Солнца трех миров
- -
- 100%
- +
– Есть у вас хотя бы догадки, что произошло? – спросил Лысый.
– Я не люблю догадок, – ответил Мартинес. – Меня интересуют лишь факты. А они таковы: никакой осмысленной жизнедеятельности на планете не наблюдается. Компьютерные сети Рорикона, и, по-видимому, Дагбеста, поражены вирусом, почти полностью парализовавшим их военную составляющую. Западные ворота города открыты, а дальше в пустыне по этому направлению хорошо видны следы пеших колонн. Куда они ведут – я не проверял. Что в других городах – я не проверял. Честно говоря, просто не хватило духу на одиночное путешествие по планете. Сижу здесь, изучаю то, что под рукой, копаюсь в сетях – там, куда удается получить доступ. Изредка делаю короткие вылазки по окрестностям. Не больше.
– Но вы ведь либер, – сказала Даша. – Почему вы не используете ваши способности?
– Использую. Однако не слишком на них надеюсь. Материальные подтверждения предчувствий всегда лучше одних предчувствий. Даже если это предчувствия либера.
– Хосе – фанатик научного подхода, – улыбнулась Инга.
– Не в том даже дело, – сказал Мартинес, когда Эпштейн перевел ему последнюю фразу. – Просто я не ставлю себе задач по разгадыванию тайн ради их разгадывания. Я хочу узнать об этом мире как можно больше, но лишь ради других либеров. Когда они сюда придут, а они придут, для них должен быть готов хотя бы примитивный путеводитель по Рорбести, чтобы дальнейшие исследования планеты или перемещения по ней были максимально удобны и безопасны.
– Думаете, либеры захотят сделать Рорбести своим домом? – спросил я.
– Это вряд ли. Причины перечислять не буду, но поверьте мне – вряд ли. Использовать Рорбести как базу для поиска и колонизации подходящего для нас мира – да, пожалуй.
После обеда Мартинес долго водил нас по городу. Как и на заставе, здесь под землей всего было гораздо больше, чем на ее поверхности. Ядерного оружия у Рорикона и Дагбеста было немного и оно почти не применялось, однако и угрозы обычных бомбардировок вкупе с ракетными обстрелами хватало для того, чтобы предпочитать бункера небоскребам.
– Залежи урана здесь невелики, бедны, и боеголовки выходили слишком дорогими, – говорил Мартинес. – А вот химическое и бактериологическое оружие державы использовали друг против друга без ограничений. Кроме тех, что налагались целесообразностью: из-за местной специфики то и другое было не слишком эффективно. Три четверти населения проживало в небольших укрепленных поселках, рассредоточенных на огромных пространствах, или несло вахту на различных военных и промышленных объектах. Каждый город представлял собой автономную систему, состоящую из множества таких же подсистем. Защита от химатак была на высоте, распространение эпидемий блокировалось самыми жесткими методами.
В южном районе города крыши всех зданий и все подходящие поверхности стен оказались облицованы солнечными батареями, а дороги имели аккумулирующее покрытие. На Рорбести давно наметился переход на солнечную энергию, пояснил Мартинес. Но модернизировать старые города, вроде этого, оказалось непростой задачей, и работы велись поэтапно.
– Инга говорила, что на планете есть что-то вроде Интернета, – вспомнил я. – Как рептилоидам удалось организовать свободное информационное пространство в условиях постоянной вражды?
