Записки взрослой женщины. Сборник, повести рассказы

– Главное теперь – не потерять темпа, – говорил сметливый Дьяков.

Говорил он в манере заговорщика, сутулясь и слегка наклоняя голову, что создавало настроение приватности; негромко, будто по секрету выдавая информацию, только для своих. При этом Дьяков делал короткие движения рукой, прижатой к туловищу, будто нарубал колбасу.

Брагин стоял рядом и улыбался. Невысокий, ладный, будто выпеченный только что кулич, он махал ресницами, играл ямочками на щечках. Не парень, а картинка. Брагин генерировал идеи, Дьяков нес их в массы. Хотя, пожалуй, Дьяков тоже генерировал, а Брагин нес – когда как.

– Пригласил девушку в кино, так позови с собой товарищей, – объяснял Дьяков незадачливому Кривощипову, как работает принцип «Делай что хочешь, трактуй как надо». – Вместе сидеть необязательно. Иди хоть на последний ряд целоваться. Но за сюжетом следи, не теряй нить. А после кино соберитесь и обсудите содержание. Напишите отчет, билеты приложите как доказательство, что ходили на один сеанс, в один день. Считай организовал культпоход. Тебе балл как организатору, товарищам – как участникам, и группе очки набегают в зависимости от количества участников.

– Можно еще у других людей билеты для отчета попросить? – сообразил обмишурившийся Кривощипов, бессмысленно, то есть безочково, сходивший в кино с девушкой из другого вуза.

– Это будет подлог, – вступил в разговор Брагин. Он поморщился, досадуя, как неловко Дьяков объясняет тонкие вещи.

– Один-два можно, – разрешил Дьяков. – Но с условием: на обсуждение пусть придет кто-то дополнительно, по числу билетов, чтобы получить представление, про что фильм. Нам дутые отчеты не нужны.

– Нужна полнота жизни, интерес, процесс, – добавил Брагин.

– А в цирк?

–?!

– В цирк так же ходить, коллективно? – спросила я.

– Зачем же? – рассудительный Брагин помедлил с ответом, но все же нашелся: – Из всех искусств важнейшим для нас является кино.

– Это не полная цитата, – настаивала я. – Ленин писал «кино и цирк».

Брагин смутился. На следующий день он, порывшись в первоисточнике, цирк отверг на том основании, что у Ленина есть оговорка. Вождь говорил о стране с чудовищной безграмотностью. А мы все же как-то ее преодолели, в вузе учимся. Поэтому Брагин цирк отверг, но не окончательно. Если там какая-то патриотическая тематика, то можно рассмотреть и цирк в качестве общественной активности.

После первой сессии самые крутые студенты нашей группы собрались в лыжный турпоход. Интерес, процесс, удовольствие от полноты жизни – всё вместе. Одна загвоздка: на все каникулы ударили морозы. А позже выходить, после морозов – значит, пропустить занятия. Комсорг группы под диктовку Дьякова написала обращение в деканат и комитет ВЛКСМ с просьбой освободить от занятий студентов (далее следовал перечень) в связи с тем, что они участвуют в лыжном пробеге по маршруту (описание маршрута) под девизом «Решения XXV съезд КПСС – в жизнь!». Стартовать пробег должен ровно в те же даты, что и съезд, состоявшийся два года назад, 24 февраля, а финишировать 5 марта, в день окончания съезда. Разумеется, деканат не отказал. В копилку группы накапали баллы, сразу же превратившиеся в очки. Публикация отчета о «пробеге» в институтской многотиражке и фотостенд в общежитии принесли еще некоторое количество плюсов.

Отдельным долгоиграющим источником галочек в отчеты стало изучение Конституции СССР. Принимали ее помпезно 7 октября 1977 года с факельным шествием молодежи по центральному проспекту до главной площади. Дождь лил как из ведра, пакля в консервных банках, приколоченных к деревянным палкам, нещадно коптила. Но весело-то как! Митинг! После, когда наш «Марш Конституции» показали по телеку, папа сказал: ему это что-то напоминает. Мама всполошилась, буквально заткнула ему рот, не дала договорить. Я подумала, папа припомнил что-то сексуальное. Секс в нашей семье был засекречен лучше, чем ядерная программа в США. Ну да, согласна, шествие оказало сильное возбуждающее воздействие. Ленка, наш комсорг, в тот вечер в общаге как раз и переспала с Брагиным. А мне-то чего опасаться? Я дома живу. Прошло много лет, прежде чем я догадалась. Папа углядел намек на гитлеровские факельные парады. А это «политика», вещь настолько опасная, что я даже не знала о ее существовании. «Политика» для советского человека в то время была опаснее секса, она проявлялась лишь в самом облегченном формате – в виде анекдотов, да и то с обязательным предупреждением: тсс, только для своих!

