Опять не могу без тебя
- -
- 100%
- +
Щурясь на вечернее солнце глубоко посаженными глазами, Кэн как будто специально тянул время.
- Поезжай, Барби. Эстакада сейчас в самых пробках, ты застрянешь.
- Да я-то не спешу, - по привычке сделав пару приседаний, отмахнулся он. – Мне как-то непривычно, что вы вдвоём с Бобби останетесь. Обычно вас тут толпа. Ничего, что ты одна?
А ещё Бруклин не любила думать о любовном треугольнике потому, что ей было неловко. С Гилбертом они с самого начала знали, что никакие идеальные отношения, которые они изображали на экране, не смогут помешать их дружбе. А с Кэном в последнее время её не покидало впечатление, что он слишком близко к сердцу принимает роль безответно влюблённого отвергнутого героя.
К тому же было неприятно, что на этот раз он действительно угадал её мысли. Она страшилась того момента, когда все уедут, Бобби заснёт, и она останется в спящем доме совсем одна.
Легко было радоваться и отдыхать, когда ярко светило солнце, а дом был полон близких людей, ради ребёнка всегда создававших настроение веселья. А потом Бобби шёл спать, и у Бруклин оставалась куча свободного времени на себя саму. Редкая роскошь: обычно работа не позволяла тешить себя всеми своими хобби разом. Обязательства и сейчас напоминали о себе, и близость принятия важных решений неприятно маячили на горизонте. Свободные дни нравились Бруклин больше, чем свободные вечера и ночи. Когда она оставалась одна, само собой получалось замечать то, что по-прежнему было всё-таки нужно, но ещё не было достигнуто.
Почитав по памяти очередную любимую книжку, Бруклин подождала, пока Бобби заснёт. Она очень любила, когда он засыпал дома, в своей кровати, обложенной его упорядоченными игрушками. Аккуратистом Бобби однозначно не был, и обычно любое помещение, где он появлялся, тут же оказывалось ровным слоем покрытым его вещами. Но в кровати его игрушки должны были сидеть строго на своих местах, и любые перемены Бобби воспринимал в штыки. Ближе всех к подушке должен был сидеть Винни-Пух, потом толстый, с довольным видом бурундук, говорящий осёл, лишившийся голоса после стирки, и всеобщий любимец - красно-синий в зеленых цветочках удав, которого они с Гилбертом втихаря наградили прозвищем Психодел.
От ночника по стенам ползали длинные неторопливые тени. Бруклин сидела на ковре с записной книжкой и старалась не смотреть в окно. Было неуютно знать, что сегодня кроме них с Бобби на их большой территории действительно остались только охранники. Ужасно глупо вообще думать об этом – вроде как она давно вышла из того возраста, когда можно оправдать подобные страхи – но вместе с ночью непривычное ощущение пустых домов вокруг добавляло тревожной неустроенности.
Отпуски Нэнни Бруклин вообще-то любила. Выросшая в большой семье, Нэнни всегда с удовольствием ездила к родственникам, и Бруклин почему-то было радостно знать, что её безотказная нянечка хорошо проводит время, и что такое случается всё чаще. Всё Бруклиново детство Нэнни переживала и с трудом отслеживала подростковые заскоки своего единственного сына, которого среди близких она называла не иначе как «Обалдуй». Дэннис был кошмарным сном любой матери: он никогда не хотел учиться, никого не хотел слушать и в целом не очень хотел что-либо делать. В школе он профессионально занимался борьбой, и борьба пригождалась ему часто – сколько Бруклин помнила, Нэнни постоянно звонили из участка, куда Дэнниса забирали после драк из школы, бара, спортивной студии, просто улицы, любого места, где он опять что-то с кем-то не поделил. Как ни странно, острых конфликтов у них с Нэнни по этому поводу не возникало. Дэннис искренне любил мать, во всех возможных ситуациях старался доводить до неё как можно меньше волнующей информации и с раннего возраста не сидел на её шее, подрабатывая тренером в полуподпольных студиях. Нэнни, конечно же, все равно переживала, изводилась каждый раз, когда он не приходил домой ночью – хотя он и предупреждал, что задержится – и опасалась, что он никогда не остепенится, видя его прочное неприятие к стабильности, осёдлости и всему, что считается ценностями в обычном обществе. Вечно занятая воспитанием чужих детей, Нэнни с болью свыкалась с тем, что её собственный ребёнок как будто нарочно смеется над всяким воспитанием.