– Здешний Интернет возник и развился в демилитаризованной зоне, созданной Рориконом и Дагбестом на случай взаимоуничтожения, – ответил Мартинес. – Она занимала без малого шестую часть поверхности Рорбести вокруг южного полюса. Там селились вышедшие на покой ветераны обоих держав, а также военнослужащие, списанные вчистую по ранениям. Они вполне мирно уживались друг с другом – рептилоидам были чужды как пренебрежение к врагу, так и его демонизация; скорее, среди них царил рыцарский дух. Ветераны активно общались в своей локальной сети, переигрывали на компьютерах былые сражения и имели свою независимую экономику. Кроме того, демилитаризованная зона с ее населением выступала в качестве гаранта милосердия: военнослужащие, допустившие неоправданную жестокость по отношению к противнику, особенно раненым и пленным, могли попасть туда разве что в качестве подсудимых. И попадали, – а приговоры Высшего суда ветеранов разнообразием не отличались. Или оправдание, или расстрел, или отправка дела на доследование, – после чего или оправдание, или расстрел. Чтобы избежать обвинений в предвзятости или игре в чью-то пользу, ветераны передавали записи разбирательств главштабам Рорикона и Дагбеста. Однако этого оказалось недостаточно: в войсках постоянно бродили слухи, что того или другого осудили неправильно. В итоге ветераны стали выкладывать материалы в открытый доступ в сеть зоны, а обеим державам пришлось создать связанные с ней собственные «гражданские» сети поверх уже существующих военных, чтобы каждый мог лично убедиться в справедливости приговоров. Таково было начало – потом глобальная сеть развивалась сама. Переигрывание старых боев, например, – это ведь такое увлекательное занятие! Однако по-настоящему свободным Интернет рептилоидов никогда не был – разве что его сегмент в демилитаризованной зоне. Рорикон и Дагбест свои сегменты жестко контролировали, и все действия военнослужащих в информационном пространстве отслеживались.
На ночлег Мартинес разместил нас в реабилитационном центре для инвалидов войны.
– Здесь самые комфортные условия, – сказал он. – Самая удобная мебель, самые просторные душевые. Все мумии отсюда я давно убрал, так что располагайтесь.
– А вы? – спросила Даша, видя, что Мартинес не собирается с нами оставаться.
– А я сплю на крыше, на свежем воздухе. Всегда, когда не идет дождь. Но вам-то, думаю, хватило ночевок под открытым небом еще на Гилее?
– На ближайшее время – пожалуй, да, – согласился я.
– Не сказала бы, что здесь воздух свежий, – заметила Машка.
– Действительно, атмосфера сильно загрязнена, – ответил Мартинес, когда Эпштейн ему это перевел. – Но я большую часть времени провожу под землей – именно внизу в городе сосредоточено все самое интересное и важное. Так что засыпать глядя на звезды – для меня удовольствие.
– А это не опасно? – спросила Даша.
– Забраться снаружи на крышу не так просто, но это не имеет значения. Ящеры в город не заходят – для них здесь нет еды. Других крупных хищников на планете мало, и все они обитают в основном в саваннах, дальше к северу. Скаты, как вы их назвали, над городом не летают. Они активны только сразу после сильных дождей, когда в заполняющихся водой сухих озерах и больших лужах бурно разрастается мягкая болотная зелень. Скаты едят ее, в их пищеварительной системе начинаются процессы брожения, после чего существа раздуваются и взлетают, высматривая добычу. Такой вот необычный способ охоты с воздуха, но на земле скаты неповоротливы. Их хватает лишь на то, чтобы доползти до ближайшей лужи или найти подходящее место и зарыться в песок. Город с его бетонными дорогами и крышами для них смерти подобен. Здесь им никогда не взлететь, и выбраться отсюда ползком они не смогут тоже. Когда снова будете в пустыне, имейте это в виду. Выбирайте место для лагеря вдали от воды, посреди больших каменистых пустошей – ни один скат туда не спикирует.
Сообщив нам эту приятную новость, Мартинес ушел.
– Ну что, останемся еще на денек? – с сомнением спросил Лысый.
– А смысл? – спросила в ответ Инга. – Вряд ли мы узнаем что-то интересное и полезное сверх того, что уже рассказал Хосе.
– Значит, наутро уходим, – заключил я. – Предлагаю прошвырнуться по следам рептилоидов. Они ушли через западные ворота – это нам по пути.
Никто возражать не стал. Действительно – ничего нового в городе мы ни узнать, ни увидеть еще за день или за два не могли. И, наверно, не я один заметил, что чем дальше, тем больше сквозь вежливость и гостеприимство Мартинеса проглядывает тщательно скрываемое, но несомненное, твердое как броня недружелюбие.
К завтраку в столовую реабилитационного центра испанец пришел с двумя офицерскими планшетами и пачкой бумаги, похожей на листы тончайшего пластика.
– Здесь все, что я успел узнать о Рорбести, – сказал он. – То есть все самое важное. Плюс составленный мной примитивный самоучитель по языку рори. Он далеко не завершен, потому что идея самоучителя пришла мне только год назад. Однако для перевода простых текстов он годится. Планшеты хорошие, противоударные, пылеводонепроницаемые, чуть ли не пуленепробиваемые. Подзаряжаются хоть от автомобильных аккумуляторов, хоть от накопителей комбезов. Но для надежности я вам еще все распечатал.