Конституцию, которую встретили факельным шествием, следовало изучать. Наши ребята в общежитии как раздобудут пива, так соберутся у кого-нибудь в комнате и сидят, а после пишут отчет, что Конституцию изучили, статью такую-то. Потом уж и про отчеты забыли, а приглашение к выпивке до конца института шифровали под Конституцию.

Только музыкант Вова Маслов выпадал из процесса. Он даже в общежитии переселился от наших к своим коллегам из ВИА, и пиво за Конституцию не пил, и называл нашу гонку за очками циничной. А сам-то на себя посмотрел бы. Поет на иностранном языке. Коллоквиум завалил. Еле до сессии его допустили. На первомайской демонстрации нести портрет члена политбюро отказался. Зачет по общественно-политической практике сдал на тройку. У всех «отлично», у него – кое-как. Не мог рассказать, чем МПЛА отличается от УНИТА и на чьей стороне СССР помогает Анголе вести войну. Пустяковина же! «МПЛА – партия труда» – формулировка от зубов отскакивает, УНИТА – все равно что унитаз, неужели трудно уловить аналогию? По отчету группы тоже плавал, ни один фильм из тех, что значились как культпоходы, он не посмотрел. Явный отщепенец. На втором курсе он за «хвосты», оставшиеся с первого, лишился стипендии. Потянул Вова вниз все наши показатели. После ноябрьских, когда он не явился на демонстрацию, мы на комсомольском собрании выдвинули ультиматум: либо исправляешься, либо до свидания – выходим с ходатайством об исключении из комсомола. А дальше одна дорога – на вылет из вуза. Маслов исправляться не захотел, назвал нас «очкозависимым муравейником с обобществленным сознанием».

Его отчисление никак не сказалось на наших показателях, даже наоборот, сказали: способность очиститься от чуждых примесей – признак сильного общественного организма. Именно так написали в многотиражке про отчисление Вовы Маслова, от которого отказалась группа. Еще и других призвали воспользоваться нашим примером. В конце ноября, когда подвели итоги соревнования, оказалось, что мы лучшие, и после сессии поехали в Ленинград на все каникулы.

Но до того случился большой конфуз. Восемь человек не сдали экзамен по диалектическому материализму. Было бы одиннадцать, да трое, сходив на переэкзаменовку, дотянулись до «удовлетворительно». При всей идеологической состоятельности на практике нашим ребятам не давалась теория – философия марксизма. Я легко взяла свой «отл» и реально не понимала, в чем дело. Предмет простейший. Это не теория поля, не сопромат, не высшая математика. Есть набор терминов, знай переставляй – успех обеспечен. Ребята и учили термины, и переставляли, но как только преподаватель Элеонора Витальевна Чеснокович формулировала дополнительный вопрос, все построения рушились. Наши двоечники просто не понимали смысла сказанного ею. Вот, к примеру, гносеологические корни марксизма. Что за беда? А Дьяков спотыкался о «корни» и падал ниц под грузом учения, которое «всесильно, потому что верно». Брагин валился на законах диалектики. «Переход количества в качество» он еще как-то осиливал, представляя, как, переспав с большим количеством девиц, найдет в итоге самую качественную, чтобы честно жениться, но закон «отрицания отрицания» ставил его в тупик. Какое может быть развитие, если всё отрицать?

С восемью двойками наша могучая группа падала с возведенного под ней пьедестала в самый низ факультетского списка. Брагин с Дьяковым, уже мотавшие кандидатский стаж в КПСС, теряли шанс на вступление в партию через вуз. Это очень плохо. На предприятии инженеру, чтобы в партию вступить, надо было сагитировать на вступление пять, а то и семь рабочих. Потому что в 1976 году в КПСС, партии гегемонов, уже скопилось слишком много служащих, почти 45%. Рабочих осталось только 40%. Пора было менять ситуацию за счет привлечения рабочих. Где их взять? Только нагрузкой к служащим затаскивать в ряды. Карьера без партбилета выходила бы половинчатая, даже если напирать на профсоюзную линию. Дьяков с Брагиным про это знали и стремились вступить в вузе. Пока из Ленинграда ехали, обсуждали, на чем дальше очки зарабатывать, чтобы в лидерах удержаться, да как быть со стипендиями при текущем неутешительном раскладе. Иные уже по два захода на пересдачу диамата сделали, а без толку. И вот, как подарок судьбы, как ответ на всё и за всё – вероломная агрессия Китая.