После рождения Бобби Бруклин считала себя должницей Нэнни на веки вечные; ей было приятно, что, хоть и косвенно, но именно благодаря ей Дэннис более-менее наладил свою жизнь. Когда сразу же после премьеры «Холодного горизонта» они с Гилбертом стали чуть ли не самыми известными людьми в Америке, пришлось озаботиться не только конспирацией, но и безопасностью. Быть разорванными на части орущей толпой не хотелось ни Бруклин, ни Гилберту, и личный телохранитель быстро стал для них необходимостью, а не роскошью. Брать незнакомого человека и проверять его способность хранить секреты Бруклин бы никогда не рискнула; даже теперь к Бобби были допущены только те, кто знал о нём с самого начала, потому что по возможности она держала в строжайшем секрете всё, что только можно было скрыть. А Дэннис подошёл как нельзя кстати. Огромный мускулистый тренер по борьбе был идеальным телохранителем, и к тому же он был семьёй – Бруклин с самого начала считала его чем-то вроде старшего брата. Все условия «непыльной» с его точки зрения работы устроили его целиком и полностью, а больше всех была счастлива Нэнни. Сама она постоянно находилась при Бруклин и её ребёнке, и там же служебные обязанности предписывали быть и Дэннису – а значит, она почти всегда была рядом и с непутёвым сыном. Бруклин мало чему радовалась так сильно, как когда Нэнни сказала ей, что с рождением Бобби для неё как будто началась новая, более спокойная жизнь.
Убедившись, что Бобби спит, Бруклин приказала себе прекратить прокрастинировать и пойти заняться делом. Ноутбук таил в себе сотни соблазнов, но она и так уже неприлично задерживала некоторые письма, рабочие и дружеские, на которые точно надо было ответить уже давно. Лето традиционно было горячим временем для киноиндустрии, и было непривычно, что на этот раз она так странно отсиживалась дома. Бруклин старалась сниматься во всех проектах, в которых получалось; чем больше она работала, тем больше получала удовольствие от своей профессии. Выбирать роли нравилось ей примерно так же, как выбирать подарки для Бобби — у неё была возможность выбрать то, что нравилось больше всего, и это казалось радостью.
А вот принимать решения было пока задачей не из лёгких. Между съёмок разных частей «Холодного горизонта» все они старались играть в других проектах, желательно совсем на «Холодный горизонт» не похожих. Хотелось и отвлечься от привычных персонажей и сменить амплуа, и получить новый опыт для тех времён, когда ажиотаж по нынешней франшизе утихнет, и надо будет идти дальше. Бруклин в первую очередь интересовали какие-нибудь интересные характеры. Ей нравились героини, совсем ни в чём не похожие на неё, нравилось, когда подряд шли две роли, совсем не похожие друг на друга; нравилось собирать о них материал, изучать реалии совсем незнакомых ей жизней. Заинтересовавшись персонажем, она готова была подписаться на фильм почти сразу. Как в математике, которую она горячо любила, небанальные героини казались ей интересными задачами, где дано было только несколько вводных. И как в математике, к каждой такой задаче необычайно увлекательно казалось подбирать наиболее изящное и логичное решение. Но время шло, опыта прибавлялось, и она понимала, что её подход далёк от оптимального.
Некоторые из её фильмов последних лет получились крайне удачными; в основном это были авторские небольшие фильмы, изначально не предназначенные для широкого проката. С коммерческими проектами дела обстояли иначе. Любой её студийный фильм в любом случае перекрывала сейчас гремящая повсюду слава «Холодного горизонта», и неприятно было, когда едва ли видевшие хоть какую-то из её работ заявляли, что «Бруклин Бридж вновь пытается снять с себя маску актрисы одной роли». Бруклин всегда с жаром соглашалась ругать саму себя, и нельзя было не признать, что удачным было не всё, что она делала. Хорошо, если роль была изначально интересная, и её сразу можно было записать в положительный эстетический опыт. А случались и почти провалы, как, например, её последняя работа в фэнтезийной мелодраме. Ради этой роли она несколько месяцев занималась вокалом, изучила кельтский язык, прошла курс исторического костюма и овладела несколькими видами боевых искусств, и на площадке выкладывалась так, что потом много недель не могла восстановиться. И её усилия были отмечены – но получалось, как будто кроме них, в фильме ничего не осталось. Ни тщательно прописанный текст, ни закрученный сюжет, ни звёздный актёрский состав положения не спасали. Кассовые сборы с огромным трудом покрывали затраты на съёмки и огромный маркетинговый бюджет. После очередных подсчетов сборов стало окончательно ясно, что, если бы не многочисленные поклонники «Холодного горизонта», фильм бы почти провалился в прокате.