– Интересная бумага, – сказал я.
– Несгораемая, – улыбнулся Мартинес. – Единственный недостаток – очень плохо мнется. Так что в гигиенических целях ее не используешь.
– Тут и настоящую туалетную так не используешь, – проворчал Лысый. – Наждачкой подтираться, наверно, приятнее. Может, для закаленных военных задниц местных она и подходила, но для людей не годится. Разве что пленных пытать.
После завтрака Мартинес проводил нас к воротам, за которыми мы оставили технику. С Ингой они распрощались быстро и без видимых сожалений. Никаких эмоций, не то что при встрече.
– Надеюсь, ты вернешься, – только и сказал он. – Я буду ждать. И других наших тоже.
– Посмотрим, – ответила она.
Мне за глаза хватило моих скромных знаний английского, чтобы понять их без перевода.
Глава 15
Добравшись по объездной дороге до западных ворот, мы выехали на широкое шоссе. Через несколько километров оно плавно сворачивало к северу. Когда-то ушедшие из города рептилоиды свернули здесь с него и углубились в пустыню, следуя параллельно друг другу тремя походными колоннами. Колонны эти были настолько велики, что даже ветер и дожди не смогли полностью уничтожить их следы.
– Сколько же здесь прошло народу? – изумился Лысый.
– Все население города, – сказала Даша. – Удивляюсь я этому Мартинесу. Столько тут сидит – и не проехал, не посмотрел?..
– По кабинам, – скомандовал я. – Если не хотите стать похожи на Мартинеса.
Мы ехали по следам центральной колонны больше трех часов со средней скоростью пятнадцать километров. Рептилоиды не ломали строй, не останавливались и не сворачивали в стороны. Через пятьдесят километров правая, а потом и левая колонны вышли на след центральной – дальше они двигались друг за другом. Мое воображение уже рисовало бесчисленные груды костей в конце протоптанной в пустыне дороги, когда она внезапно пропала. Просто исчезла. Ее как ножом отрезало.
Мы вылезли из машин и осмотрели все вокруг. Но здесь не было ничего, кроме камней, песка, да корявых колючих кустов.
– Они ушли в хоул, – сказал Эпштейн. – Когда-то здесь был хоул.
– Когда-то был, – согласился я. – Ведущий куда-то. И они зачем-то в него ушли.
Даша повернулась к Инге:
– Не хочешь ничего сказать?
– Если поедем дальше, через двести километров будет автотрасса, – ответила та.
– Я не об этом.
– Да понимаю я, понимаю, – нервно передернула плечами Инга. – А что я тебе скажу?..
– Что хочешь. Только не будь Мартинесом.
– Ну хорошо. Я тоже уважаю научный подход, однако все-таки не настолько, как Хосе. Думаю, если мы совершим кругосветное путешествие по Рорбести, всюду обнаружим то же самое, что и здесь. Рептилоиды Рорикона и Дагбеста бросили свои города и вообще все, что создали, и ушли с родной планеты через хоулы. Вряд ли они сделали это добровольно. Потому что просто невозможно придумать причину, по которой они могли сделать это добровольно.
В полдень на привале я дождался, пока Инга отойдет в сторонку, подошел к ней и спросил:
– Есть еще города по нашему курсу?
– Есть конечно. А зачем они нам?
– Как справедливо сказал Мартинес, материальные подтверждения предчувствий всегда лучше одних предчувствий.
– Да за что он вам всем так не понравился?
– Почему не понравился? Умный человек. Всегда думает, что говорит, но не всегда говорит, что думает.
– И все-таки – за что?..
– Должна сама понимать. Не он нам не понравился – мы ему. За исключением разве что тебя. Хотя поводов ему мы не давали, раньше никогда не встречались, и никто из нас на Земле не участвовал в гонениях на либеров. И даже предубеждений против них не имел. Мартинес все это знал. Может, вы мысли и не умеете читать, но чужие эмоции чувствуете от и до, верно? И Мартинес, конечно, нас до кишок прощупал. Но даже на денек не предложил задержаться в городе, хотя бы из вежливости, а ведь понимал, что все равно откажемся.