О «лицемерной политике Пекина» советские газеты писали много. Еще 30 января в «Правде» вышла целая подборка. Начиналось с того, что в провинции Хоанглиеншон китайские военные вторглись на сопредельную территорию и получили отпор вьетнамских пограничников. В то же время американский еженедельник «Ньюсуик» (ТАСС на него ссылается) сообщил, что Китай сосредоточил вдоль границы с Вьетнамом от 80 до 120 тысяч солдат и эскадрильи военных самолетов. Там же некий «эксперт Госдепартамента США» выразил обеспокоенность тем, что вторжение во Вьетнам произойдет сразу после визита Дэн Сяопина в США, и это будет выглядеть, будто Китай заручился поддержкой Штатов. А визит состоялся, зам премьера Госсовета КНР встретился с президентом Картером, причем пресс-секретарь Белого дома отказался сообщить журналистам подробности переговоров. Так что читателю «Правды» все стало ясно. Если полистать прессу тех дней, нельзя не почувствовать, какая напряженность нагнеталась в мире. Хуже, чем у нашего комсомольского вожака в хрущевке, когда утром кто-нибудь включит громко радио. Друг за другом шли неприятности в Тегеране, Бейруте, в Камбодже… нет, в Камбодже наоборот, жизнь налаживалась. Но мы весь январь сдавали сессию, а потом ушли на каникулы, политинформации не проводили, сами газет не читали – и упустили нить событий.

Комсомольский секретарь Саша успокоился, когда понял, что мы не собираемся выезжать во Вьетнам на место боев. Мы хотим ударить по китайской военщине каким-нибудь звонким комсомольским почином.

– Макулатуру собрать, что ли? – догадался Саша.

Он обещал подумать, посоветоваться со старшими товарищами, потому что никаких указаний сверху об инициации починов снизу еще не поступало. Только 20 февраля газеты опубликовали заявление Советского правительства в связи с вторжением вооруженных сил Китая на территорию Вьетнама. Агрессия, как поясняло Советское правительство, вызвана желанием Китая наказать Вьетнам за то, что народ Кампучии «сбросил кровавый палаческий режим Пол Пота». Там же, в заявлении, мы прочитали, что агрессор потерпит вскоре позорное поражение. Вот этим «скоро» очень обеспокоились. Надо успеть внести свою лепту, пока Китай еще воюет. Но комитет комсомола молчал. А газеты, пусть и не на первых полосах, продолжали освещать события. Буквально все уже высказались в поддержку Вьетнама, от Гаваны до Будапешта не осталось сомневающихся в том, что все будет хорошо, наше дело правое, Вьетнам победит.

22 февраля «Правда» сообщила, что накануне братский народ положил убитыми полторы тысячи захватчиков. И мы не выдержали. Поехали в строящийся на далекой окраине студгородок, получили ломы, лопаты, ведра, метлы и убрали мусор на втором этаже будущего учебного корпуса. Дьяков договорился с каким-то завхозом или прорабом, чтобы выделил нам фронт работ. Убрав мусор, мы еще какую-то траншею раскопали, для укладки кабеля. Кабель нам не доверили, а не очень-то и хотелось. Устали.

Побросав инвентарь в кладовку, мы вполне удовлетворенные разошлись по домам. Только двое поехали ко мне проявлять пленку и печатать фотографии. У нас в квартире санузел раздельный – хоть всю ночь сиди в ванной с красным фонарем. Просидели. К обеду следующего дня на стенде факультетской стенгазеты уже висел репортаж о вчерашнем событии: лучшая группа института отработала субботник на стройке в фонд помощи сражающемуся Вьетнаму. Получилось в тему, как раз отмечали День Советской армии и флота. «Репортаж» продержался на стенде до конца недели, а потом исчез. Никто в институте почин не поддержал. Про захватническую войну Китая с Вьетнамом исправно писали в «Военно-политическом обозрении», в разделе «Мир. Хроника. Проблемы», «Сегодня в мире» и прочих специальных рубриках. Однако война маленького братского народа с огромным чуждым народом терялась на фоне прочих тревожных событий. Советский Союз глядел на нее вполглаза, откликаясь периодически бодрыми заголовками типа «Вьетнамский урок агрессору». Обозреватели то и дело подлавливали какую-нибудь капиталистическую страну на двурушничестве, на «поощрении агрессора», писали даже о нарушении прав человека в самом Китае. Кажется, словосочетание «права человека» в тот год ни по какому поводу больше не упоминалось.

