Тайные касания Ариады

О погребке стоит рассказать подробнее – скоро в нашем «деле» он займёт ключевое место… Хоть и средневековый, но сказать «погреб как погреб» можно было только впервые его увидев. Изумляли не только горшки, но и трапециевидность скошенных под разными углами стен: трёхмерная оптическая иллюзия, шутка дизайнера Эймса. Сквозь солнечные «фонари» с потолка низвергался дневной свет, разглаживая усы хлорофитума, разлапистые папоротники и нефритовые толстянки. Пёстрые диффенбахии рвались полосатыми листьями навстречу спасительному свету, в процессе озонируя подвальный воздух. «На первый-второй рассчитайсь»! Маршу цветов препятствовал только длинный стеллаж. Да с таким количеством марочных вин и хересов, что на ум невольно приходили куплеты: «Ходи хата, ходи печь – хозяину негде лечь». Намекая при этом на благополучное разрешение вопроса, поскольку в ближнем углу, кроме софы, устроились бар-глобус, мешок сухарей и два вальяжных промышленных рефрижератора. Хозяева-то выехали в Еврозону не удовольствия ради, а учиться еврокулинарии: Светлана Ивановна заверила соседей, что по возвращении откроет в Селе испанское бистро. В гостевом домике – там хватит места для трёх столиков.

Испанских кафе в Одессе не было. В отличие от итальянских и китайских, пары турецких и даже одного африканского, всякие «Валенсии» почему-то не прижились и давно закрылись (как и сам город-побратим). Светлана Ивановна уже и название корчме придумала – «Пантумака». И наметила меню завтрака: многослойная «сфунгата» с кабачками, помидорами, лучком и картошкой из личной теплицы, или просто картофельный омлет – т.н. «испанская тортилья». И к ним – натёртые чесноком и помидором жареные хлебцы с оливковым маслом и солью… «Пантумака» была мечтой Светланы Ивановны. Как и всё испанское. Себя она называла «поумневшей Кармен». Её новая экономка подозревала даже, что место досталось ей так легко лишь потому, что она прибыла на собеседование за рулём испанской марки. Мадам Чужало давно рвалась в страну фиесты и сиесты, да только глава семьи всячески упирался. Пришлось утешиться рестораном.

Причина упёртости Адрона Фёдоровича крылась в его селективной клаустрофобии: в салоне самолёта он выдерживал час. Второй требовал нешуточного усилия, а третий колоссального мужества. Дальнейшая задержка в замкнутом пространстве угрожала бы эмоциональной и психической стабильности старого вояки. Светлана Ивановна выяснила это случайно. Как-то, одарив её батончиком «Рошена», супруг предложил заменить запланированные каталонские хлебцы на шоколадное фондю. Последовала быстрая бурная сценка, которая всё прояснила. В то утро Адрон Фёдорович ездил в турагентство «Буерак» за авиабилетами. Он мог бы взять их и через интернет, но с агентом иметь дело привычнее. Тем более, что «Буерак-тур» тут же, на Отважных. С турагентом Сашей сравнили авиалинии по ценам и длительности полёта. И выяснили: не избежать Адрону Фёдоровичу пересадок. В Киеве, Варшаве или Стамбуле. Даже при лучшем раскладе путь должен занять около семи часов – Барселона-то чёрт-те где! Мятущийся взгляд Чужало скользнул по заставке Сашиного компьютера. Там генерал-фельдмаршал Суворов переходил через гору тел участников последнего Всемирного экономического форума в Давосе. Тут «полковника» и осенило: не на Пиренеи ему, а в Альпы!!! Тоже с пересадкой, но в Вене. А венский шницель, как и венский («венское» по новым правилам*) (С 1 сентября 2009 вошел в силу приказ министерства образования и науки России от 8 июня 2009, определяющий список словарей и справочников, содержащих нормы современного русского литературного языка. Согласно вошедшему в список изданию «Грамматический словарь русского языка» под редакцией А. Зализняка, кофе теперь может быть среднего рода) кофе, Адрон Фёдорович любил. Ради них уж потерпит и два часа в пути.

