Театр Богов. Цветы для Персефоны
- -
- 100%
- +
В ведении Гекаты были цветы и травы, она приносила их на Олимп. Нужные ингредиенты могли оказаться где угодно, они могли быть расти и в мире Мертвых, и в мире Живых. Богине дорог помогали знания Стихий и Вечная Память, что хранилась в Палатах Мертвых. Небо, море, земля и пламень Аида, – все четыре Предела открывали ей свои тайны в нужный момент. В этом и заключался Дар Всеведения – не знать всё и всегда, но узнавать то, что необходимо и именно тогда, когда понадобится. И открывался он, как правило, очень ненадолго. Едва лишь задача бывала выполнена, знание тут же исчезало из памяти. В отличие от Дара Всеведения, Дар Тайного Знания всегда был к услугам своего обладателя, но касался он лишь конкретных, строго определенных областей, а то и всего лишь какой-нибудь одной, и всегда требовал преданного служения себе и самоотверженности. Он был как след, как нюх – вел туда, где можно было найти и получить сокрытое, но чтобы воспользоваться этим следовало потрудиться – даже богам. Даже им тайное знание просто так не давалось, его требовалось заслужить. Гекате были свойственны оба Дара, причем, в наивысшей концентрации, и как раз эта особенность в сочетании с её обязанностями подательницы помощи, самым естественным образом сделала богиню дорог правой рукой Афродиты и её верной соратницей.
Сила любви, подвластная Пенорожденной связывала обе составляющие эликсира – и материальную субстанцию, и энергию Даров, а сила духовного умопостижения, свойственная космической ипостаси богини, Афродите Урании – определяла верно и безошибочно составы и пропорции, а также время, место и способы вручения эликсира, степень его необходимости и истинные её причины. Стихией и сутью Урании было достижение идеальной гармонии через понимание – через любовь духа и ума, а красота телесная была лишь зримым её воплощением. Перекидывать мостики между людьми, вещами и явлениями, пролагать новые пути и сохранять старые, связывать части в целое и быть, тем самым, везде и повсюду, пронизывать мироздание, постигая его вновь и вновь, бережно и терпеливо – это и было истинным назначением Любви, и её повелительницы, Афродиты. Дороги, ложившиеся под ноги Гекате – от предела к пределу, от царства к царству – вели неуклонно от Олимпа в Аид, и обратно. Но дороги Знания и пути Любви не могли расходиться далеко – они были едины в основе своей, и вместе они вели к Истине, бесчисленные отражения которой хранили Книги Памяти и книги Судей в Палатах Ушедших, в царстве Долга и Покоя. Афродита почти безоговорочно доверяла своей помощнице, и заметим мимоходом, племяннице, и это порой вызывало досаду юной дочери Геры. Она немножко завидовала их союзу, а унаследованная от матери подозрительность время от времени превозмогала великодушие и легкомыслие, свойственные юности. К тому же, Геба нежно любила мать и жалела ее.
Геката понимала её чувства, но не разделяла. И дело было вовсе не в личной неприязни или конфликте интересов. Неистовая жажда власти, обуревавшая царицу Олимпа – вот где таилась главная опасность. Геру нельзя было подпускать к Дарам – просто потому, что она к ним никого потом не подпустит.
Следовало предупредить Пенорожденную. Гекате не хотелось волновать её попусту, но стоило ей только заговорить, как оказалось, что богиня Любви вполне разделяет эти тревоги – и даже более того!
– Я боюсь, тетушка, что Дары придется спрятать. Здесь держать их опасно. Их ценность так велика…
– Не стоит объяснять мне очевидное, племянница! Мы обе знаем, как они драгоценны и что небрежность в этом деле непростительна. Мне тоже не нравится, что они здесь. И всегда не нравилось.
– Ты никогда не говорила об этом.
– И поэтому ты сочла меня беспечной? Прости, что разочаровала. Я все время нервничаю, что их секрет могут раскрыть. Здесь слишком много народу.
– Здесь – в смысле, на Олимпе? Или здесь… в твоих покоях?…
Последнюю фразу Геката произнесла с легкой запинкой и улыбнулась неловко, словно извиняясь. Афродита усмехнулась.
– Ну, положим, большая часть тех, кто сюда приходит, видит только мои прелести, остальное их уже не волнует. Нет, проблема в другом: здесь у всех слишком много свободного времени. И для праздного любопытства и для интриг. Если б их можно было убрать с открытого места!