Я повернулся, собираясь уйти, но Инга меня остановила:
– Давай уж договаривай.
– Зачем? Но если хочешь, пожалуйста. Мартинес этот твой ненавидит людей – вообще всех. И это сильно заметно. Он понимает, что всех-то – не за что, не хочет этого, он из-за этого сам себе противен, но ничего с собой поделать не может. Он угощал нас за столом – и ненавидел. Он рассказывал о планете, заботился о нас, устраивал на ночлег – и ненавидел. Он, поди, полночи не спал, делая распечатки и загружая в планшеты информацию, которая поможет нам выжить, но когда расставались, удачи не пожелал – опять же, хотя бы чисто формально, по обычаю. Даже тебе – потому что ты не осталась, а пошла с нами.
– У него всю семью убили, – глухо сказала Инга. – И сам он остался жив только потому, что нашел хоул.
– А мы тут при чем?
– Ни при чем. Но понять-то человека можно?
– Еще бы. И ты только что убедилась, что я его понимаю. В остальных тоже вряд ли есть смысл сомневаться. Ты с нами уже сколько? Ну и как – были с кем-то неприятности? Обнаружилась у кого предвзятость? Разве что у Тани она была, но ее самой больше нет. Однако же, согласись, оснований для всяческих подозрений у людей по отношению к либерам более чем. Слишком уж вы закрытые ребята – во всем, что вы говорите о себе, вам приходится верить на слово, потому что проверить вас никак нельзя. А вера – штука ненадежная, не то что знание. Эта ваша чувствительность к информпотокам, она вроде второго зрения. Ну и представь, как будет чувствовать себя слепец рядом со зрячим, – и подумай, какие преимущества будут иметь зрячие в обществе слепых. Было б очень странно, если бы вторые не опасались первых. А теперь, после всех этих гонений и убийств, у каждого разумного человека при встрече с либером просто обязана появиться мысль: а не решил ли тот мстить? Не убийцам – а вообще всем без разбору?
– Мы не собираемся мстить, – сказала Инга. – Даже и убийцам.
– И в этом мы тоже должны верить вам на слово. Понимаешь?
– Понимаю. Спасибо за откровенность.
– А мне чего скрывать? Я камней за пазухой не держу, слишком тяжело их таскать. Тебе я верю. Да что там – и Мартинесу тоже. И недоволен лишь тем, что только верю.
Остаток дня и половину следующего мы добирались до автотрассы, а выехав на нее, вскоре свернули к другому городу. Его западные ворота тоже оказались открыты, дальше в пустыне мы обнаружили следы пеших колонн, и они точно так же оборвались посреди ничем не примечательной равнины.
– На Земле запад во многих религиях ассоциируется со смертью, – сказал Лысый. – Как считаете, параллельку провести позволительно?
– Сомневаюсь, что тут имел место религиозный экстаз, – заметила Инга. – И у рори, и у бести не было религии в строгом смысле слова.
Обследовав следующий город и его окрестности, мы обнаружили то же самое, что и в первых двух случаях. С той только разницей, что население ушло через северные ворота.
– Плакала твоя западная гипотеза, – сказала Даша Лысому.
– Да у меня ее вообще не было, – отрекся тот. – Просто гадал вслух.
– Этим рептилоидам пришлось идти целых сто десять километров, – заметил я. – Привалов они не делали. Шагали как зомби. Видели, сколько костей на последнем отрезке пути? Чем дальше, тем больше.
– Да, и в основном детские, – сказала Инга. – По черепам особенно хорошо видно было, где они уцелели. Маленьких детей, конечно, несли на руках, а те, что повзрослее, шли сами. Они первыми выбивались из сил, падали, а их затаптывали. Взрослых тоже погибло немало. Кто спотыкался и падал – подняться уже не мог. Не успевал.
– Их словно кто-то позвал через внезапно открывшиеся по всей планете хоулы, – сказал Эпштейн.
– Предварительно запустив вирус в их компьютерные сети, – вставил я. – А кто не откликнулся на зов – или пытался ему сопротивляться, – вроде как впал в детство. Чересчур глубоко – вплоть до летального исхода. И сами хоулы очень кстати открылись поблизости от крупных городов. А после закрылись… Слушай, Боря: а можно создавать хоулы искусственно?