Новый план включил в себя перелёт до Вены, пару дней отдыха и дальнейший путь на Цюрих. Из Вены туда – полтора часа лёту, а в Давос оттуда рукой подать – примерно, как от Одессы до Кишинёва. Туда-назад – месяц. А жену он задобрит и переубедит. И, оплатив билеты с открытой датой, Чужало с чистым сердцем отправился из «Буерака» на «Южный». За коробкой «Рошена» и фарфоровым какелоном.

На «Рошен» выбор пал не с бухты-барахты: такую коробку не жаль, если полетит в дарителя. На Сашиной заставке среди прочих тушек фигурировал и Рошенщик. Чужало когда-то голосовал за него. Ведь тот обещал ему, Адрону Фёдоровичу, Европу. Все тогда верили, что ровно через три года поедут в эту самую Европу бесплатно. Но как ездил Адрон Фёдорович туда за бабки, так и ездит. Ничего не изменилось в новой пятилетке, только билеты подорожали. Адрон Фёдорович разочаровался в Рошенщике и поверил Зеленщику. Главным аргументом в переубеждении Светланы Ивановны стало то, что как фанаты «Смешного» они обязаны увидеть место его будущего ревю. Пусть до него ещё полгода – им всего-то мостки увидеть. А вдруг там, на Давосском инструменте, маэстро и на бис сбацает! Заинтригованная Светлана Ивановна на Альпы хоть и клюнула, но с уговором: улетит она на море, если гора родит мышь. Лучше гор может быть только море, потому как. На том и порешили. И в ближайшую дату приснопамятного августовского путча, оставив вместо себя на работе Попушоя, а дома Хуторецкую с пошаговой инструкцией, чета Чужало отбыла в Вену.

Эх, и жизнь пошла! Адрон Фёдорович азартно посещал пабы и пивоварни, а его жена – сыроварни и бутики. Иногда ездили на экскурсии. Лишь к середине осени переместились в Цюрих. Там и встретили Новый год. Прошвырнулись по ленинским местам. Закадрили фифу* (FIFA – Международная Федерация Футбола с музеем и штаб-квартирой в Цюрихе). И к концу января, уже перед самым форумом, очутились в Давосе, в очаровательном горном шале. Вёрткому Адрону Фёдоровичу удалось разжиться аккредитацией и попасть с женой в зал заседаний на дебют Зеленщика. Впрочем, блистать тому оказалось не для кого – зал был почти пуст. Из внепартийных фанатов присутствовали лишь Адрон Фёдорович и Светлана Ивановна. Зато их мечта сбылась: увидели-таки кумира в новом амплуа. «Я Ленина видел!». После чего вышли на лыжню. И на ней случайно узнали, что до Барселоны – менее двух часов лёту. После снегов душераздирающе хочется к морю. Поэтому в феврале рванули-таки Чужало в вожделенную Барну. Посетили колумбовы и правотроцкистские клумбы* (После открытия Америки Колумб прибыл в 1493 г. именно в Барселону. Троцкий, наоборот, отбыл в 1916 г. в Америку именно из Барселоны). Сгоняли в сюр-музей Дали. И определились, наконец, с «Пантумакой». Пусть и с оговоркой, навеянной жёсткой реалией давосской лыжни: будет «Пан тумака». О чём оповестили по телефону свою экономку, несказанно её обрадовав. Как объяснила свою радость Хуторецкая, сосисочных-то в городе хватает, а вот с тумачными беда.

И ведь место-то под неё выбрано идеально – трёхсторонний перекрёсток. Именно поэтому, когда безымянный приживал Прокопыча (тогдашнего хозяина участка) предложил Адрону Фёдоровичу прокопычевы сотки (мотивируя тем, что хозяину не на что достроить ригу), он за это ухватился, даже не выяснив, ни зачем соседу рига, ни что это вообще такое. На этих сотках и предстояло вырасти «Тумачной».