– Но это невозможно, ты ведь сама знаешь! Мы погубим их силу, если спрячем под замок. Эти правила, что «…они должны быть в руках и под рукой Дающего» – так было всегда.
– Эти правила установили в те времена, когда нас было раз-два, и обчелся. Но времена меняются. Нас стало больше, составов – тоже, и для работы с ними требуется всё больше и больше времени. И тебе ещё сложнее, чем мне, разве нет?
– Ты права, богиня любви. Слишком много дорог ложится мне под ноги. Нужные травы и цветы, увы, не растут все в одном месте. Я устаю. И опаздываю туда, где меня ждут. Именно поэтому я была только рада отдать часть своих обязанностей Гере.
– Ну, приписывать эту «передачу власти» твоему смирению даже не пришло мне в голову.
– А я очень надеюсь, что Гере пришло в голову именно это. Она будет в ярости, если узнает, что я свалила на плечи царицы Олимпа те хлопоты, которые меня более всего тяготили.
– Тогда мне точно придется поискать тебе укромное местечко. И на подольше. А что касается цветов и трав…
Геката вдруг всхлипнула и моляще стиснула локоть Афродиты. Та погладила нежно дрожащие руки, улыбнулась ласково, заглянула в глаза, а потом внезапно дунула на прядь волос, прилипшую к бледной щеке. Геката рассмеялась сквозь слезы, так неожиданно это было, и так задорно. Афродита обняла её за плечи, усадила на скамью, заваленную узорными тканями и мягкими подушками, присела рядом.
– Говори. Ты уже что-то придумала, я вижу!
– Думаю, мне нужен мой собственный сад. Но, как только он появится, появятся и вопросы.
– Значит, его надо будет спрятать. Вот только где?
– Я буду думать, Пенорожденная. Ты поможешь мне?
– А у тебя есть сомнения?
– Нет. И не было. Но я должна была спросить. Ты сердишься?
– Нет. Ты все сделала правильно. И мой ответ – да. Я помогу тебе.
Глава IV
Жалость и жажда
Вечерняя дымка обняла Олимп. Земля отдавала тепло, накопленное за день, леса внизу темнели и стихали, в густой синеве небес разливалась звездная река, без краев и берегов. Огромные орлы ещё чертили круги в вышине, ещё пылал алый закат у самой земли и шептал, и шуршал ветер в скалах. На гору богов медленно накатывалась ночь. Синий цветок в зале Совета раскрывал потихоньку свои лепестки, один за другим; они тихо светились, издавая очень негромкий, но внятный, мелодичный звук. Его тон то повышался, то понижался; в нем слышалась басовитая сладость, янтарный тягучий гул, а потом этот гул переходил в легко дрожащую, серебристую трель, почти не различимую и ласкающую слух, как ветер или волна ласкают разгоряченную солнцем кожу. Обитатели Олимпа, из тех, кто не был в отлучке, или не был занят неотложными делами, расходились по своим покоям, готовясь ко сну.
Статная девушка, светловолосая, белокожая, голубоглазая, в пеплосе из многослойной, почти прозрачной ткани, того нежно-яркого цвета, какой бывает у молодой листвы, когда она словно дымкой окутывает деревья в первые дни весны, отодвинула голову от тяжелой, затканной золотом и серебром завесы, что скрывала вход в покои Пенорожденной. Дочь Геры, богиня юности Гера, уже давно помогала своей тетушке Афродите – и с драгоценными снадобьями для кожи и волос, которыми не брезговала даже мужская половина Олимпа, и с напитками для олимпийских пиров. Амброзия амброзией, но бесконечно пить одно и то же было скучновато. Гебе обычно поручалось отнести мазь или притирание тому, кто в нём нуждался или поднести на пиру кому-то из богов или богинь фиал вина, в который Афродита заранее вливала пару капель свежеизготовленного эликсира. Однако богиня любви не составляла снадобья сама, почти вся эта работа ложилась на плечи Гекаты. Именно Геката отыскивала и приносила с собой уже готовые масла или охапки нужных цветов и трав для создания тончайших оттенков и композиций. Именно она смешивала масла и кремы, проваривала травы в небольшом котелке, перекладывала готовые мази в коробочки и переливала эликсиры в тонкостенные сосуды из цветных камней. Афродита, казалось, лишь надзирала за их созданием. Впечатление это усиливалось ещё и тем, что Гебе ни разу не позволили присутствовать на заключительном этапе: когда мазь или эликсир были уже почти готовы, и оставалось, что называется, крышечку завернуть, богиня любви выгоняла их обеих из покоев. Правда, иногда она выгоняла только её, Гебу, но девушка, если даже и обижалась, то ненадолго; у всех свои секреты, придет время – буду знать и я. Юность милосердна и добра, но, увы, чаще всего потому, что почти всё время сконцентрирована исключительно на себе самой. Получилось – отлично, не вышло – подумаешь, в другой раз, всё равно впереди вечность. Она, конечно, у всех впереди, но у старших и первородных она почему-то всегда короче, и бежит быстрее, чем у тех, кто пришел вослед.
