Тайна Царскосельского дворца

III. Борьба

Приглашению принцессы на половину государыни предшествовала следующая сцена. В кабинете императрицы, где она обыкновенно лежала после обеда в своих глубоких креслах, устланных пуховыми подушками, раздавались звуки тревожных и порывистых шагов герцога Бирона, нетерпеливо мерившего комнату своей порывистой и тяжелой походкой. Герцог был, видимо, чем-то сильно взволнован, и императрица осторожно, почти боязливо следила за его неровными шагами. Она знала, что за этим обыкновенно следовали бурные вспышки гнева Бирона, внушавшие ей почти панический страх.

Анна Иоанновна чувствовала себя в этот день хуже обыкновенного. Ее желтое, сильно отекшее лицо порою выражало невыносимое страдание. Доктора уже давно признали недуг императрицы неизлечимым, и только самовластный Бирон не хотел или не мог понять, что, причиняя императрице горе и тревогу, он этим самым ускоряет гибельную для него развязку.

– Эрнест! Ты чем-то расстроен? – почти заискивающим голосом спросила императрица, называя старого герцога прежним ласкательным именем, что она делала все реже и реже. – Что-нибудь случилось? Да?

– Ничего нового! – резко, почти крикнул в ответ гордый вельможа, совершенно забыв, что он говорит не с равным себе. – Случилось то же самое, что ежедневно случается при вашем дворе и при вашем слабом и неумелом управлении!.. Дерзкая девчонка, недовольная тем, что оскорбила меня и мою супругу-герцогиню, оскорбляет еще и вас и явно смеется над вашими приказами и распоряжениями!

– Я не понимаю, о ком ты говоришь, Эрнест!

– Не понимаете? Скажите пожалуйста!.. О ком же, как не о вашей возлюбленной племяннице, принцессе Анне, которая продолжает свои шашни с этим негодяем Линаром и под вашим носом переписывается с ним и назначает ему свидания!

– Переписывается? Свидания назначает?!.. Откуда ты берешь все это?

– Не по-вашему же мне сидеть и глазами хлопать, в то время как надо мной смеются и в грош не ставят моих приказаний!.. Я не в вас!.. Я все вижу и все знаю, что делается вокруг меня!..

– Но ведь ты сам говорил, что этого Линара скоро уберут?

– Да ведь еще не убрали!.. А между тем он к Анне Леопольдовне ежедневно записочки посылает и свидания ей назначает!

– Да ведь ты сам этого не видал?

– Еще бы я лично видел! Да я, кажется, на месте их обоих уложил бы.

– Ты забываешь, что говоришь о моей родной племяннице и о будущей наследнице русской короны.

– Тем хуже для вас, что вы не умели лучше воспитать свою близкую родственницу и надумали надеть российскую корону на такую пустую голову!

– Эрнест! Опомнись!..

– Не смотрите на меня так величественно и не меряйте меня такими строгими взглядами! Я, как вы хорошо знаете, не из трусливых, меня ничем не испугаете! Я повторяю вам: вы так распустили свою племянницу, что весь двор на нее пальцами указывает, и для нее было величайшим счастьем и почти спасением честное и блестящее замужество, которое я великодушно предлагал ей.

– Да ведь она выходит замуж… Это – вопрос решенный!

– Я не об этом замужестве говорю, – нетерпеливо топнул ногой Бирон. – Я говорю о своем сыне.

– Да! Но что ж мне было делать, если герцог Петр не сумел понравиться Анне?

– А этот немецкий идиот, вы думаете, сумеет приглянуться ей? – насмешливо спросил Бирон.

– Я этого не говорю, но этот вопрос решен окончательно, и все готово.

– Вплоть до коллекции ее любовных писем к этому накрахмаленному Линару… Приданое, надо признаться, довольно оригинальное!

– Ах, боже мой!.. Ты взялся выжить Линара от моего двора и выживай, как сам знаешь… Мне надоело слышать ежедневно одно и то же.

– Кто ж в этом виноват? Не я, конечно. Ведь не я приношу принцессе Анне письма ее любовника.

– Опомнись, герцог! Что ты говоришь?.. Какие выражения ты употребляешь?

– Ах, боже мой, какие нежности!.. Кому же, как не любовнику, посылают записочки и назначают ночные свидания?

– Докажи, что это так! Докажи! – в свою очередь вспылила императрица.

– Доказать нетрудно. Где в настоящую минуту ваша племянница?

– У себя в комнате, наверное; где же ей быть?

– А с кем она там беседует?

– С Юлией Менгден, вероятно. С кем же ей больше проводить время?

– Менгден зовут Юлианой, а не Юлией! – поправил герцог. – Что у вас за страсть искажать имена?

– При дворе все зовут ее Юлией, и я не хочу отставать от других, тем более что она на днях примет православие.