В апреле Дьяков с Брагиным стали членами КПСС. Дьяков перестал волноваться за карьеру и стал жениться, к осени с этой задачей справился, да так удачно – выбил себе с женой отдельную комнату в общаге. Брагин возглавил стройотрядовский штаб – и тоже удачно. В том же году его выбрали депутатом горсовета по квоте для студентов. Редкая, надо сказать, квота.

В нашей группе забыли про вьетнамо-китайский конфликт раз и навсегда еще до конца марта. Мы и не знали, что Вова Маслов, которого сразу после отчисления из вуза призвали в армию, продолжал вносить свою лепту в дело мира во всем мире, и Юго-Восточной Азии в частности.

Служить ему выпало в Монголии, в танковой части, дислоцированной возле Улан-Батора. Каждый раз, когда через столицу проходил поезд Москва – Пекин, из части выезжали танки и демонстративно двигались на юго-восток вдоль железной дороги под настороженными взглядами пассажиров. Через три-четыре километра механизированная колонна терялась в степи, чтобы скрытно вернуться «домой». Считалось, что таким образом удастся создать впечатление, будто на севере Китая – там, где он граничит с Монголией, – копится мощная танковая группировка. Маневры возле Улан-Батора продолжались до тех пор, пока конфликт с Вьетнамом не был исчерпан. Выходит, наша студенческая группа внесла реальный вклад в дело помощи братскому народу. Пусть не вся группа, а только отщепенец Вова Маслов, но ведь это ж мы его туда отправили.

Пермь – Воронеж – Пермь

На проходной завода «Сигнал» в городе Воронеже я набрала четырехзначный внутренний номер телефона, записанный карандашом на обороте командировочного удостоверения. Шмыга сам писал: мелконько, хорошим, но слегка съезжающим в конце строчки почерком, похожим на чертежный шрифт. «Профессию не пропьешь», – обычно говорил Сан Саныч Шмыга в ответ на очередной комплимент его манере письма. По звонку явился веселый дядька, я даже подумала, что он выпивши: на нашем заводе трезвые такими веселыми на работу не ходят. Увидев меня, он еще больше развеселился и сказал, подхохатывая и потирая руки:

– Ага! Так вот они какие, пермячки!

Я подумала, что он принял меня за коми-пермячку и хочет потрогать как человеческую диковинку. Выставила вперед руку, защищаясь, стала объяснять, что пермячки вовсе не такие, что они выглядят иначе.

– Ты ж к нам из Перми приехала? – дядька отпрянул, повинуясь моему жесту.

– Да.

– Значит, пермячка.

– Ну, так-то да, а по национальности я русская, вот в паспорте написано.

В июне 1983 года в моем паспорте гражданина СССР действительно указана была национальность. Дядька взял паспорт, выписал мне пропуск и привел в отдел то ли снабжения, то ли, наоборот, сбыта, поскольку им ведь предстояло сбыть мне свою продукцию. В экономике я совсем не разбиралась, мои мозги автоматически выключались и сворачивались, как пуганый еж, если им предлагали освоить что-нибудь экономическое. У меня в дипломной работе раздел «Экономика» занимал всего три с половиной странички, так из-за этих трех страничек я чуть не поседела.

В отделе, куда привел меня дядька, ждали заранее обрадованные люди. Они стали меня рассматривать, приговаривая то же самое:

– Так вот они какие, пермячки! Ну-ка, ну-ка, повернись, красавица!

Судя по тону, их удовлетворял мой внешний вид. Даже, можно сказать, восхищал.