Хотя Гебе, как мы уже говорили, никогда не разрешалось присутствовать при самом последнем священнодействии, но она была богиней юности – а юность любопытна, и однажды девушка всё-таки рискнула незаметно вернуться в покои Пенорожденной. Увиденное смутило её тем, что в нём не было ничего странного или таинственного, ничего, что могло бы оправдать столь строгую секретность. Да и что могло быть тайного в фигуре Афродиты, держащей в руках очередную коробочку с мазью? Геба пробыла незваной не слишком долго – боялась быть обнаруженной, – но всё это время Пенорожденная так и простояла в неподвижности, лицом к спрятавшейся в складках драпрей Гебе – веки опущены, губы сомкнуты. Возможно, она просто размышляла сосредоточенно или говорила с кем-то мысленно; возможно, тайность крылась не в эликсире, не в его составе, а в чём-то другом, но как Геба ни ломала голову, так ни до чего додуматься толком и не смогла. Заветный фиал подносился ею, как правило, в конце пира, когда царила сумятица, все перебивали всех, и никто не следил за соседями, а если и следил, то далеко уже не с тем рвением, с каким мог бы делать это в начале. Это было требованием богини любви, и ещё с фиалом следовало передать её приветствие и просьбу испить вино до дна. Обе фразы звучали выверено-ритуально и смотрелись пустой формальностью, но если вдуматься, и это тоже было странно! Для чего всё время твердить одно и то же, в одном и том же, узком до неприличия, кругу? Но ослушаться Геба не смела и покорно повторяла набившие оскомину фразы – слово в слово, из раза в раз. Иногда она думала, что может быть Пенорожденная дает так своё благословение – и снадобьям и богам, и, может быть, она мысленно шепчет какие-то напутствия этим драгоценным коробочкам и скляночкам, когда стоит вот так, замерев в молчании, держа их в руках. Может быть, поэтому она и выгоняет их с Гекатой, чтобы не мешали. Или может быть, только её, Гебу, к Гекате у богини любви куда как больше и приязни, и доверия. Это могло показаться обидным, но Геба не обижалась. Юность не только любопытна и милосердна, но и легкомысленна, а посему дочь Геры не трудилась вникать в эти странности. Всё шло своим чередом – любопытство задавало вопросы, легкомыслие отвлекало от них и на пару с милосердием улаживало все её конфликты с самой собой и окружающими.
И вот сегодня ей неожиданно удалось тайком поприсутствовать при разговоре Афродиты и Гекаты. И она не собиралась ничего подслушивать, ей пришлось задержаться – не по своей вине. Новые сандалии, принесенные Гермесом в подарок её матери, оказались чересчур легкомысленны для Геры. Они и вправду были редкостной диковинкой – на высоком, изящном, очень тонком каблучке, с необычно широкой ременной лентой, составленной из полосок твердой кожи перламутрового отлива, которая перехватывала подъем и крепилась золочеными крючками под щиколоткой. Край ленты, похожий на распахнутое крыло, прикрывал каблучок с внешней стороны, и казалось, будто пятка парит в воздухе. Но величественная, и что греха таить, несколько тяжеловесная красота супруги Зевса никак не гармонировала с легкостью и какой-то даже задорностью обувки и потому сандалии досталась Гебе. Ткань её пеплоса, собранного лентами в бесчисленные складки, уже несколько раз цеплялась за кожаные ремешки, но соскальзывала, а тут…. Тут, наконец, это случилось – шелестевший у самого пола край платья попал под узкий кончик каблука и вцепился в него намертво. Девушка чудом не упала, её выручила тяжелая ткань дверных завесей, вовремя оказавшихся под рукой.