– Ну, крестинами занялись от нечего делать! – махнул рукой Бирон. – Вот уж подлинно, как ваша русская пословица говорит: «Чем бы ни тешился ребенок, лишь бы громко не кричал!»

– Такой пословицы нет, – рассмеялась императрица, – есть поговорка: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

– Ну, не все ли равно, так или иначе выражается мужицкая глупость на вашем глупом русском языке? Я повторяю вам свой вопрос: с кем беседует в настоящую минуту ваша племянница?

– А я повторяю тебе, что не знаю… Ведь не станешь же ты уверять меня, что к ней в апартаменты прошел Линар?

– Еще бы он это позволил себе!.. Да я собственноручно ему ноги обломал бы. Нет-с, у вашей племянницы в данную минуту сидит ее горячая заступница и воспитательница, госпожа Адеркас.

– И в этом я не вижу ничего удивительного. Матильда всегда вместе с Анной. Они почти неразлучны, и хотя в последнее время ты, как мне известно, принимаешь все меры к тому, чтобы разъединить их…

– Я принимаю все меры к тому, чтобы спасти и вас, и честь вашего двора от публичного позора, которому ваша хваленая Матильда всеми силами потворствует и потакает! Она и сейчас отнесла принцессе Анне записку от ее возлюбленного.

– Ты опять, герцог? – почти строго заметила императрица.

– Да, опять и всегда, пока эта противная швейцарка будет проживать в пределах вашей империи.

– Я уже сказала тебе, что награжу и отпущу ее!

– А я нахожу, что ее следует не отпустить, а прямо прогнать, и уж, конечно, без всякой награды.

– Когда ты кого-нибудь невзлюбишь…

– То, стало быть, его любить не за что! – договорил сам герцог.

– Но она столько лет служила нам верой и правдой.

– Она и в настоящую минуту проявляет и эту «веру», и эту «правду». Она принесла и вручила вашей племяннице записку от Линара.

– Почему ты предполагаешь это?

– Я не предполагаю, я знаю!.. Какой я был бы правитель, если бы жил предположениями.

– Но… кто мог сказать тебе?

– Стены сказали мне, – останавливаясь пред императрицей, громко произнес Бирон. – Понимаете ли вы, стены! В правильно поставленном доме все стены говорят.

– Ты слишком подозрителен.

– Проверьте, если желаете! Я прямо и открыто заявляю всем, что Адеркас принесла принцессе записку от Линара относительно назначенного при дворе бала. Они всегда сговариваются, а теперь им это и подавно нужно, потому что эта старая лисица Адеркас отлично знает, что доживает последние дни при вашем дворе и с ее отъездом они лишатся самой усердной пособницы. Ваши придворные балы, при распущенности вашего двора, служат самым надежным пунктом соединения разрозненных сердец!

– Ты знаешь, что я первая вовсе не охотница до этих балов.

– Время прошло! – с желчной усмешкой дерзко заметил Бирон. – В былые годы вы не то говорили…

– И ты, сколько мне помнится, тоже не прочь был от балов? – тихо и покорно улыбнулась императрица.

Она ввиду увеличивавшейся болезни, а с нею и нервного раздражения положительно начинала бояться Бирона.

– Что толковать о прошлом!.. Нам настоящее интересно… Прожитого и пережитого не вернешь, сколько ни толкуй о нем!.. Назначенный бал должен отличаться блеском и оригинальностью. Он будет последним в настоящем сезоне. После него пора будет и на дачу собираться.

– Да, конечно!.. Но и без этого празднества можно было бы обойтись. Кому нужен этот бал?

– Он мне нужен!.. Я уже раз сказал вам, что он нужен лично мне, по моим соображениям, направленным, конечно, на вашу пользу. О себе я всего меньше думаю… Кстати, это будет и прощальным фестивалем для вашей племянницы, которая вскоре после него расстанется со своим возлюбленным, если только не ухитрится убежать вслед за ним за границу.

Императрица перекрестилась.

– Что это ты, герцог, неподобные какие вещи говоришь? Статочное ли дело принцессе крови с проходимцем немецким связаться и в чужие земли за ним следом убежать?

Она говорила от души, забыв, что перед нею стоял такой же «немецкий проходимец», тем же путем добившийся чуть не царских почестей в приютившем его государстве.

– Что ж, хотите вы проверить справедливость моих слов? – спросил Бирон после минутного молчания.

– Это относительно Анны, что ли? Конечно, хочу! Прикажи послать ее ко мне.

Герцог подошел к двери, но в ту же минуту от последней быстро отскочил кто-то.

Когда Бирон вошел в комнату, смежную с той, в которой отдыхала императрица, он застал камер-юнгферу Юшкову углубленной в какое-то сложное вышивание. Герцог пристально взглянул на нее и медленно проговорил:

– Подите наверх к принцессе и позовите ее высочество к императрице. Заметьте при этом, кто у принцессы, и постарайтесь уловить, хотя приблизительно, о чем идет разговор.