– Шкаааааа-лииииик! – вновь вознеслось над рассветным Царским Селом. И в проёме окна так и не достроенной риги возник небритый лик тщетно охмуряемого Катериной Петровной Прокопыча. За глаза его все называли Купырём. Наверное, по причине когда-то яростно щетинившегося на его участке дягиля, или купыря. Позже его частично потеснила конопля, потом – сурепка, а уже сурепку – чертог Адрона Фёдоровича. В общем, купыря не стало, а Купырь остался, но уже не на четырнадцати, а на семи сотках. Раскрутил его всё-таки приживал, который и засеял участок коноплёй. В то время семь соток в одесском Царском Селе стоили свыше ста тысяч негривен! Но счесть их Купырю не удалось. Опрометчиво доверенные квартиранту деньги тот тут же прокутил. Не все, правда: на оставшиеся разжился б/ушным плазменником и рыдваном неопознанных марки и цвета. И то и другое отошло потом знакомому лейтенанту. Назовём его Серёгой Всезнанским. Когда-то Серёга входил в группу поимки чеченской банды (которая, вроде, свозила порох в одну из одесских хат на Пересыпи). Хотя верится с трудом – зачем бы чеченцам Одессу взрывать? Их когда-то в 90-е бывший мэр Гурвиц пригласил. И до сих пор одесситы слышат на своих улицах чеченскую речь. А самих чеченцев уже и не отличить от своих – такие же светло-русые и светлоглазые.

– Шкаааааа-лииииик! – продолжал взывать обуянный жаждой Купырь. Хуторецкая как раз зашла в местный продмаг за «американо» и кормом для аквариумной акулы Адрона Фёдоровича.

– Выпить треба. Жажда, – понимающе кивнула в сторону Купырёвой риги младоокая Алёнка Передок – приземистая «пергидролевая блондинка» двадцати семи лет, с крысиным хвостиком и цепкими карими глазками, – в общем, классическая склонная к полноте, пьющая продавщица сельмага. Она бережно заворачивала в газетный разворот «Юга» кулёк лежалой тюльки.

– Хо-о-ороший человек! Бывает, за вечер нам кассу сделает. Сейчас Оксанка, его сиделка, прибежит. До «Таврии» далеко, а к нам самое то, хоть и дороже.

Передок глянула в сторону Купырёва лежбища с явной симпатией. Втайне она слегка ревновала, хотя ревновала вяло и как-то безынициативно. Ведь это именно она, Алёнка, массажировала когда-то Прокопычеву голову. Порой и не только голову. Передок тогда работала в «Гономеде» «менеджером по массажу». И, как ей чудилось, крутила роман с Прокопычем. Но тот о романе, видимо, не догадывался и поселил у себя не её, а Ксюху. Та и младше. И добрее. И к полноте не склонная ни с какого боку. Глаза мятные, а волосы – дивным ореховым водопадом. Хотя пила Ксюха даже больше. Заселил Купырь девушку вместе с её тогдашним бойфрендом – санитаром клиники. Хотя санитар это ещё громко сказано – так, умственно отсталый разнорабочий, длинный и засосанный как глист. Но с сертификатом от самого господина Кандыбы, автора «Криминального чтива», то бишь гипноза, члена всемирной ассоциации профессиональных гипнотизёров. Именно Ксюхин криминально-санитарный Гудини и накрутил Купырю астрономический тарифный долг. После чего пол-участка продал и скрылся. Не оставив после себя даже имени. А Ксюше пришлось разгребать. Побеждённая на всех фронтах Передок утешалась единственно приятным для себя доводом: её «соперница» не имела в Одессе жилья, поскольку «понаехала» из соседней области, кажется, Винницкой. Сама же Передок была гордо прописана на Славянской. Там в свободное время и подрабатывала в гастрономе на полставки, дополняемой массажами. Хотя переплюнуть «гономедские» доходы всё равно не могла. Но, привыкнув к близости рабочей точки, никто из бывших сотрудников клиники далеко ездить не хотел. Устраивались тут же. Интересный штрих: Катерина Петровна тоже не догадывалась об Алёнкином «романе» и соперницу в ней не видела.

– Он когда не пьёт – дом строит, когда пьёт – нам кассу делает, – продолжала повествовать Алёнка. – Хороший человек, говорю же.

– Хороший, говоришь? – призадумалась Хуторецкая. – А кто ж ему дом-то горбатит? Ведь не мальчик уже сам.

– Да был там один, после него Оксанка и осталась. Теперь вон объявления клеит: «Требуются строители», – и Передок мстительно кивнула на фонарный столб, где трепыхалась бумажка с криво нацарапанным призывом.

– Ага… А долго пить он будет, ваш Купырь?