Геба нагнулась и попробовала высвободить подол. Неудачно. Рвать ткань не хотелось, ей нравилось это платье, и она присела на корточки, чтобы попробовать еще раз. И снова неудача. Нужно было снять сандалий. Лучше снять оба. «Дойду так», – подумала она. Пока Геба возилась, стараясь не поднимать шума, за плотной тканью послышались голоса. Сначала девушка слушала вполуха, не особенно обращая внимание на содержание беседы, и, скорее всего, быстро забыла бы о ней, но прозвучавшее вдруг имя матери обеспокоило и вынудило не только внимательно дослушать разговор, но постараться припомнить и запомнить всё, о чем только что шла речь. Лихорадочно сорвав с ног сандалии, босиком, по мраморным гладким плитам, высоко подобрав море пышных складок, норовящих проскользнуть меж пальцев и снова попасть под ноги, Геба помчалась домой во дворец, и, вбежав под резные своды, бросилась на половину матери.
В покоях царицы Олимпа было сумрачно. Пылали огни в треножниках тончайшей ковки, на маленьких, низеньких столиках вразброс валялись флакончики из резного камня, золотые заколки и гребешки из слоновой кости. На длинных скамьях, что были завалены пестрыми подушками, затканными ярким узором, во множестве были разложены, разбросаны покрывала – и почти прозрачные, из тончайшего шелка, и льняные, разноцветные, вышитые золотыми нитями, и еще однотонные, прекрасные нежными своими оттенками синего и зеленого цветов. На круглом столике около ложа, укрытого белым шерстяным покрывалом, изузоренного золотыми и серебряными нитями, стояла огромная чаша с водой, бронзовая, овальной формы, в ней плавали лепестки лилий. Гера задумчиво водила по ним пальцем, крутила их, как крутит легкие лодочки в бурном море, сталкивала друг с другом как в бою, топила досадливо, но они снова всплывали и лезли под руку. Внезапно осердившись, богиня схватила их в пригоршню, смяла безжалостно и швырнула об пол. Изуродованные, искалеченные, грязно-серым пятном легли они на белоснежный паросский мрамор. Гера поморщилась, повела рукой и смятые лепестки исчезли.
За спиной прошелестели шаги. Тонкие девичьи руки обняли плечи великой царицы Геры. Шепот тихий, неловкий, запинающийся, раздался совсем близко:
– Мама, что с тобой, ты плачешь?
Гневный взгляд и вскрик были ей ответом.
– Не выдумывай!
– Но ты здесь, в тишине, в темноте почти…. И щеки мокрые… Мам, что ты?!
– Ах, щеки мокрые!!! – Гера со всего размаху шлепнула ладонью по поверхности воды в чаше, брызги полетели Гебе в лицо. От неожиданности та отпрянула, не успев толком зажмуриться. Вода попала в глаза, стекла по прядям на лбу и юная красавица не сдержала слез обиды.
– За что, мама?
– За глупость! Щеки мокрые! Теперь и у тебя они мокрые! Скажешь, нет?
Геба молча терла глаза. Ну вот, сунулась с жалостью! Нет, чтобы запомнить раз и навсегда – мать ненавидит, когда её жалеют. Тем более, дети. Вернее, не так. Жалеть Геру не только можно, но даже нужно. Только молча. А вслух, можно – и опять-таки нужно – что-нибудь делать. Например, придумывать планы мести её врагам, воплощать их в жизнь, выведывать замыслы и тайны её противников, наушничать и сплетничать. Юная Геба, увы, не умела этого и, обладая мягким кротким нравом, никогда не входила в число любимиц матери. Впрочем, будем справедливы, служба у Афродиты, равно как и обязанности виночерпия, не представляли ей никаких особых возможностей. Гебе очень бы хотелось обрадовать мать, рассказав что-нибудь полезное, но что она могла? Поведать об очередных притираниях, которые ей поручили переложить из большого узорчатого костяного фиала в несколько маленьких золоченых коробочек, инкрустированных драгоценными камнями? Или о том, что переливая масляный бальзам из изумрудного флакончика, она случайно капнула на крошечную белоснежную подушечку из лебединого пуха, которая буквально день или два назад появилась в покоях Пенорожденной, и заодно о том, что только вмешательство Гекаты уберегло её от ярости их хозяйки. Если бы не Геката, маленький, но увесистый золоченый поднос, который держала в руках Афродита, вполне мог бы угодить в голову юной растяпе.
– Ладно, не реви! Глаза покраснеют. Хотя тебе это не помеха. Ты же богиня юности. Вечносущая, вечноцветущая. И вечно прекрасная. Горы сотрут свои плечи в порошок, морские глубины высохнут, но пока хоть одна зеленая травинка жива на этой земле, пребудешь и ты. Вечная юность, и вечно в будущем. Всё ещё будет. Не самый плохой вариант. Помоги мне переодеться.