Обжёгшись на молоке, Бруклин старалась теперь более комплексно выбирать проекты. Стала всерьёз изучать все механизмы кинобизнеса, увлеклась теорией и мастер-классами. И чем больше она знала, тем больше ей казалось, что теперь ей ни за что, ни за что не принять верных решений.
Гилберт говорил ей, что она не может увидеть своих достоинств, и без устали утверждал, что ей пора изжить детский комплекс, будто она ничего не может, и научиться доверять самой себе.
Она в ответ говорила ему, что ей странно слышать подобное от человека, который при всех своих талантах только и делает, что ругает сам себя невиданными умными словами.
Гилберт вообще с трудом воспринимал себя всерьёз как актёра, и чем больше его хвалили, тем, казалось, меньше он доверял похвалам в свой адрес. Пять лет назад он прилетел на кастинг «просто попробовать», и так почему-то и считал до сих пор, что он случайно задержался, несмотря на всё прибывающие награды и регалии. Все новые фильмы со своим участием они по сложившейся традиции смотрели вместе, и выходило, что они постоянно хвалили друг друга и самозабвенно ругали самих себя.
Правда, Гилберту хотелось верить. Не потому, что он приводил какие-то особо веские аргументы, и не потому, что он был сильным авторитетом в этой области. Но Гилберт умел распознавать хорошее от плохого с очень маленькой погрешностью. Это получалось у него само собой. «Смотри, как завалили диалог», бубнил он во время просмотра фильма. «Всё шло неплохо, пока они не решили выдумать типа необычный финал, банальней которого только сюжетные ходы моего романа». «Этот актёр будет гениален даже в роли мусорного бака, а режиссёр вообще — снять такой фильм и умереть». «На месте этого сценариста я бы уже повесился из-за собственной убогости, сваляв верёвку из собственных черновиков».
Убогости Гилберт опасался как огня, и этот страх помогал ему. И его выбор ролей подтверждал наличие у него чутья. Как и она, Гилберт использовал простои между частями «Холодного горизонта» для других проектов, но вот у него все выстрелы попадали в цель. В первую очередь он выбирал режиссёров, во вторую очередь – сценарии, и особые отношения, которые были у Гилберта с любым написанным текстом, позволяли ему не знать промахов. Даже злые языки, которые сразу ставили крест на подростковых кумирах из унылой сказочки, давно уже признали: Гилберт имеет все шансы стать большим актёром. А когда он стал принимать участие не только как актёр, но и как сценарист, его почва стала ещё прочнее. Его написанный совместно с приятелем-продюсером сценарий сразу же был отмечен и зрителями, и критиками. А когда на Каннский фестиваль прошёл фильм трижды оскароносного Джеймса Картера, который сначала взял Гилберта на ведущую роль, а потом поставил в соавторы, скептиков сильно поубавилось.
Бруклин читала многие его тексты и сейчас уже вообще была убеждена, что каждая фраза, которую пишет Гилберт, достойна какой-нибудь награды.
«От удивления тонкие брови Илайджи взлетели высоко к голове».
Телефон беззвучно провибрировал сообщением, и Бруклин охотно отвлеклась от тяготящих раздумий. В Европе было раннее утро, а ранним утром Гилберт мог быть только в очередном самолёте и только в отвратительном настроении.
Сообщение выглядело загадочным.
- Если у тебя там бред, то зови врача. Хочешь, я сама напишу твоему менеджеру, что у тебя болит.
- Душа у меня болит, Брукс! Я редактировал этот кусок бесконечное число раз, и всё это время его брови взлетали к голове! Где они были до взлёта, мне страшно представить? И концентрация в ключевой сцене у меня, как у первоклассника. Если я сделаю харакири от бездарности, ты будешь моим Максом Бродом, Брукс? Завещаю тебе свои тетради. Обещай, что уничтожишь мой комп и развеешь его пепел по ветру.