– Недели две не просохнет…

– Хм… – и, поспешно раскланявшись, Алиса Борисовна пробралась к столбу. Воровато оглянувшись на купырёвский дом, быстро отодрала объявление. Крупно приписала внизу: «оплата до тысячи баксов». И вечером подбросила в Васин почтовый ящик…

Нужно подчеркнуть: Вася никогда не бывал у Адрона Фёдоровича дома. И даже не знал, в каком районе города тот живёт. Виделись они только на работе, где Вася был у начальства на неизменно хорошем счету. Ему даже доверяли доставлять со Староконки живой корм для хозяйской акулы, которая ютилась тогда в дилерском центре под присмотром верного Попушоя (Адрон Фёдорович ещё не закончил тогда строиться). Кстати, об этом прелестном создании тоже стоит сказать отдельно (об акуле, не о заме Адрона Фёдоровича).

Её звали Манькой. Она не была семиаршинной «чуковской» Каракулой, разгоняющейся до шестидесяти километров в час и прыгающей из воды на двадцать футов. Нет, Адрон Фёдорович приручил скромную полуметровую рыбчонку – от горшка два вершка. По-научному Манька звалась сиамской сутчи. Днём она пряталась в искусственных кораллах, а ночью скромно ела ракообразных. Изредка, стуча плавниками, спрыгивала на паркет хозяина. И иногда откладывала яйца к его обеденному столу. Появилась она у Адрона Фёдоровича вот как: пару лет назад идею подал его тогда ещё малолетний сын Эрик. Вдохновился ребёнок просмотром мультика «Гадкий я». Там злодей Вектор держал в прозрачном полу офиса аквариумное чудо-юдо. То есть верхняя стенка мультяшного аквариума служила полом офиса. Вот Эрюша и потребовал себе такое же. Адрон Фёдорович сына любил и в ближайший день его рождения преподнёс чаду так называемую «карманную акулу». Выписал её за двадцать тысяч из самого Техаса. Вместе с приложенной в нагрузку крохотной рыбкой-сатаной, прозрачным пресноводным сомом – такие населяют техасские артезианские колодцы. Да только неувязка вышла! Сначала карманная акула умяла пресноводного сома. А через три месяца околела и сама. На все претензии техасский селекционер развёл (через переводчика) руками и пояснил, что если при доставке обе особи были живы, то с него и взятки гладки. А вообще, заказчику следовало бы знать: эти твари в неволе долго не живут. Плакали, короче, двадцать тыщ. Не считая тех, что ухнули в пол: решив переплюнуть мультяшного Вектора, папаша оборудовал аквариум не в офисе, а в гостиной, изначально выдержанной в стиле перламутровой гостиной кайзера Вильгельма (экий конфуз!).

Расстроенный даритель уже готовился влезть в резиновые сапоги и двинуть на ловлю катрана (на безрыбье и рак рыба), но подфартило. Через дорогу открылся вьетнамский ресторан, а потом и гастроном. В ресторанном тандыре пекли бычьи яйца. А в гастрономе, помимо шкаликов, лангустов, кокосовых ирисок и консервов из мяса кальмаров, продавались настоящие яйца рыжих муравьёв в банановых листьях, лягушачьи и черепашьи яйца в литровых стеклянных банках и даже отварные яйца меконгских крокодилов. Последних снимали с деревьев, куда те залезали погреться на солнышке. А ещё предлагался самогон из кобры и скорпиона. Обоих было хорошо видно внутри круглых бутылок зеленоватого стекла.

Хозяином вьетнамских заведений был, соответственно, Вьетнамец. Так его все звали, ибо их настоящие имена для местных ушей токсичны. Происходил Гек-Чук-Гук или Дык-Чук-Фук из дельты Меконга, который протекает через шесть стран и впадает под бывшим Сайгоном в Южно-Китайское море. То есть Вьетнамец был южным. В отличие от северных они, вроде, должны любить не нас, а Америку. Однако в 1970-х эта «любимая» с такой «любовью» не оставила камня на камне от его сельца, что любви ответной у Вьетнамца не вызвала. Был он тогда ребёнком. Зато позже всласть оторвался на китайцах и красных кхмерах. Сбросил Пол Пота в Меконг и показал ему, где раки зимуют.