Я включилась в игру и, приподняв пальчиками широкий подол платья, пару раз «повернулась», ничего не понимая. А сотрудники стали звонить по телефонам и говорить кому-то, что к ним в отдел привели пермячку и можно прямо сейчас посмотреть. Тут я, честно говоря, совсем растерялась и от растерянности перебрасывала косу то на грудь через правое плечо, то назад, то на другую сторону. Наконец в кабинет вошла строгая возрастная дама, все расступились. Дама приподняла очки, висящие на цепочке, оглядела меня, сложила руки у груди, как для аплодисментов, и резюмировала:

– Славная пышечка! Значит, на четыреста граммов можно еще жить!

И тут как прорвало, со всех сторон закричали:

– Правда, что вам по четыреста граммов масла дают?

– У нас говорят, будто в Перми масло по карточкам, и всего по четыреста граммов!

– Как вы обходитесь на четыреста граммов?

– Вам хватает четыреста граммов?

Ох, вот оно что! В Воронеже стало известно – Шмыга, разумеется, рассказал! – про норму отпуска масла жителям Перми. Они, эти люди с завода «Сигнал», похоже, встревожены. Никак в толк не возьмут, что пока не ввели норму, мы, работающие с утра до вечера за проходной, вовсе не видали масла сливочного. Разве что порой перетопленное из прогорклого удавалось купить. А теперь – ешь, не хочу!

– Не карточки, а талоны, – начала я свой подробный рассказ о мудром решении Пермского горисполкома.

– Но ведь получается всего по десять граммов в день! – ужасались жители Воронежа.

– Больше! Делите четыреста на тридцать, больше получается. Да и не каждый же день есть масло?! Когда-то и маргарин, – возражала я, смутно догадываясь, что дело не в арифметике. Мне на самом деле хватало масла по талону, даже оставалось. На семью – мама, папа, я – получалось кило двести каждый месяц, а мы к такому изобилию не привыкли.

– Неужели вы там маргарин на хлеб мажете? А на чем яичницу-глазунью жарить?

– На подсолнечном, – отвечала я простодушно. – И хлеб в подсолнечное макать с солью очень вкусно.

Этим моим словам снабженцы завода «Сигнал» ужаснулись, некоторые захихикали, на лицах других возникла гримаса отвращения. Я поняла, что пропустила какие-то радости жизни, и решила обязательно попробовать яичницу, жаренную на сливочном масле. Вот приеду домой… Ой! Мне ж сегодня обернуться надо туда-сюда с антеннами. Я ж на транзитном самолете: он пока летит в Харьков, а на обратном пути надо на него подсесть. А мы тут про карточки рассуждаем!

Все началось накануне, во вторник. Я ни в какой Воронеж не собиралась, и ничто, как говорится, не предвещало. Хотя Ленка-копировщица в обед по привычке раскинула карты. Она всегда носила с собой неигранную колоду, чтобы погадать: кому на мужа – узнать, гуляет не гуляет, кому на деньги – дадут не дадут премию. Если дадут – веселый интерес падает, то есть десятка пик. А если гуляет, то дама ложится на бубнового короля. Бубновый король – тот, который женатый. В этот раз выходило: премия под вопросом, муж под подозрением, а мне – карьерный рост и дальняя дорога. Меня больше личная жизнь интересовала, сильно зависящая от намерений трефового короля, а вышло вон что: и неожиданно, и маловероятно. А все же карты, когда колода неигранная, правду говорят.

Сан Саныч Шмыга, запойный инженер-конструктор первой категории, дослужившийся к пятидесяти годам до заветной и предельной по его способностям должности заместителя главного конструктора, прослыл в коллективе ходячей неприятностью. Как накосячит, так обязательно козла отпущения найдет, а сам выйдет из воды сухим. Или полусухим, по крайней мере.

Шмыга вбежал в электрокабельное бюро, когда оставалось минут двадцать до конца рабочего дня. Тут уже собрались комсомольцы, озабоченные программой выступления команды нашего отдела на предстоящем в ближайшие выходные заводском фестивале молодых специалистов. Собственно, программу-то уже сверстали и даже отрепетировали в общих чертах. Оставалось последнее дело – назначить формально капитана. Фактическим капитаном, харизматическим лидером у нас из года в год оставался муж архивариуса Риты, работавший в бюро ходовой части, но фактически он уже выбыл из молодежной категории, участвовать в конкурсе капитанов никак не мог. Поэтому – исключительно ради этого ключевого конкурса – требовался человек без комплексов и с воображением, в возрасте до 28 лет, желательно член ВЛКСМ, ну, это если вдруг спросят. Все качества, и даже с избытком, сошлись во мне. Я согласилась, выдержав паузу, чтобы не завизжать от восторга. Я даже не поиграла в положенный по этикету самоотвод: мол, не справлюсь, давайте рассмотрим другие кандидатуры, есть более достойные…. Справлюсь, справлюсь, справлюсь! Стану знаменитой! Капитан, хоть и формальный, в финале на глазах у всего слета пойдет получать грамоты, призы и подарки, а еще до того капитан участвует во всяких там жеребьевках, в судейских совещаниях, скандалит, подает протесты по результатам соревнований, с папкой ходит – всё как я люблю. Понимаю, что муж Риты везде будет меня страховать, и папку, скорей всего, будет носить сам, и ответственность за результат на нем, а все же я войду в историю заводских фестивалей как капитан команды 83-го года. Меня запомнят. Не поручение, а мечта!