Юшкова двинулась к двери.

Однако Бирон, остановив ее, строго проговорил:

– Ко всему, когда-либо сказанному вам мною, прибавьте и зарубите себе на память еще следующее. Я очень люблю шпионство и доносы и щедро плачу за них, но не хочу быть их предметом! Вы поняли меня?

– Помилуйте, ваша светлость! – начала было перетрусившая насмерть камер-юнгфера.

– Нет! Если еще раз замечу что-нибудь подобное, то не помилую! – гордо бросил ей в ответ Бирон и, вернувшись в комнату императрицы, серьезно, почти строго заметил ей: – Научитесь же выдерживать людей в должном порядке… Ведь это ужас что такое! Я вышел в соседнюю комнату, чтобы передать ваш приказ, и поймал вашу камер-юнгферу, подслушивающую у двери наш разговор…

Желтое, налитое лицо императрицы покрылось внезапным румянцем.

– Юшкову? – переспросила она. – Ты сам застал ее?

– Стало быть, сам, если говорю!

– Позови ее сюда сейчас, негодяйку! – крикнула императрица, силясь подняться с кресла и в изнеможении вновь опускаясь в него. Позови ее ко мне сейчас! Чтобы сегодня же ее духу не было у меня во дворце!

– Успокойтесь! Во-первых, ее нет, потому что я услал ее за вашей племянницей, во-вторых же, я достаточно твердо сказал ей все, что надо, а моих слов в вашем дворце слушаются и боятся!.. Все знают, что я шутить не люблю! Я поставил вам это на вид, чтобы доказать вам, кем вы окружены. А затем на Юшкову можно положиться, как на каменную гору. Она знает, что я на ветер своих слов не бросаю!

– Но что же она не идет?

– Кто? Юшкова или принцесса Анна?

– Ах, боже мой! И та и другая.

– Принцесса по обыкновению поломается, прежде чем исполнить вашу волю и ваш приказ, а Юшкова и там подслушивает, как подслушивала здесь, с тою только разницей, что на это подслушивание я сам уполномочил ее. Но вот и ваша принцесса-недотрога идет. Прикажете оставить вас? – насмешливо поклонился герцог.

– Ах, нет… зачем же? Какие от тебя могут быть тайны? Но где же Анна?

– Шествует не торопясь, как всегда… У нее на все свои церемонии; без этикета она ни на шаг!

Не успел Бирон окончить эти слова, как в дверях показалась принцесса Анна Леопольдовна, действительно, как бы в подтверждение слов Бирона, выступавшая своей спокойной, неторопливой походкой. Она подошла к тетке, нагнулась, чтобы поцеловать ее руку, а затем отошла в сторону, как будто даже не заметив присутствия герцога.

Последнего от этого невнимания бросило в краску.

– Вы звали меня, тетушка? – почтительно склоняя голову, спросила она императрицу.

– Да, я хотела поговорить с тобой о твоем костюме к готовящемуся балу.

– Мой костюм уже заказан. Я буду во главе розовой кадрили… У нас будут розовые костюмы с серебряными бантами.

– А твоим кавалером будет принц Ульрих?

– Да, он! – нехотя ответила принцесса.

– Всех кадрилей будет четыре?

– Да, четыре!.. Но остальных костюмов я не знаю, знаю только, что цесаревна Елизавета будет в голубом.

– И кавалером ее высочества будет мой сын, герцог Петр! – не без гордости заметил Бирон.

Принцесса не возразила ни слова. Она как будто даже не слыхала его слов.

– Цесаревна умеет быть очень мила и предупредительна! – как бы в чем-то оправдываясь, заметила императрица.

– Да, в ней нет напыщенной гордости, которая отличает многих при русском дворе! – подчеркнул Бирон.

– И которая особенно смешна и непростительна в тех случаях, когда ее проявляют люди, ни по рождению, ни по своему образованию не принадлежащие к родовитому русскому дворянству! – громко и отчетливо произнесла принцесса, бросая исподлобья взгляд в сторону взбешенного герцога.

Императрица слегка поморщилась. Помимо того, что она никогда не давала в обиду своего любимца, которого, впрочем, и обижать никогда никто не решался, за исключением неугомонной принцессы Анны, императрица не терпела никаких пререканий в своем присутствии и, чтобы положить предел всем резким выходкам племянницы, спросила ее:

– Что ты делала, когда тебя позвали ко мне?

– Ничего особенного! Разговаривала.

– С кем именно?

– С фрау Адеркас.

Бирон бросил торжествующий взор на императрицу.

Принцесса Анна перехватила этот взор на лету, и он окончательно вывел ее из себя.