Быстро сбегав в гугл, Бруклин спорила с Гилбертом по поводу его литературного таланта до тех пор, пока его самолёт не вырулил на взлётно-посадочную полосу. Они обычно связывались в это время и пытались вправить мозги друг другу, и если Гилберт потом так и продолжал ворчать, то Бруклин эти переписки приводили в на редкость умиротворённое настроение. Разговоры с ним даже на расстоянии были приятным напоминанием, что, пусть ей до сих пор ещё очень далеко до исполнения многих желаний, какие-то её мечты по крайней мере уже сбылись. И пусть с карьерой и жизнью всё до сих пор было не очень ясно, но пока Гилберт ежедневно ныл ей в телефон про свою бездарность, в мире была хоть какая-то стабильность.
Глава 8. "Увидимся скоро". Часть 2
Когда Бруклин было четырнадцать лет, они с матерью заключили пари: если после десяти кастингов она получит хоть одну роль, ей будет разрешено попробовать себя в материнской профессии. Отношения с матерью у неё не сложились сразу. Сколько Бруклин помнила себя, мать всегда смотрела на неё как на собственную ошибку, постоянно указывая исключительно на недостатки. Бруклин всегда старалась всячески привлечь её внимание, демонстрировала свои нехитрые детские достижения и постоянно просила уделить ей время, но чем старше она становилась, тем реже мать прислушивалась к её просьбам. В детстве от этого было обидно и очень грустно, тем более что мама всегда так нравилась ей и казалась во всех отношениях замечательной. Бруклин с детского сада старалась копировать её манеру одеваться, разговаривать, подсматривала с площадки лестницы за тем, как она принимает гостей, учит роль или говорит по телефону; всегда с гордостью рассказывала всем новым знакомым, что её мама – актриса и снимается в кино. Потом, когда она подросла, столь открытое постоянное недовольство стало злить её, и попытки обратить на себя внимание превратились в бунт со всеми признаками подросткового возраста. Скандалы стали для них обычным делом – собственно, Бруклин вообще не помнила, чтобы они как-то общались, когда не кричали друг на друга. Любое её проявление мать воспринимала в штыки; Бруклин не ушла из дома потому, что они заключили договор, гласящий, что все деньги, которые мать тратила на её содержание до совершеннолетия, Бруклин возместит ей в старости, оплачивая элитный дом престарелых. Это был только один из многих их уговоров, которые они позаключали за несколько лет, стремясь доказать, что ничего друг другу не должны.
Бруклин повезло на восьмом по счёту кастинге. Ей досталась небольшая роль в фильме про одиноких женщин. Сейчас, сыграв более двух десятков ролей, она до сих пор боялась узнать, что тогда её взяли только потому, что за неё просила одна из самых уважаемых актрис современности Аврора Миллер.
После того раза, Бруклин знала, все свои роли она получала сама. Всё происходило постепенно: с маленьких появлений на экране она перешла на полноценных персонажей с большим количеством текста, в шестнадцать лет сыграла свою первую главную партию. Фильм режиссировала Маргарет; так они и познакомились. Можно было сказать, что Маргарет и стала её первой подругой, насколько могут быть друзьями шестнадцатилетняя бунтарка и сорокалетняя хиппи. После съёмок, по своей традиции, Маргарет часто приглашала Бруклин к себе домой, и та на удивление на месте чувствовала себя в компаниях взрослых актрис, режиссёров и продюсеров, которые всегда собирались у Маргарет на субботние коктейли. То и дело они перезванивались обсудить новые проекты или просто новости; Маргарет постоянно подкидывала Бруклин новые сценарии, а ещё без устали повторяла, что когда-нибудь они обязательно должны снять шедевр. Бруклин смеялась – одержимость одинокой женщины работой тогда казалась ей смешной. «Маргарет, найди себе наконец мужа – может, тогда ты перестанешь фонтанировать своими бесконечными идеями», - говорила она беззлобно, и Маргарет не обижалась, потому что Бруклин вообще часто говорила недобрые глупости, а ей хватало ума и такта, чтобы не обращать на них внимания.
В восемнадцать лет Бруклин закончила школу и набрала себе проектов на три года вперед. Её радовало, что поток кастингов не иссякает, что её имя стало известно в определенных кругах, а больше всего – что многие удивляются, когда узнают о её родстве с именитой актрисой. Совершеннолетие было для Бруклин долгожданной датой; ей казалось, что, стоит матери юридически потерять над нею власть, как ей наконец-то начнет везти. Даже доказательства того, что она вовсе не такая гадкая, как всю жизнь внушалось ей дома, казалось, не заставили себя ждать.
