько человек в лобби обернулись и с удивлением посмотрели в его сторону.
– Нам всем надо производить продукцию, а не слова! Как раньше, – добавил Пенза уже более спокойно. – И я вас уверяю, мы вернёмся к этому. Проклятые информационные вихри исчезнут!
– Не дай бог! – прошептал Не-Маркетинг.
– Дай бог! – твёрдо сказал Пенза.
Проговорив это, молодой чрезвычайно нарядно одетый журналист сжал зубы и энергично направился к автоматическим, никак не имевшим в этот день шанса закрыться, бизнесцентровским дверям.
Не-Маркетинг, глядя на удалявшегося Пензу ещё несколько мгновений постоял в лобби, а потом развернулся и побежал к лифтам. Его ждал Маркетинг…
Глава X
Набор нечетких информаций о забытой невинной душе
Покинув бизнесцентр, Пенза пошел к автостоянке, на которой он оставил свою машину.
Все что-то разыскивали, высматривали, выглядывали в эти дни, – озирался по сторонам и Пенза: где-то здесь, на территории бизнесцентра, должен сейчас ждать его бе спризорник. Но вот только где?.. Чтобы его было невидно из лобби через огромные стеклянные стены, беспризорник мог отойти на доста точно приличное расстояние… Пензе казалось, что Вася-Бур скорее всего станет бродить вокруг его машины, которую он оставил довольно далеко от здания. Но когда он уже подходил к ней, он увидел, что беспризорника нигде нет. Куда же он мог подеваться?.. Болтается где-то поблизости… Может быть, забрел во н туда, на горку, в парк?.. Пенза принялся всматриваться в заросли деревьев и кустарников, находившихся с правой стороны поднимавшейся верх, на холм, улицы. Вот ему показалось, что там, между деревьев мелькнула бритая голова беспризорника… Какого черта он забрел туда?!
Раздраженный Пенза пересек улицу и торопливо пошел к парку. Поднявшись по протоптанной дорожке на горку, он заметил мелькнувшую среди кустов фигуру… Что-то странное померещилось ему в ней. Это был не беспризорник… Тем не менее, с нехорошим чувством в душе Пенза пошел в сторону зарослей… Он одолел еще несколько метров…
* * *В то же самое время наверху, на девятнадцатом этаже бизнесцентра, мрачные, убийственные видения вторгались в голову Не-Маркетинга… Он грезил далеким прошлым…
Окраина какого-то маленького поселка… Вросший в землю деревянный домик. Вокруг домика – сад, чахлые деревья. Непроглядно серый, бессолнечный день… Из низких свинцовых туч время от времени начинает идти дождь.
В комнате домика царит полумрак. На столе стоит маленькая лампа, но ее света явно недостаточно… За столом сидят двое мрачного вида мужчин: один – мордастый, с пересекающим щеку огромным шрамом, второй – долговязый, спутанные длинные волосы все время падают на лоб, на глаза, движением головы он откидывает их, уголки рта опущены, смотрит все время в дощатый пол перед собой.
Возле окна с раздвинутыми простенькими ситцевыми шторками стоит подросток…
Без остатка погрузившись в собственные грезы, Не-Маркетинг двигался к балкону – вдоль торца офисного здания по вертикали шел ряд балкончиков. Их двери выходили в дальний конец коридора. Возле лифтов кто-то прошел ему навстречу… Не-Маркетинг даже не заметил, кто: толи Глава ли представительства, толи кто-то другой – ему было ни до кого и ни до чего…
Он продолжал грезить…
– Вы знаете, кто я такой? – заявил стоявший у окна подросток. – Я самый умный, самый необыкновенный подросток на свете!.. Потому, что я знаю, что надо делать. Кругом слишком много мрака и ужаса!.. А вы все ничего и ни в чем толком не понимаете. Вы не понимаете, что надо бежать отсюда! Бежать из этой страны, эмигрировать. Когда я эмигрирую отсюда, у меня в кармане будут самые удивительные страны!.. Я разработал удивительный и сногсшибательный план!.. Я, я и именно и только я мог разработать такой необыкновенный план!..
Долговязый поднял глаза от пола… Теперь двое смотрели на подростка с крайним удивлением, но не произносили при этом ни слова. Он истолковал их молчание по-своему:
– Только не вздумайте!.. Имейте ввиду, если вы надумаете что-нибудь со мной сделать… Мой хозяин… – подросток дерзко посмотрел на взрослых. – Вас непременно разыщут и убьют!..