А воды Меконга богаты, между прочим, не только зимующими раками, но и пресноводными акулами. Их там вылавливают, консервируют и отсылают ему, Вьетнамцу. Вот у него-то Адрон Фёдорович и раздобыл малька сутчи после бесславной гибели своих подопечных. Когда рисовой водочкой заливал горе на вьетнамской кухне. В водке плавали ягодки годжи, сучок женьшеня и змея. А по прозрачно-чёрной кухонной плите скакал полосатый аннамский кролик. И стучал по полу когтистыми задними лапами похожий на еловую шишку Броня Бронштейн. Этим неожиданным именем зверя-панголина наградили вьетнамцевы дети: они как раз проходили Четвёртый Интернационал в «Школе вьетнамской молодёжи имени товарища Хо Ши Мина». Товарища же Бронштейна хотели сначала всей семьёй просто съесть, да всё зубы не доходили. А потом и привыкли к его симпатичной мордочке клинышком. Летом Броня пасся на уютном заднем дворе, а зимой Вьетнамец ссыпал ему в кормушку мороженых муравьёв, которых периодически ел и сам, под рисовую водочку. Но самым удивительным были расставленные по кухне клетки с крысами – главным лакомством Трын Дык Мука. Или Чука. Трындычука, короче.

Пока Трындычук питался выловленными в посёлке крысами, дружба с Адроном Фёдоровичем крепла. Когда же у последнего исчез любимый боксёр, она распалась. Хотя вьетнамцы – не корейцы и не китайцы, и собак, вроде бы, не едят. Ещё и боксёра… Тут кто кого. К тому времени угловатый малёк оформился в обаятельную рыбицу, которая и переехала с Абрикосовой сначала на «Мерс», а потом на Отважных. Именно для этой тварюги новая экономка и закупала тюльку – перед отъездом хозяин выделил на акулу царское содержание. В распечатанном им «Шаркинге» (Шаркинг – от английского SHARK – акула. Здесь: искусство ухода за акулами) указывалось, что Манька любит кабачки, устриц и закатанную в зразы чёрную икру. «Красную то же мож-но», – коряво приписал от руки Адрон Фёдорович (орфография хозяйская). «Не уж-то мо-жно»?» – читая инструкцию, хохотнула Хуторецкая. Зразы, утверждал хозяин, непременно должны быть «rare» (лёгкой степени готовности) и исключительно из волжской лососины. Адрес поставщика прилагался. «Неужто днепровская неугодна?» – дойдя до этого пункта, снова захихикала Хуторецкая. Инструкция также рекомендовала периодически закупать для Маньки на Староконном «живой корм» – гупёшек. «Уже бегу!» – жизнерадостно кивнула Алиса Борисовна. И хотя перед отъездом хозяин прочитал ей целый семинар по «шаркингу» (и даже принял по нему экзамен!), сразу после его отъезда Хуторецкая принялась Маньку гнобить. Из классовой ненависти! А по-всякому. Например, брала у Алёнки вчерашнюю тюльку по сходной цене, а сумму, еженедельно выделяемую чужаловским банкоматом на икру, пихала в полосатый носок. В любимый Васин. Ихтиологу же Саше Эндюку (по прозвищу Энди-Брэнди) (Энди-Брэнди Касагранде – известный документалист, специалист по съёмкам акул, обладатель «Эмми»), которому акулолюбивый Чужало поручил контроль за уровнем Ph, нитратов-нитритов и аммиака в Манькиной воде, из этих же денег башляла, чтобы он и не приходил. Тем более что в новом доме трёхсотлитровую коралловую ёмкость установили уже не в полу, как на Абрикосовой, а в стене, снабдив автономной системой жизнеобеспечения. То есть в контроле ихтиолога она не нуждалась. Оттого и оформили гостиную в стиле всё того же перламутрового дортуара кайзера Вильгельма.

Согласно контракту, на время хиатуса основного штата в обязанности экономки входили стирка-глажка, закупка продуктов, уборка, выемка почты, а также полив растений. И корм-ле-ни-е. Хотя, кроме Маньки, гладить и кормить было некого – сын Адрона Фёдоровича учился за границей. Вот и кормилась мадам Хуторецкая сама. Обильно и с удовольствием. Всякий раз выискивая в хозяйских запасах что-то новенькое и экзотичное. Поскольку, как помним, была Алиса Борисовна женщиной любопытной.

Но не зря в народе говорят: любопытной Варваре на базаре нос оторвали!

