Мельников-моногатари

1

Переулок. Один, второй. Вроде знакомые. Морозовский сад. Вверх по Хохловскому. Показался Лютеранский собор. Откуда-то раздался колокольный звон. Не может быть. Колокола ведь больше не звонят. Никогда. Ворота Ивановского монастыря. Туда въезжает грузовик с надписью «Хлеб». Кто-то хватает. Выкручивает руки. Черный человек. Нужно сопротивляться. Нельзя. Вернее, сил нет. Пропал. Ура – все-таки вырвался каким-то чудом. Бежать. Бежать. Бежать. Переулки сменились коридорами. Что это за коридоры? Скрежет металлических дверей сзади. Неужели тюрьма? Нужно кричать. Громко. Чтобы все слышали. Но кто все?

Мельников проснулся в той же комнатке в доме господина Сато. На лбу у себя он почувствовал марлю компресса. Рядом на татами лежали лекарства и стоял тазик с водой. Мельников попытался было встать. Но не смог. Сил не было. Также его мучила жажда, хотелось крикнуть: «Пить!» Он попытался. Но из уст вырвался лишь шепот.

В голове был жуткий туман. Мельников не мог вспомнить деталей недавнего прошлого. Федин. Поезд. Сато. Поездка к тому старику. Но что дальше?

И снова темнота. И снова бег по переулкам, переходившим в коридоры. И снова черный человек. Жуткий скрежет металлических засовов.

Наконец-то свет. Солнце словно заполнило комнату желтым эфиром. Когда Мельников вновь проснулся, был уже день. Рядом с ним на коленях, по-японски, сидела девушка лет 23—24. В чертах ее лица можно было угадать как европейские, так и азиатские черты. Она сделала ему укол в левую руку. Да так умело, что боль совсем не ощущалась.

– Проснулись? Как вы себя чувствуете? – спросила она на русском.

– Хорошо.

– Я померила температуру. 37,1. Жара больше нет. Кризис миновал.

– Простите. Откуда вы знаете русский?

– Мой муж вам не говорил? Это язык моего отца, Александр Борисович.

– Муж?

– Да, он рассказал мне о вас. Меня зовут Сато Мария.

– Вы супруга Сато-сэнсэя?

– Я рада, что вам получше. Лежите, отдыхайте. Я принесу вам чего-нибудь откушать.

– Откушать?

– Есть. Трапезничать.

Мария встала и вышла из комнаты. Отрывки сна все еще вертелись в голове, но их потихоньку вытесняли впечатления от новой встречи.

2

Мельников потерял сознание в день приезда. Сразу же после ужина. Доктор Ито, пришедший осмотреть гайдзина, поставил диагноз: грипп на фоне нервного и физического истощения. Выписав рецепты, он вспомнил пару историй из своей студенческой юности, пришедшейся на эпидемию испанки, после чего удалился.

Федин решил не дожидаться выздоровления товарища, передал Сато деньги (тот упорно отказывался, но журналист в итоге просто оставил их на пороге) и сказал, что проинформирует начальство в Токмо о состоянии здоровья их сотрудника, после чего поспешно покинул дом и едва успел на поезд.

Мельникову повезло. Супруга Сато-сэнсэя была хорошей медсестрой. Собственно, он и его будущая жена познакомились в госпитале. Мария была дочерью белоэмигранта и японки. Такая же гонимая, как он.

В больницу Сато Рю попал сразу после тюрьмы. Мария быстро прониклась симпатией к бывшему узнику. Ему она уделяла куда больше времени, чем другим больным, хотя это и не было положено по инструкции. Но Мария все же была японкой только наполовину.

Они спасли друг друга в эпоху тьмы и мрака, вместе пережили войну. Когда Сато вновь попал ненадолго в тюрьму в 1945 году, его жена неведомыми путями умудрялась передавать ему в камеру лекарства и посылки. В то голодное время ей как-то удалось достать на черном рынке немецкую тушенку. Узник был сильно удивлен, когда в передачке обнаружил ржавую банку с орлом и свастикой.