– Да нужен ты нам!.. – миролюбиво прервал его мордастый. – Ты покупаешь, мы продаем… Больше ничего. Только это!
Он посмотрел на долговязого, – тот скривил губы в презрительной, злой усмешке.
– Вот и я про то же! – сказал подросток. Во взгляде, который он метнул на долговязого сквозил затаенный страх. Но двое этого не заметили. – Ладно, давайте, несите!..
Двое переглянулись. Долговязый неторопясь встал, откинул со лба волосы, и толкнув ногой низенькую, всю в трещинах дверь прошел в сени. За мгновения, что дверь была отворена, можно было заметить: в сенях совершенно темно. Послышался грохот переставляемых ведер… Потом упало что-то увесистое, затем наступила тишина, но через минуту опять послышалась какая-то возня, будто передвигали что-то тяжелое…
Сразу за старым, грубо выкрашенным комодом, над которым на стене весело облупившееся круглое зеркало, комнату перегораживала державшаяся на какой-то леске занавесь – из ткани слишком тонкой для занавеси, ужасающе измятая, вся в жирных пятнах, словно об нее постоянно вытирали грязные руки. Она выделяла место, достаточное лишь для узкой кровати. Там, за занавесью, тоже раздался какой-то шум, затем она приоткрылась и появился странной наружности мальчик…
Подросток вздрогнул. Мальчик был худ и мал ростом, у него было маленькое мучнисто-белое личико…
– Он в муке извалялся! – проговорил остававшийся в комнате мордастый и хрипло рассмеялся.
Мальчик погрозил ему пальцем, – подросток заметил: ручка у него в сравнении с остальным телом была неожиданно пухленькая.
– Кто это? – тревожно спросил подросток у мордастого.
– Не обращай внимания, свои! – хрипло ответил тот. – Сын хозяйки… Его пожалеть надо: он не жилец… У него с сердцем что-то с детства… Здесь не лечат, в Москву везти надо… И не растет он… Он… того!.. Вроде и умное завернуть может… А воде и полный дебил!.. Потому что такие глупости иногда вытворяет, что хоть стой, хоть падай!.. А обзывают его все Душой… Это прозвище от фамилии…
– Да, я – полный дебил! – уверенно произнес мальчик и отодвинув неказистую самодельную табуретку присел к столу. – И вытворяю иногда такие глупости, что хоть стой, хоть падай!..
Затем он испытующе посмотрел на подростка и пробормотал:
– Удивительный у тебя план… Да уж!.. Ничего не понятно, однако впечатляет. Сказано с настроением, дерзко… Но ведь план существует не просто так, а для чего-то… Для чего твой план?
– Для того, чтобы смотать отсюда!.. Я же сказал, я хочу эмигрировать! – проговорил подросток. – Ведь эмигрировать – это единственный выход! Смотрите – кругом Советская власть… Мрачно, тоскливо, уныло!.. Отсюда надо эмигрировать, вот что!.. Здесь жизни все равно не будет!.. Эмигрировать!..
– Куда эмигрировать?..
– Есть места! Полно в мире прекрасных и удивительных стран!.. Надо эмигрировать – это единственный выход. Эмигрировать, а не сидеть здесь, среди этого мрака… Здесь жизни все равно не будет.
Подросток повернулся к окну, отодвинул шторку… Словно в подтверждение его слов не прекращавшийся с раннего утра стылый дождь с удвоенной силой захлестал по окну. Из-за сплошных подтеков трудно было различить невдалеке приземистые деревянные домики с черными от воды стенами, какие-то покосившиеся сараи… Унылая, безнадежная картина!..
– У вас всегда такой ветер дует?
– Бывает… – неопределенно ответил мордастый.
– С моря? Или из тайги?
– Может, с моря… А может – и из тайги… – все так же неопределенно проговорил он.
Подросток поморщился.
– Между прочим, мне понравилось, как ты сказал… Хорошо сказал, как взрослый! – произнес Душа.
Ветер усиливался… Откуда-то сверху, из под самой крыши домика донеслось глухое, низких тонов завывание. Не отводя глаз, упорно Душа продолжал рассматривать подростка.
Вдруг он сказал:
– Ну что, уже пойдешь?..