– В принципе, это не исключено, – ответил Эпштейн. – Но я не представляю себе цивилизацию, способную на такое. Наша точно не способна. Просто не тот уровень.
– Про нашу я и не говорю. Хотя, если честно, мне даже думать неохота, кому и для чего за пределами планеты могли понадобиться армии Рорикона и Дагбеста. Причем без оружия. Получается что? Если их планировали использовать именно как армии, значит, для них было припасено другое, более совершенное оружие.
Дальше мы продолжали свой путь ни на что не отвлекаясь, хотя по дороге то и дело попадалось что-то интересное. Мы проезжали мимо военных баз, каких-то объектов непонятного назначения, небольших укрепленных поселков и мрачных бетонных особняков, обнесенных колючей проволокой. Двигались то по хорошим шоссе, то по петляющим грунтовкам, часто не отмеченным на картах, то по бездорожью. На привалы вставали среди каменных пустошей, как советовал Мартинес, и летающие скаты действительно нас там не беспокоили. Однако уже через неделю, не выдержав строгого походного ритма, мы решили познакомиться поближе с бытом простых рептилоидов рориконовской глубинки. В планшетах Мартинеса имелись сведения почти обо всем, но были они кратки, отрывочны, и это нас только раззадорило.
Первым объектом наших исследований стал городок в два десятка домов с единственным административным зданием. Он понуро стоял в окружении запущенных полей с искусственным капельным орошением. Три четверти своих потребностей в продовольствии Рорикон и Дагбест удовлетворяли за счет продукции подземных биоферм, но кое-что они все же выращивали, – отчасти из чистого упрямства, по традиции, отчасти ради того, чтобы приманивать самолеты противника, груженые гербицидами. Вообще на Рорбести было немало плодородных земель, оставшихся после высыхания обширных болот и многочисленных озер, но большей частью они вышли из сельхозобращения в результате экологических войн за последние сто лет.
Двери некоторых домов колхоза рептилоидов оказались открыты – их жители наверняка ушли туда же, куда и население больших городов. В комнатах оказалось полно пыли. Она покрывала полы и мебель таким толстым слоем, что теперь на ней, пожалуй, тоже можно было бы что-нибудь выращивать. Нас больше интересовали запертые здания – хотя бы по причине чистоты внутри. На каждом доме висели таблички с уникальными идентификационными номерами. Мартинес говорил, что по ним вполне реально пробить коды замков в общевойсковых базах данных, воспользовавшись паролями Инспекции жилых помещений или спасательных бригад.
Эпштейн включил планшет и перечитал написанную испанцем инструкцию. Мы столпились вокруг, напряженно следя за каждым Бориным движением, – в местный Интернет нам предстояло выйти впервые. Точнее, нас интересовал тот его сегмент, что когда-то безраздельно контролировался Рориконом. Однако ничего страшного не произошло: Эпштейн попробовал, и у него получилось.
Жилище рядового, чье имя читалось примерно как «Нилл Горн», состояло из одной большой комнаты, а сам хозяин лежал в прихожей в засохшем виде – похоже, хотел выйти, да позабыл, как это делать. На серых бетонных стенах висело холодное оружие, в основном ножи, причем отнюдь не антикварные, несколько грамот в рамках и множество фотографий хорошего качества: маленьких, больших, и размером в плакат. Маленькие запечатлели основные этапы жизни Нилла Горна и его службы на благо отечества. На остальных были сцены наземных и воздушных боев в талантливой художественной обработке, красочные и впечатляющие.
В оружейном шкафу Горн хранил пять разных автоматических винтовок, четыре пистолета, два гранатомета и один станковый пулемет. Боеприпасов ко всему этому хватило бы на продолжительную войну в одиночку против двух вражеских батальонов. В шкафу по соседству висел аналог ОЗК2 и лежали какие-то ящики с устрашающей маркировкой в виде реалистично выполненных черепов рептилоидов. Содержимое домашней аптечки могло обеспечить целый день бесперебойной работы небольшого полевого госпиталя. Все освещение в комнате было точечным, а в центре потолка вместо люстры крепился стальной крюк, на котором висела боксерская груша. Единственным предметом роскоши был персональный компьютер с большим монитором.