Вот в этот-то эмоциональный, пиковый, можно сказать, момент и вбежал в нас, в самую гущу, Сан Саныч, выцепил меня за локоть и вытащил за дверь, и дальше – в кабинет главного. При этом Сан Саныч напряженно молчал и даже не пыхтел, а как будто бы не дышал вовсе, даже перегаром от него не пахло, хотя, судя по блеску в глазах и по времени суток, он всяко свою норму уже принял. Похоже, я оказалась в чем-то замешана или даже виновата, по версии несчастного Шмыги. Главный конструктор Яглов, а Шмыгу за мной послал именно он, курил у себя в кабинете при запертых окнах.

– Вам все понятно или есть какие-то еще вопросы? – спросил он сквозь зубы, кусающие сигарету. Я догадалась, что речь идет вовсе не о роли капитана команды на фестивале молодых специалистов, и неопределенно покачала головой.

– Всего тринадцать комплектов, – продолжал Яглов и, обращаясь к Шмыге, уточнил: – Сколько они могут весить, в упаковке?

– Да килограммов пять, и вот столько места занимают, – Шмыга обозначил руками на столе главного конструктора некий кубик. – Донесет там до самолета, а тут – автобусом прямо до проходной без пересадок. С проходной позвонит – встретим.

– Какой самолет? Какие комплекты? – бормотала я, пытаясь представить себе куб весом пять килограммов, о котором говорил Шмыга.

Оказалось, горит и летит ко всем чертям квартальная производственная программа из-за недопоставки антенн к рациям боевого артиллерийского комплекса. Тринадцать машин без антенн не будут приняты военным заказчиком, и это приведет к лишению премии нескольких цехов, всей службы генерального конструктора, нашего конструкторского отдела, Шмыги с Ягловым и даже директора завода, не говоря обо мне. С моим окладом 125 рублей премия в размере 12% оказалась бы потерей невеликой, но болезненной. Шмыга изначально ошибся в номенклатуре, выдавая заявку, поэтому антенн не хватило. Ждать телодвижений от отдела снабжения не представлялось разумным. Они только вой поднимут, был бы повод. Надо спасать положение своими, то есть моими силами.

– Про то, что наши машины ждут в Афганистане, я уж и не говорю, – Яглов загасил очередной окурок. – Вот такой риск, такая на вас ответственность.

Когда Яглов говорил последнюю фразу про ответственность, я почувствовала: он хочет для убедительности назвать меня по имени. Хочет, но не может – не помнит. Я знала, что Яглов, когда возникает нужда во мне, велит секретарше позвать «эту девочку с косой». «Может, косу срезать?» – мелькнула мысль. Да все равно ж не запомнит. Без косы начальник меня вообще перестанет различать в общей массе. Ему и сейчас по барабану, кто есть кто, и куда полетит этот некто сломя голову, лишь бы план спасти.

И вовсе не сломя голову! Оказывается, решение отправить меня в командировку за антеннами в Воронеж самолетом принято давно, еще утром. Шмыга забыл поставить меня в известность. А билет на самолет куплен, вот он, вылетать завтра в 10 часов утра.

– На работу можешь не приходить, раз такое дело. Выспишься и прямо в аэропорт езжай, – Шмыга, сам удивившийся своей щедрости, сморщился в улыбке. – Тем же самолетом обратно. Цех стоит, ждет.

– Но тут билет только в одну сторону, где обратный?

– Там купишь. Давай-давай, вот тебе удостоверение с печатью, вот деньги на обратный билет 35 рублей. А командировочные два-шестьдесят не положены, поскольку за один день туда-обратно обернешься.