Геба насупилась. Подавая матери платье и украшения, убирая одно и доставая другое, складывая отвергнутое и разворачивая все новые и новые наряды, она обиженно кусала губы.
«Опять капризы, опять придирки. Опять папа на сторону пошел. Опять любовница, опять ревность, опять ссоры. Устала я с ними, не родители, а наказание сплошное. Замуж, что ли выйти, просто чтобы свой угол был, чтобы не видеть и не слышать их пререкания и попреки взаимные – так не за кого. Никаких кандидатур, и не то, что достойных, а вообще, никаких. И стоит заговорить об этом – сразу обиды. «Тебе, что, здесь плохо?» Да, плохо! Мамина подозрительность – притча во языцех на Олимпе, да что там, на Олимпе! Везде! Можно подумать, она, Геба, не знает, из каких соображений её виночерпием назначили и к тетушке Афродите в помощницы определили. Хочет, чтобы я подслушивала да вынюхивала. А я не умею. И не хочу.
Гера поправила складки пеплоса. Примерила один гиматий, отшвырнула в сторону, протянула руку за другим, небесно-голубым, расшитым жемчужного цвета нитями.
– Придется опять просить пояс у Афродиты. Сходи за ним, и побыстрее. Отец скоро вернется.
Геба откинула покрывало, лежащее в изголовье небольшой скамьи, на которой любила сидеть Гера, наблюдая за бегом облаков в синеве небес. Пояс был там. Она подняла тяжелую, изукрашенную вышивкой и самоцветами, широкую ленту, протянула её Гере.
– Вот он.
Гера поморщилась.
– Мне казалось, я отдала его. Жаль.
– Ты хочешь, чтобы я ушла? – робко спросила Геба. – Хорошо, я уйду.
Гера вздохнула. Вздох получился тяжелым. На самом деле, ей хотелось, чтобы Геба не просто ушла, а чтобы она пошла и заглянула в покои Афродиты, и посмотрела, что там творится в пору, когда ночь спускается на землю.
Все знали, что богиня Любви привечала гостей только до заката, позже хода в её покои не было. Розовые кусты преграждали дорогу тем, кто шел в неурочный час, их стебли обладали крепостью камня, а шипы были тверже, чем закаленный металл. Невидимый щит, закрывавший вход, был непроницаем даже для молний Зевса, который попробовал один раз, на спор – и проиграл. Тогда Афродита получила от него какое-то дозволение – на что-то, то ли на визит, то ли на разговор с кем-то. Не так уж давно, кстати, это было. Гера не знала подробностей, и Зевс ничего не сказал ей. Он примчался во дворец в бешенстве, сам не свой от стыда, а Пенорожденная явилась следом – хрупкая, нежная фигурка в белом и золотом, невинный взгляд и смущенная улыбка. Он чуть не лопнул от злости, когда её увидел на пороге. Они обменялись буквально парой фраз. Она спросила, помнит ли он про обещание, и он в ярости заорал «да-да, увидишь, увидишь!», и начал швырять об стену огромные белые вазы с лилиями, стоявшие тут же, в ряд. Однако Афродита и бровью не повела. «Только увижу?» – спросила она. – «Ты обещал больше!». Вот тут Зевс остановился, повернулся к ней и произнес ледяным тоном: «Я помню». «Хорошо», – кротко согласилась Пенорожденная. И оба они обернулись, и увидели Геру, которая стояла в дверном проеме. Лицо царя Богов стало темно-багровым, как от удушья, а богиня любви кивнула приветливо и тут же исчезла в сверкающем водовороте крошечных золотых искринок. Попытки Геры разговорить мужа успеха не имели, впрочем, она особо не настаивала, она чувствовала, что её интересы это никак не затрагивает, значит, незачем и время терять. А сейчас Гера вдруг подумала – а что, если на этот спор Зевса подбила сама Афродита, может быть, ей было что-то нужно от него. А коли так, получается, она заранее знала, что щит и для него – непреодолим. Но если это умозаключение верно, тогда возникает следующий вопрос – а для чего ей такой щит? Да ещё на Олимпе, где все свои. Конечно, здесь у всех и каждого друг к другу счеты, но их вполне можно свести путем переговоров и соглашений. Эпохи битв давно позади, смертельные угрозы нынче не в ходу и не в моде. Так для чего или от кого такая мощная защита?