– Погоди, успеет… Видишь, дождь какой… Пуще прежнего зарядил! До автобуса еще… – мордастый посмотрел на помятый механический будильник с разбитым стеклом, стоявший на комоде, и закончил:
– Полно времени…
– Чаю дайте!.. Чай есть у вас?.. – истерично воскликнул подросток и заходил туда-сюда по маленькому пространству вдоль стены.
– Что ж… Есть, пожалуй… – ответил мордастый, но не сдвинулся с места.
Возникла пауза, все трое молчали. Так продолжалось больше минуты.
– Значит, говоришь, это только начало?.. – наконец проговорил мордастый только чтобы что-то сказать.
Подросток замер:
– Разумеется… Сам подумай, чего бы вдруг в таких количествах…
– Да уж что там за количество!..
– Ну уж не скажи… Сумма большая…
– Вот именно для этого дремучего места и для одного раза может и соглашусь… Может и большая… А так – нет… В Москве и больше суммы бывают… Слушай, а ты сам вообще-то нездешний, да?..
Душа встрепенулся…
В этот момент дверь распахнулась и в комнату вошел долговязый. В руках у него был небольшой чемоданчик. Появление долговязого избавило подростка от необходимости отвечать.
– Здесь все… – долговязый поставил чемоданчик на стол.
– Да?.. – подросток неспеша взял чемоданчик, прикинул вес. – Ну что ж…
Теперь, когда то, зачем он сюда пришел, было в его руках, его охватило сильнейшее нетерпеливое желание как можно скорее уйти отсюда, покинуть этот неуютный домик…
– Проверять не будешь?.. – спросил долговязый, словно догадавшись об этих мыслях, и неприятно ухмыльнулся.
– Верю!.. А потом… Вы ж понимаете…
– Само собой! – долговязый опять ухмыльнулся.
Подросток стремительно шагнул к двери. Душа тут же вскочил с табуретки… Оба они вышли в сени. Еще в дверях Душа схватил его за рукав:
– Стой, погоди, куда ты так быстро?.. Ты же хотел чаю!..
– Душа!.. – раздался из комнаты угрожающий голос мордастого. Дверь оставалась открытой и там все слышали…
– Послушай, мне надо поговорить с тобой…
Широко раскрытыми глазами подросток смотрел на Душу.
– Это серьезно! Помоги мне. Я – это ты…
– Что за чушь?! – подросток дернулся, но крепко державший за рукав Душа не дал ему сдвинуться с места.
– Ладно, пусть не так, пусть я – не в точности ты. Но я – как ты… Ведь ты, ты, который так мучался и который теперь решил эмигрировать, наверное ты тоже в свое время не знал, что тебе делать и хотел, очень хотел, чтобы кто-нибудь помог тебе… Чтобы кто-нибудь объяснил тебе, от чего ты на самом деле мучаешься и как избавиться от этой муки. Подумай, ведь это так естественно – ждать помощи, когда тебе плохо, когда ты мучаешься!..
– От чего? Мучаешься от чего?
– Как от чего?! Да вот от этого от всего!.. Ты же сам говорил: мрак, и Советская власть, и тоска… Я ведь тоже от всего этого мучаюсь, ужасно мучаюсь!.. Неужели сам ты не хотел тогда, еще до всего этого, чтобы тебе кто-нибудь помог, научил, как избавиться от всего этого?!.. А?! Я уверен, ты ждал, ты очень ждал помощи!..
– Ждал, ждал!.. – истерично воскликнул подросток.
– Ну вот, видишь, ждал… А ведь я – это точно то же, что и ты. Поэтому, помогая мне, ты как будто помогаешь себе.
Подросток дернулся, чтобы уйти, уже гораздо сильнее, чем прежде. Разговор этот приносил ему невероятное страдание, но Душа не отпускал.
Подростка начала охватывать паника – этот неожиданный обитатель домика сразу возымел над ним какую-то странную, недобрую власть. Словно чувствуя это и чтобы усилить ужасное впечатление, Душа повысил голос:
– Послушай, если ты мне не поможешь… Не думай, что я тебя нарочно мучаю, только чтобы помучить!.. Мне мало осталось – они тебе правильно сказали. Я умру скоро… И я тоже хочу… Знаешь, вот так как ты: ты такой необыкновенный! Ты так легко можешь сказать: эмигрировать отсюда надо, здесь только мрак и тоска… Мол, нечего здесь делать!.. Мол, будут еще в нашей жизни прекрасные страны… Я тоже хочу так!.. И я хочу с тобой! Туда, куда и ты… Мне ведь никто и никогда не поможет! Никто!.. А сам я не знаю… Я не знаю, как это – эмигрировать?.. И куда эмигрировать? И с чего начать?.. Я ничего не знаю… Я знаю только, что ты – как я… И кругом мрак, и туман, и тоска!.. И этот мрачный пейзаж… И свинцовая серость… Без помощи, без дополнительной информации не вырваться… Нужна помощь!.. Помоги мне!