И вот в доме Сато-сэнсэя оказался больной гость из Советского Союза. Благодаря квалифицированной помощи Марии и лекарствам, прописанным доктором Ито, Мельников быстро пошел на поправку. В тот же вечер он попросил что-нибудь почитать, а через пару дней уже сам спускался в столовую. Сперва не без помощи госпожи Сато, но затем силы вернулись. Мельников даже вновь стал улыбаться.

Он много говорил с супругами. О книгах, о войне и семье. О последнем он распространялся с неохотой. Да, есть мать, также переводчица. Есть сестра, умница, красавица. Отец… про него он умолчал.

Есть вещи, которыми трудно делиться даже с теми, кто спас тебе жизнь. Но долгих пауз в разговорах не было. Спасала любовь к классике: Толстой, Чехов, Гоголь приходили на помощь. Единственное, что удивило супругов, – это крайне негативная оценка их гостем творчества Достоевского.

– Все-таки «Братья Карамазовы» – лучший его роман, – произнесла Мария.

– Нет, «Идиот», – словно отрезал Сато-сэнсэй.

– Достоевский был больным человеком и антисемитом. Да, то, через что он прошел по вине царского режима, ужасно. Но это не оправдывает того, что он писал о евреях и поляках, – Мельников здесь был солидарен с суровым советским литературоведением тех лет.

Мария всегда называла гостя строго по имени-отчеству: Александр Борисович. А Сато-сэнсэй – либо товарищ Мельников, либо Мельников-сан (вернее, Мэриников). Что примечательно, Сато принципиально не говорил при госте на кансайском диалекте, но с супругой изъяснялся в основном на нем. Как-то он услышал обрывок фразы, которую можно было перевести как «будь осторожна с ним».

Понять это было можно, все-таки Сато-сэнсэй прошел через многое, и ждать от гайдзина, даже, казалось бы, безобидного, можно было всякого. Но при госте хозяин дома всегда вел себя максимально тактично, будто он был на сцене и играл в какой-то старомодной психологической пьесе.

Зная, что рано или поздно придется вернуться назад в Токио, Мельников попросил проводить его к Кинкакудзи, или Золотому храму. Побывать в Японии и не увидеть одно из его главных чудес было как-то глупо. Сато сказал, что рад был бы устроить экскурсию лично, но нужно было готовиться к лекциям, и попросил свою супругу сопроводить гостя. Для Мельникова было очевидно, как сильно они доверяют друг другу. Видимо, сказывалась многолетняя закалка в не самые светлые годы.

Идти было недалеко, дом Сато располагался буквально в двадцати минутах ходьбы до храмового комплекса Рокуондзи. Вышли они рано утром. Дети как раз направлялись в школу и то и дело тыкали пальцами в сторону необычной пары, что-то хихикая и крича. Им повезло, они росли уже в совсем иное, мирное время, не опасаясь бомбежек.

– Моего отца арестовали здесь. Мне ничего не сказали. По слухам, его выслали назад. В Россию. Я и так чувствовала себя здесь чужой, а после его ареста… – произнесла Мария.

– Я не знал. Простите. Но даже оттуда возвращаются.

– Но в Ниппон же его не выпустят, так? Из ада если и возвращаются, то с ожогами от адского пламени. Мы почти на месте.

Показались ворота. Они пришли прямо к открытию и были первыми посетителями. Кроме пары послушников (одного страшного заики и другого – кривоногого) – вокруг ни души.

И вот перед взорами госпожи Сато и Мельникова предстал Золотой храм. Из-за пасмурной погоды он показался не таким красивым, как о нем рассказывали, будто вокруг него замерло само время. Несколько минут пара постояла в тишине, любуясь Кинкакудзи. Особенно поражало его отражение в воде. Оно казалось реальнее, чем сам храм.

– Киото же не бомбили? – спросил Мельников и тут же поймал себя на мысли, что и так знает ответ на этот вопрос.

– Давайте погуляем еще немного и вернемся. Вечером ожидаются важные гости.

3

Гости действительно были важные. Сам писатель Т.Д. и американский переводчик, который представился как Дон. Последний говорил по-японски куда лучше, чем Мельников. И это было обидно. Дон много рассуждал о хэйанской литературе.