Следующие обследованные нами два дома отличались от первого только размером и числом комнат. Они оказались пусты – видно, их хозяева ушли с остальными, просто потрудились захлопнуть за собой двери. Третий дом стал склепом для целой семьи из пяти человек. Отсюда не ушел никто – все остались на месте.
– Почему трупы так хорошо мумифицируются? – спросила Даша. – Ну хоть бы один просто взял и сгнил.
– Кто ж знает, – сказал я. – Но вряд ли стоит все сваливать на климат.
Семейное гнездо Хектора и Цемилы Бек оказалось обставлено ничуть не богаче дома холостяка Нилла Горна. На стенах – тоже грамоты в рамках и фотографии сражений. Оружейные шкафы гораздо больше тех, что для одежды, а сама одежда исключительно форменная. Однако женская рука здесь все же чувствовалась: на обеденном столе красовался букетик засохших цветов. Вазой ему служила гильза от снаряда.
Поглядев на это, Даша чуть не заплакала.
– Ну почему они были такие? Вот хоть по этому букетику видно же, что сперва были нормальными!
– Они и потом оставались нормальными, – сказал я. – Только жизнь у них ненормальная была.
В общей комнате на полу вместо ковра лежал мат для занятий борьбой и рукопашным боем. Детская напоминала казарму. Под одной из кроватей валялась закатившаяся в дальний угол ручная граната.
– Пошли отсюда, – сказала Даша. – Не могу я больше на это смотреть.
В следующем поселке жители занимались не только земледелием. Помещения животноводческого комплекса были закрыты, и заходить в них мы не стали – оттуда несло застарелым навозом и таким же застарелым запахом массовой смерти. Дальше в пустыне на целую сотню километров стояли только особняки. Селились тут не просто так: или рядом с домом стоял радар, или под ним была подземная ферма для выращивания съедобной биомассы, или хозяева присматривали за взлетно-посадочной полосой.
К одному из особняков примыкала водозаправка, а с другой стороны кто-то разбил целый парк. С попыткой искусственного озеленения на Рорбести мы столкнулись впервые, и остановились. В парке росли хорошо знакомые нам корявые кусты и самые обычные деревья, но из-за регулярного полива они были в два раза выше, чем их собратья в пустыне по соседству, и выглядели ухоженными и самодовольными. Система орошения еще работала, и оставшийся беспризорным парк неуклонно превращался в джунгли.
В особняке мы нашли мертвого рептилоида, привязанного к стулу, и осмотрев его, пришли к выводу, что он сам себя привязал. Наверно, когда начался исход, он не поддался зову, и при этом не сошел с ума, понимал хотя бы отчасти, что происходит. И решил сопротивляться до последнего.
– Жаль, что ты не выжил, брат, – сказал Лысый. – Ты точно был достоин того, чтобы выжить.
Дом внутри сильно отличался от виденного нами раньше. Почетные грамоты скромно лежали в папке на полке, и хватило бы их на десяток героических вояк. Лишь одна висела на стене. Эпштейн включил планшет, открыл самоучитель языка рори и перевел: «Награждается Даг Векер, лучший командир за всю историю сто сорок пятого отдельного бронетанкового полка».
– Смысл примерно такой, – сказал он извиняющимся тоном. – Хотя, конечно, это очень вольный перевод, и дальше написано, как видите, еще много чего. Кажется, там название ордена, и сражения, за который орден дали. В конце выдержка из приказа по переводу Векера из боевых частей в части обеспечения вследствие полученных им тяжелых ранений.
Кроме грамоты на стенах висели карты, чертежи, какие-то планы. Особое место занимали пейзажи Рорбести, хотя мы не сразу поняли, что это именно она. Там были озера с растущими прямо из воды деревьями, диковинные животные, множество птиц.
– Это любительские палеореконструкции, – сказала Инга. – Когда-то планета выглядела именно так.
Эпштейн сел к столу и долго перебирал разложенные на нем бумаги, пытаясь их прочесть.
– Векер считал, что опустынивание Рорбести можно остановить, – сказал он. – И на досуге разрабатывал проекты по ее возвращению в первобытное состояние. Вот тут у него в отдельной папке целая коллекция прошений с ответными отказами в поддержке и выделении ресурсов.