В тот вечер перед сном забралась Борисовна в холодильник. Большой, коммерческий, с надписью «Ариада». Сроду такого не видела и о фирме такой не слышала. Интересно же! Забралась, а выбраться не сумела. Кричи-стучи, а если в доме никого, сиди и жди – может, кто и хватится. Так ночь и просидела. И утро просидела. Просидела бы и дольше, если бы приметливая Передок, не дождавшись соседку на чашечку кофе, не забила тревогу. Обычно за своим «американо» Борисовна являлась к самому открытию. Как штык. А тут утро прошло – нету, обед подошёл – нету. После ряда разведработ Алёнка вызволила Борисовну. Хорошо, что та ничего вечером не пила, да вентиляция работала исправно – не пострадал агрегат. На радостях угостила Хуторецкая Алёнку скорпионьим самогоном. Даже не столько за освобождение, сколько из-за идеи, посетившей её в час «великого сидения». («Прекрасненько! – поспешила она домой за шокером. – Теперь Вася навеки мой»). И, подкараулив его вечером в Прокопычевом дворе, прошлась мимо в пеньюаре цвета виллы Адрона Фёдоровича, то есть модной в посёлке сёмги.

– О! – неприятно удивился Вася. – А ты чего тут?

– Так работаю же. За домом смотрю. Сам же и устроил.

– Эй, мил человек! – меж тем воззвал из окна полный страдания тенорок Прокопыча. – Сбегай-ка за шкаликом! Жажда, – и скинул Васе розоватую, как пеньюар Борисовны, купюру.

– А… это… где тут наливают? – растерялся «мил человек», поскольку места были ему незнакомые. Сердце Алисы Борисовны взликовало.

– Ой, а у меня как раз есть, – нащупывая в кармане шокер, жарким шёпотом оповестила она. – Идём, Васик, идём. Пару копеек сэкономишь. И человеку подсобишь.

Так, молча ступив за сейфовую дверь Адрона Фёдоровича, Вася и угодил в ловушку.

– Я тебя, Васик, любила и люблю! Я зла тебе не желаю! – с придыханием взворковала переспелая Эвридика через стекло холодильной дверцы, когда пленник очнулся. Прикованный за ногу тяжёлой унитазной цепью (которую Борисовна собственноручно срезала с бачка на Любашовской автостанции) Вася обалдело взирал на дымящееся перед его носом блюдо. – Кушай, Васик, челогач. Он вку-у-усный! Сорок гривен – недорого встал.

Табуретка за спиной пылающей Сольвейг была уставлена яствами на нескольких ярусах чужаловского фарфора. И коньячок там. И водочка. Успела-таки Борисовна меж деяниями сбегать в магазин – не пропала купырёва розовая купюра, не пропала! Поцеловав стекло, за которым светился изумлённый лик любимого, посемафорила ему вполне ещё соблазнительной грудью. – А хочешь сердечко барашка за пятьдесят гривен? А форельку за сорок пять?

– Не хочу твоего сердечка! – затопал Вася, поскольку гигантская теплоизолированная камера это позволила. – И на форельку плевал! Выпусти меня!

– А скумбрийку? За тридцать пять, а? – не унималась Алиса Борисовна, томно поглаживая свой пеньюар. – Вполне себе цены, Вась! Таких уже нет. Мне для тебя, Васик, ну ничегошеньки не жалко.

– Не хочу твою скумбрийку! – продолжал неистовствовать негодник. – И тебя не хочу! Мы по возрасту не подходим!

Но челогач съел. Хоть и остывший. И остальное тоже. И в этот раз. И в другой. И в третий. На четвёртый день Алиса Борисовна уже жалела, что замутила эту историю. Поскольку устала выносить ведро из-под прожорливого сердцееда. Перебив о бетонный пол весь чужало-саксонский фарфор, он продолжил гнуть своё: «не хочу да не хочу». Спасибо, без матюков – Вася старших уважал. Но не ожидала Алиса Борисовна такого стоицизма! И время поджимало: истекал изначально отпущенный хозяином на свой альпийский вояж месяц, хозяева могли вернуться со дня на день. К счастью, на четвёртые сутки Васиного заточения Адрон Фёдорович отзвонился из Еврозоны и невнятно доложил, что они с женой решили задержаться ещё на месяцок. По его тщательному выговору Борисовна догадалась, что овладевают они там не столько кулинарией, сколько виночерпием.