В сени стремительно вошел мордастый:
– Перестань его слушать, он издевается над тобой!..
Он схватил Душу за руку и сильным движением рванул его из сеней в комнату.
Подростка трясло, как в лихорадке.
– Нет, я не издеваюсь, не издеваюсь!.. – кричал Душа, не отпуская подростка. Так оба – один вцепившись в другого – влетели в комнату.
– Заткнись, Душа! – из-за ширмы выскочил долговязый. Пока Душа и подросток были в сенях, он успел уйти туда. – Связался черт с младенцем!.. Заткнись, Душа, не обижай маленьких!..
– Я и сам маленький, я очень-очень маленький!.. – взвизгнул Душа как-то странно и неестественно.
Подросток часто и глубоко дышал.
– Не слушай его! – сказал ему долговязый. – Он тебя старше, значительно старше… Он просто не растет… Он просто издевается! Это просто злая шутка!
– Неправда! Неправда! – завизжал Душа.
– Не слушай его!.. И зря ты хвастался в самом начале: удивительный план, необыкновенный подросток!.. – передразнил долговязый подростка. – Зря ты перед ним так хвастался!.. Не хвастался бы тогда, он бы теперь над тобой и не издевался!
– Я не издеваюсь! Не издеваюсь!
– Заткнись, Душа, это наш покупатель! Покупатель! Слышишь, падла! Отвадить хочешь?! Мамашу свою поддерживаешь?! – лицо долговязого перекосилось от злости.
Душа отпустил руку…
– Надеюсь, ты не обижаешься? – проговорил с неприятной ухмылкой долговязый, повернувшись к подростку.
– Кто он такой?! – подросток дрожал нервной дрожью.
– Слушай, уведи отсюда Душу!.. – закричал мордастый на долговязого.
– Уведи?!.. Он сам кого хочешь уведет!..
Раздраженный мордастый вышел в сени… Хлопнула входная дверь.
– Он – мой племянник, сын черта… наркомана… От этого и идиот. Дебил!.. Портит нам тут все дела!
Вдруг долговязый ухмыльнулся еще отвратительнее и циничнее, чем прежде:
– А ведь верно, не будет ли у тебя чувства вины?.. Ведь ты бы мог взять его с собой!.. И нам бы без него стало легче…
Подросток застыл. Он подумал, что был прав, подозревая их в том, что в самом конце встречи они сотворят с ним что-то ужасное… Но долговязый отвернулся и через мгновение скрылся за ширмой.
Подросток шагнул к двери.
– Не будет ли у тебя чувства вины, а?.. Глянь, глянь в зеркало… – произнес у него за спиной Душа.
Зачем-то подросток остановился…
– Я просто не дорос до тебя, а так – я такой же, как ты… А знаешь что, я ведь знаю, кто ты… Я видел тебя в Москве…
Подросток повернулся к Душе и смотрел на него…
– У тебя ничего не получится, все что ты тут плел – это дикая, невероятная чушь!.. Кого это ты из себя тут корчишь?! Какая еще эмиграция?! Ты самый послушный и невинный из всех подростков, которых я когда-либо встречал: скромный, застенчивый мальчик… Как ты здесь оказался?!.. Я ничего не понимаю… Бред какой-то!.. Ба-а, да у тебя же кто-то стоит за спиной!..
– Кто? – подросток в ужасе обернулся…
– Это – ты! Ты сам у себя за спиной стоишь! Ты сам от себя отслоился!.. Так моя мамаша говорит!..
– Что?.. Какая еще мамаша!?..
– Моя мамаша – сумасшедшая верующая… Все верующие – сумасшедшие… Она юродивая. Мамаша говорит, когда люди меняются, делают решительные, безвозвратные, бесповоротные по последствиям поступки, их прежнее «я» отслаивается от них и начинает жить самостоятельной жизнью… Оно ходит за ними…