Т.Д. лишь кивал и то и дело хвалил роман «Гэндзи-моногатари», который он сам когда-то перенес на современный японский язык. И советскому переводчику было трудно поддерживать эту беседу.

– Знаете, меня многое роднит с Россией, – неожиданно произнес писатель. – Мой дед был православным, его крестил сам Николай Касаткин, как и деда Сато-сана.

– Это было давно, – ответил Сато-сэнсэй.

– Лет двадцать назад ко мне приезжал очень интересный русский переводчик. У него была необычная фамилия, как у одного британского литератора. Кажется, Конрад.

Мельников тут же вздрогнул.

– Я давно не получал от него писем, – добавил Т.Д.

Разумеется, сотрудник советской миссии не мог сказать, что Николая Конрада арестовали больше десяти лет назад и отправили в шарашку. Каким-то чудом ему удалось выйти на свободу. Понятное дело, почему от него не было вестей. Одна открытка – и получи еще десять лет…

Воцарилось молчание. Положение спасла госпожа Сато, принесшая десерт. Все воодушевились. Американец Дон начал вспоминать о своей службе во время войны, что он прочел сотни писем японских солдат, и этот опыт сильно повлиял на него. Мельников сам должен был заниматься тем же, но на войну опоздал. Он завидовал американцу, тот мог свободно, без неловких пауз, разглагольствовать о своем прошлом и спокойно планировать будущее без страха за себя и своих близких.

– Как жаль, что я не знаю английский так же, как вы японский, – похвалил Дона Т. Д.

Сато-сэесэй сказал, что пора подавать рисовый чай. Мария принесла на подносе чашечки с напитком. Т.Д., сделав один глоток, тут же произнес, что пора и честь знать. Дон также едва отпил из своей чашечки и повторил фразу вслед за писателем.

Хозяин дома проводил гостей до калитки. Для каждого из них сэнсэй заранее приготовил книги. Собственно, за ними они и зашли.

Мария объяснила Мельникову, что это старая киотская традиция. Мол, когда подают рисовый чай, это знак гостям собираться. Сато хоть и был коммунистом, но в первую очередь он был уроженцем Киото и по-своему чтил прежние обыкновения.

– Мне тоже пора назад, днем принесли телеграмму. Требуют меня назад, – произнес Мельников. – Завтра поезд.

4

Провожала Мельникова госпожа Сато. У сэнсэя же были лекции, к которым он так тщательно готовился. Мария приготовила в дорогу гостю бэнто – коробочку с едой.

Было решено выйти пораньше и дойти до вокзала пешком.

– Хорошо, что вы у нас погостили, – сказала госпожа Сато.

– Вы спасли мне жизнь. Даже не знаю…

– Александр Борисович, не корите себя.

– Что, простите?

– Не корите себя за судьбу. Ваше молчание рассказало нам многое о вас. Что Бог ни делает, все к лучшему.

– Да я и не корю. Просто, видите, я на службе. Еще мать, сестра…

– Я все понимаю. Есть японская пословица: «Торчащий гвоздь должен быть забит». Мы сами были такими гвоздями. Мы остаемся ими. Вы сильный человек. Иногда и молоты ломаются. – А иногда и серпы.

Мария улыбнулась.

Они переходили дорогу, и в этот момент буквально в паре метров от них пронесся джип с американскими солдатами, чуть не сбив их. Инцидент прервал диалог, и настроиться на прежний лад было сложно. Мельников сменил тему и остаток пути без устали рассказывал о том, как его в детстве сбила машина возле германского посольства, и первое, что он увидел, когда очнулся, была гигантская свастика.

– Я вам еще книгу приготовила в дорогу. Вы ее так и не дочитали, – произнесла Мария и протянула Мельникову сборник новелл Мори Огая. – Как прочтете, поделитесь своим мнением. Наш адрес вы запомнили.

– Даже не знаю, что и сказать. Мне они очень понравились. Но я не все понял.

– Поймете рано или поздно.

Госпожа Сато официально поклонилась, Мельников в ответ сделал то же самое. Он хотел было еще что-то сказать. Но из забегаловки рядом с вокзалом раздались звуки джаза. Играли «Sing, sing, sing».