Бирон видел досаду молодой девушки, и это еще больше подзадоривало его.

– Разговор, вероятно, шел о предстоящем бале? – спросил он с насмешливой улыбкой.

Принцессу такая наглая смелость окончательно вывела из себя.

– Нет, о вас! – ответила она, смело взглянув ему прямо в лицо.

Бирон почти вздрогнул от удивления.

– Что с тобой, Анна? – спросила императрица, в свою очередь глубоко пораженная выходкой принцессы, но остановить ее было уже трудно.

Анна Леопольдовна, всегда сдержанная и молчаливая, редко выходила из себя, но когда с ней это случалось, она уже не могла совладать с собой.

– Ничего, тетушка, – ответила она, прямо взглянув в глаза императрице. – Я не знаю, почему мой ответ мог так удивить вас. Все кругом нас, да, я думаю, и чуть ли не вдоль по всему необъятному вашему царству, наверное, ежедневно и ежечасно ведут разговоры о герцоге Бироне.

– И… по вашему мнению, наверное, все бранят его, как и вы? – вмешался в разговор Бирон.

– О других я ничего сказать не берусь, но лично я на этот раз не бранила вас. Я просто откровенно разговаривала с человеком, от которого не привыкла скрывать свои впечатления.

– Ты еще слишком молода, чтобы позволять себе составлять определенное мнение о людях старше и умнее тебя, – строго заметила ей императрица. – Я требую – слышишь ли ты? – тре-бу-ю, чтобы имена близких мне людей произносились тобой с любовью и уважением. Ты слышала, что я сказала, и… поняла меня?..

– И слышала, и поняла, тетушка!.. и постараюсь, исполняя ваш приказ, как можно реже произносить те имена, которые я не считаю возможным окружить ни любовью, ни уважением!

– Оставьте принцессу, ваше величество! – смело вставил Бирон свое властное слово в этот чисто семейный разговор. – Вы видите, что она сегодня расстроена.

– Не более обыкновенного! – ответила молодая девушка, видимо порешившая на этот раз не уступать смелому временщику. – Я не вижу никакой причины к особому расстройству.

– Бывают тайные предчувствия! – зло усмехнулся Бирон. – Это чувство невольное… с ним трудно совладать.

– Я мало и редко жду чего-нибудь хорошего, и потому меня никакое тяжелое предчувствие не испугает.

– Такое разочарование в такие молодые годы и при том блестящем положении, какое создала для вас забота вашей благодетельницы…

– О моих личных отношениях к ее величеству я попросила бы вас не заботиться! – холодно и почти повелительно заметила молодая принцесса.

Ее тон все более и более удивлял как императрицу, так и смелого фаворита. Оба они не привыкли к такому упорному противодействию и оба почти терялись, столкнувшись с таким непривычным для них явлением.

IV. У подножия трона

Прошла минута полного, ничем не нарушаемого молчания. Герцог, задыхаясь от злости, как будто собирался с духом, чтобы отпарировать смелое нападение молодой принцессы. Императрица не верила своим ушам и почти со страхом спрашивала себя, как она сумеет совладать с той железной волей, какую внезапно проявила ее всегда смирная и кроткая племянница? Ничего подобного она не ожидала от нее и спрашивала себя: точно ли пред нею та тихая и покорная Анна, которой стоило только приказать, чтобы она тотчас же покорилась всему и пред всем и всеми склонила голову?

Но молчать долее было почти невозможно, и императрица, напуская на себя особую строгость, гневно произнесла:

– Я в первый раз слышу у себя, в своем кабинете такой тон, Анна!.. И я желаю и требую, чтобы это было и в последний раз!.. Ничего подобного я не потерплю!

– Я пред вами не виновата, тетушка! – смело поднимая на нее взор, ответила молодая принцесса. – Я ответила герцогу, и если тон моего ответа был не строго корректен, то виновата в этом не я! Я ответила в том тоне, в каком со мной говорили. Я ни за кем, и тем менее за герцогом Курляндским, не признаю права давать мне наставления и вмешиваться в мои личные дела! Вашему величеству я покорюсь всегда и во всем… но… только вам и никому более! Я ничего не прошу у вас и ни за чем не гонюсь. Я, как дочь свободной страны, дорожу только свободой… Я от всего могу отказаться, все готова подчинить вам и вашему дорогому для меня желанию, но своей свободы я вам не уступлю!.. Если вам угодно будет вернуть меня обратно туда, откуда извлекла меня ваша милостивая забота о моей участи, я подчинюсь вашей воле, но уйду я свободная, как свободная пришла в вашу, чужую для меня, страну!.. Пред герцогом Курляндским трепещет вся Россия, но я перед ним трепетать не стану и, как я отвергла его настояние включить меня в число членов его семейства, так всегда отвергну все, что придет ко мне с его стороны!