А в день своего девятнадцатилетия Бруклин окончательно поняла, что беременна. Она только что приехала на съёмочную площадку очередного фильма из своего большого списка, ей полагалось быть юной, радостной и лёгкой, ступающей на увлекательную дорогу новой интересной жизни. На деле она провела свой очередной день рождения взаперти, в чужом гостиничном номере с задёрнутыми шторами, через силу делая радостный голос по телефону и в ужасе понимая, что новая жизнь, о которой, как сговорившись, твердили ей все поздравлявшие, должна быть перечёркнута, не начавшись. Новых жизней теперь было две, и каким-то образом она несла ответственность за обе. Для того, чтобы среди неизвестности и мутных сомнений появилась хоть какая-то ясность, на одной из этих жизней нужно было поставить крест.
Бруклин решила не сразу; она часто тянула с важными решениями. Зато, когда пришла наконец пора определяться, время сыграло в её пользу. Как была на руку и её ненависть к себе, которой за все годы проблемного детства накопилось столько, что даже вечное недовольство на мамином лице не могло выбесить её сильнее, чем собственное отражение в зеркале. Иногда она ненавидела себя так сильно, что удивлялась, почему молния с небес не поразит её средь бела дня, хотя бы вот за все саморазрушительные глупости, что она творила. Потом всё стало ясно – беременность и была той молнией. И была той карой, которую она должна была понести в наказание за все неправильные решения, которые приняла.
Эта ненависть и приняла за неё важное решение, её жгучая ненависть к самой себе, которая только усилилась с осознанием, насколько велико будет её наказание за собственные ошибки. Попробовать избежать кары значило всего лишь отсрочить её – если она увернется от молнии, значит, её поразит гром, рассудила Бруклин, и не лучше ли смириться с наказанием уже существующим, чем гадать, когда и чем судьба нагонит своё. Это был крест, который она должна будет нести всю оставшуюся жизнь, и такая определенность была даже приятна. Самое страшное, думала Бруклин, с нею уже случилось. Теперь можно было не бояться расплаты – нужно было учиться с нею существовать. Хороший план на жизнь после девятнадцати лет.
Сейчас она радовалась, что её куценького умишки обиженной бунтарки тогда по крайней мере хватило, чтобы понять, что в одиночку ей ни за что не справиться. Осознав, что скоро ответ перед целым миром придётся держать не только за себя, Бруклин принялась искать помощников. И помощники нашлись, как ни удивительным казалось то, что кто-то искренне желает принимать участие в её наказании. Идти за помощью к матери казалось безумием; больше всего Бруклин надеялась, что ей никогда не придётся этого делать, и поставила её в известность, когда всё уже было решено. Старший брат, студент медицинского колледжа в Лондоне, с неожиданной лёгкостью помог ей уладить врачебные дела. На то, что Нэнни, которая только приживалась в другой семье, не осудит, а согласится помочь, Бруклин уповала, как на чудо – и чудо случилось, только первое чудо из тех, которые неожиданно превращали из трудной в счастливую её жизнь.
Вторым чудом была Маргарет, возникшая как всегда неожиданно. «Я нашла для тебя роль, от которой ты не сможешь отказаться, - сообщила она своим обычным взволнованным тоном, когда, как всегда, с опозданием, позвонила поздравить Бруклин с днём рождения. Дотошная в работе, в жизни она была ужасно рассеянной. Маргарет могла перепутать месяц, в котором живёт, уже не говоря о днях недели или каких-то датах. То, что она позвонила Бруклин с поздравлением всего лишь через неделю, говорило о её исключительном отношении. «Я уже всё продумала. Я отправила тебе сценарий экспресс-почтой; через несколько недель приступаем».