Воспоминания обеспокоили царицу. Может быть, стоило попытаться проникнуть в эту тайну? И почему запрет действовал именно после заката, чем было так опасно или важно именно это время для богини Любви? И тут Гера подумала – а вдруг для Гебы, как для помощницы и подручной, может быть сделано исключение из правил? В конце концов, могут же у неё оказаться какие-то вопросы к Пенорожденной, какое-нибудь важное дело… Мысль о поясе была просто первым из возможных предлогов и самым очевидным, но – вот незадача! – оказалось, он всё ещё здесь, у неё в покоях.
Лицо царицы Олимпа потемнело, она отбросила флакончик с мазью для рук, он врезался в стену, высек мраморную крошку, и звонко шлепнулся на пол около небольшого бассейна, наполненного до краев. Вода в нём была покрыта лепестками лилий, орхидей и гиацинтов – они качались на поверхности, словно маленькие кораблики. Пахло от бассейна одуряюще. Правда, запах чувствовался только на близком расстоянии. Стоило отойти на несколько шагов, и он исчезал.
Геба вздрогнула. Гнев на отца охватил её. Ей нужно обязательно что-то сделать для мамы, ну хоть что-нибудь, просто чтобы её порадовать, только вот – что?
Она робко тронула за плечо разгневанную царицу.
– Мама, прошу тебя! Ну, хочешь, я принесу тебе новые притирания, которые мы сегодня сделали? Я могу пойти, попросить у Афродиты. Я знаю, что уже поздно, но я не так давно ушла, и там ещё оставалась Геката, они что-то обсуждали, я слышала, что-то важное, может быть, они обе всё ещё там, и тогда я смогу попасть в покои Пенорожденной, и она…
Гера смотрела на дочь, расширив глаза. Вот это тирада! Эта девочка никогда не была так многословна, неужто она и впрямь жалеет её? Её, Геру, славу этого мира, супругу царя богов, великую, могущественную и ужасную?! Мысль об этом кощунственна, но эта мысль согревает ей сердце. Ей так надоело быть всем ненавистной, бесконечно отстаивать себя, свои права, и, всеблагие боги, братья и сестры, как же она устала от своих же собственных подозрений!
Кстати, о подозрениях…. Интересно, а что там может обсуждать эта парочка, да ещё в столь поздний час? Опять интриги какие-нибудь! А какие интриги могут быть у богини любви? Только любовные. Ну да.
Тело Геры привычно напряглось: «Все против меня. Все!»
– Ты слышала, о чем они говорили? Ты сказала – «что-то важное». Что именно?
Геба растерялась. Ей казалось, она хорошо всё запомнила. Когда она была там, у дверных завесей, ей казалось, что весь разговор отпечатался в памяти ярко и отчетливо. Но возможно, она ошиблась, или тот безумный бег выветрил всё из её головы…. Она не знала, как начать, что сказать.
– Ну, я не знаю точно. Мне показалось, что важное…
– Почему?
– Ну, просто они так говорили об этом, ну не знаю, с беспокойством…
– Об этом – о чём?
Геба сделала над собой усилие. Она должна, должна вспомнить! Она же слушала, она же слышала! … Но всё было бесполезно, память отказывала ей. Обрывки какие-то одиночные лезли в голову, смутные ощущения, не мысли даже.
– Про что-то драгоценное, и что-то ещё про руки дающего, и что вокруг народу много, это плохо, могут увидеть, догадаться…
– О чём?
– Ну, не знаю, мама, я не помню!… Я же слышала только обрывок, кусочек, я не могла задерживаться, они могли меня обнаружить, ну, что я не ушла ещё, и слышу их…
Гера топнула ногой.
– Вспомни, Геба, ты должна вспомнить! Соберись!
Девушка терла виски.
– Что-то было ещё про открытое место. Про что-то, что на открытом месте, и это плохо. И Геката ещё сказала про ваши с ней обязанности…
– Что-о-о?
Геба побледнела.
– Нет-нет, она только сказала, что вы поделили их между собой. Но ты мне тоже это говорила, помнишь?
Гера выпрямилась, скрестила руки на груди. Голос прозвучал как скрежет льда.
– Я помню. Это всё?
Геба дрожала – листиком на ветру. Она боялась мгновений, когда мать вот так складывала руки. И этот тон! Это значило, что великая Гера в одном шаге от , безумного гнева, свойственного, впрочем, всем Кронидам. Это были часы, когда она не помнила себя, а небеса и море вспарывали шторма, накрывая всё окрест. литты