Бруклин тогда была изнурена постоянным недомоганием, убеждавшим её в собственной ничтожности – и была уверена, что ни одна роль на свете больше ей не грозит. Она уже даже всё просчитала, как придётся поступить в связи с новыми вводными. Первый год можно жить, тратя собственные накопления, благо она наснималась уже в достаточном количестве фильмов. На совершеннолетие отец подарил им с братом по небольшой квартире в городе, и подарок придётся ей весьма кстати. Через год придётся пойти в колледж – все факультеты казались ей одинаково отвратительны, поэтому со специальностью можно будет определиться ближе к делу. Какая разница, будет ли её работа связана с экономикой, юриспруденцией или историей искусств, она все равно не будет её любить, так не все ли равно. Как раз к концу её учёбы накопления кончатся, и она пойдет зарабатывать деньги, чтобы им с ребёнком на всё хватало. В конце концов, на себя у неё будет отпуск, а субботы с воскресеньями регулярно наступают для всех узников офисов, к которым причислится и она сама. Интересные роли? Новые сценарии? Ненормированный рабочий день и непостоянный доход молодой актрисы? Она уже пожила в этом мире; она могла бы задержаться в нём, но увы – молния поразила её раньше. Всё в её жизни было уже снято; всем спасибо, все были свободны. Не получилось.
Конверт все же пришел к ней экспресс-почтой, как назло осуществившей доставку в срок. Не хотелось обижать Маргарет, которая неминуемо захочет обсудить с нею этот сценарий, поэтому Бруклин прочитала его. Неожиданно он оказался коротким; герои в нём были немногословны. Роман, по которому он был написан, умещался в небольшой аккуратной книжечке с крупным шрифтом и большими полями.
И это было ещё одно чудо: то, что от этого текста становилось так хорошо. Простая, ничем не примечательная история; она и сама не понимала, как ей, злой, разочарованной и нелюбимой, мог понравиться этот девчачий, нарочито чистый счастливый текст. Но взяв его в руки, она так и не смогла расстаться с ним. Сам по себе этот роман словно был чем-то хорошим, что не отпускало, что сулило ей радость и утешение; в нём было всё, чего ей хотелось и не хватало.
Бруклин не плакала так с того дня, когда мама не приехала на её десятый день рождения. Лёжа в темноте, она репетировала и каждый раз заново оплакивала свой отказ. Маргарет не звонила несколько дней; приходилось вздрагивать от каждого телефонного звонка. Может быть, она забыла, без надежды думала Бруклин. Может быть, нашла кого-нибудь ещё, кого сочла лучше. Может быть, вообще переключила свое внимание на какой-нибудь другой проект, и пора давно уже выбросить эту книжку, лежащую под подушкой, и перестать представлять себя героиней, у которой было всё, чего у неё не было и быть не могло.
«Имей в виду, я не приму у тебя отрицательного ответа!» - безапелляционно заявила ей Маргарет, когда наконец позвонила – в субботу, в восемь утра, будучи уверенной, что на дворе пятница. И даже когда Бруклин назвала причину своего отказа, Маргарет всё равно не приняла его.
Тогда она казалась волшебницей; узнав обо всём, она не только не пришла в ужас, а обрадовалась. Прошло всего несколько дней, а у неё уже было все решено. Она знала, где Бруклин будет жить, какие сцены можно будет снимать до, а какие после родов, как организовать съёмочный процесс, на кого из группы можно будет положиться и почему на это согласятся все продюсеры. Маргарет взяла над Бруклин опеку властно и в одночасье; то, что рядом с нею можно было почти не думать, доверившись её кипучей деятельности, было облегчением, казавшимся чудесной передышкой. Наказание ещё только грозило, только начиналось. Было необъяснимо приятно, когда кто-то пусть и на время добровольно брал на себя часть груза, который ей столько времени предстояло нести одной.
Гилберт появился уже в этом мире, в мире «Холодного горизонта», в котором они с Маргарет старались жить, и тоже словно вышел из этой книжки. Вписался в свою роль, как будто она была написана специально для него, и вписался в их план, как будто изначально был его частью. Маргарет нашла его, когда все остальные актёры уже были утверждены. Бруклин заранее боялась своего партнёра; этот человек казался ей помехой, ненужным дополнением к столь хрупкому и со всех сторон сомнительному плану. Его ещё не было, а она уже тяготилась, что с ним придётся объясняться, казаться доброжелательной, рассказывать ему о себе, избегать неловких пауз и к тому же вечно опасаться, не предаст ли он, не подведёт ли… Но довериться Гилберту оказалось очень просто. Он всегда вёл себя с людьми так, как будто пытался рассмотреть их под микроскопом, и понимал всё ещё до того, как ему начинали объяснять. Он чётко знал, чего хочет, а ещё лучше знал, чего не хочет, и то, как Бруклин было легко с ним, тоже казалось отголоском истории, которую они играли. А то, что было связано с миром «Холодного горизонта», не могло закончиться плохо.