- -
- 100%
- +
Глава 5
23 ноября 2018 года. Областная больница. Ты лежишь на кроватке, а я сижу напротив в кресле-каталке. Смотришь на меня внимательно-внимательно, словно запомнить хочешь, словно фотографируешь на память, и вдруг говоришь «Люблю тебя, дуру такую». И столько нежности в этих словах, столько трепета! И стало страшно. Здесь я осознала, что это конец, абсолютный, окончательный, все, больше ничего не будет, больше не на что надеяться. Закрываю уши, чтобы не слышать голос. Твой голос слышать не могу. Сопротивляюсь: предатель… предатель, зачем ты меня предаешь, зачем уходишь, ненавижу. Бог, и тебя я тоже ненавижу, зачем забираешь, он же так хочет жить. Все, я не буду тебе молиться. Никогда не буду. Ты предатель…
А сама улыбаюсь до ушей, изображаю радость…
– Дура ты моя… иди сюда, садись вон там в ноги… дай мне ручку…
Взял за руку крепко-крепко. И смотрим друг на друга. Запоминаем. Каждый свое.
Прижалась к нему, рядом притулилась на больничной койке, нюхаю волосы. Надо набыться, налюбиться, запомнить взгляд, запах, звук. Все запомнить все вместить в себя, чтобы потом на каждый день хватило, делить буду по капелькам, по чуть -чуть, чтобы навсегда хватило, на все мою оставшуюся жизнь. Чтоб с избытком, чтобы и потом, чтобы после нас еще долго-долго… Срочно набыться… Только как?
Последняя фотография Владимира Соколова. За полтора месяца до смерти. В ДК «Нефтехимик» (Ангарск. На премьере спектакля «Мать богов» по пьесе В. Хайрюзова. Для которой Володя написал музыку… Музыка к этому спектаклю была последней его работой.
Вот ведь жизнь.Что кисет с дорогим табаком.Каждый день, как затяжку смакую.Вспоминаю все время, как ты говорил:«Я люблю тебя, дуру такую»Почему то на этой мятежной землеНе успели мы вдоволь набытьсяИ теперь иногда ты приходишь ко мнеПоболтать про дела, и посниться…Так случилось… Случилось вот так —Мы с тобой разлетелись по нотному стану.Я хотела у смерти тебя откупить.Оказалось – не по карману.Что лежало там, словно куда – то ушло,Провалилось в бездонную дырку.Но успели схватить мы с тобою, назлоДуре – смерти, друг друга за шкирку…
Глава 6
Мы были одинаковые, только миру свою одинаковость транслировали по-разному. Именно эта одинаковость и спасла наше совместное бытие. Могли молчать вечер напролет. Зайдешь в комнатку «дай головочку поцелую» и уйдешь к себе. А то и чай нальешь, принесешь, бутерброд икрой намажешь. Так набуровишь, что икра на пол падает. В комнатку заглядываешь, стоишь минуту на пороге скромно. Садишься на уголок кровати, словно стесняешься, рассказываешь о чем-нибудь. «Ешь давай, тебе для крови полезно». Всегда икру покупал для моей крови…
Главное, что друг у друга в поле зрения. Это называется – просто быть. А теперь как быть? Тебя ведь нет в поле зрения…
В изголовье твоя фотокарточкаВ белой рамке под тонким стеклом.Я теперь беспризорная ласточкаНавсегда потерявшая дом.Я любуюсь влюбленными парамиПод июльской блуждаю луной,Обнимаясь с ночными кошмарами,И каждый с разлуку длиной.И не дай бог кому то услышатьКак, вытягиваясь в струну,На чужой, обветшалой крыше,Воет ласточка на луну…Ты любил про семью говорить. «Как то отец матери задание дал, мол, иди на рынок и купи букет цветов для Лени Мессмана. Он, говорит, их только и любит. Называются залупянки, голубенькие такие. Ходит Инесса по рынку у всех про залупянки спрашивает, и никто про такие не знает. Возвращается домой злющая и на Игоря шумит. А тот смеется, заливается…»
Любил родителей очень. Тебе их не хватало с самого детства. Вы с братиком Сашей подолгу жили с дедом Александром Федоровичем и бабушкой Викторией Иосифовной в Ленинграде, пока родители по городам и весям мотались.
Братики Володя и Саша Соколовы с дедом Александром Федоровичем Соколовым
Маленький Володя у памятника Михаилу Глинки
Братики Володя и Саша Соколовы возле дома в Ленинграде
Володя Соколов с мамой Инессой Акимовной
Тебе не хватило родительского внимания. И тащил ты эту нехватку за собой до самого конца. Дома стояла статуэтка Богородицы из кафедрального католического собора. Ты, как мимо нее идешь, всегда берешь ее в руки и целуешь тихонько. Говоришь, что Инесса в ней поселилась.
Мама Владимира – Инесса Акимовна Соколова
И еще говорил, что незадолго до смерти она сказала, что будет тебя охранять, и что дух ее будет жить под кроватью. Да, она была рядом. Когда я была дома одна, то чувствовала необъяснимое присутствие чего-то или кого-то. Но мне было хорошо и тепло.
Когда я увидела тебя в морге 18 декабря, на твоем лице застыла улыбка. Потом люди «которыезнаютвсе» говорили, что это мышцы твои расслабились так, и это вовсе даже не улыбка. Но они дураки какие-то. Я знаю, что это именно улыбка. Ты когда умирал, увидел родителей. Мне хочется так думать. Мне хочется хотя бы так облегчить твой уход. Я чувствую свою вину за то, что меня в тот момент не было рядом. Здесь я матерюсь, долгим и замысловатым матом. Была бы рядом с тобой, тебе было бы легче, и мы бы отсрочили смерть. Упросили бы ее хоть на денек задержаться.
Это стихотворение тоже написала от имени Володи, словно он от туда говорит…
Я чувствую тебя вокругИ твои запахи и звукиИ к ним протягиваю рукиСовсем не ощущая рукИ говорю тебе:«Я здесь»Но ты меня уже не слышишь,А только, всхлипывая, дышишьИ кошке говоришь «не лезь»И фотографию целуешь,И тихо шепчешь «как же так.Подай мне хоть какой то знак»…И что-то на снегу рисуешь…И тает снег в твоей ладониИ бьется огонек в окнеИ пляшут тени на стене,Сползая в мир потусторонний.И вдруг я вижу яркий свет,И в нем мгновенно растворяюсь,И словно заново рождаюсь:Малыш, не бойся, смерти нет…Глава 7
Я долго училась этому – просто быть. Быть и не мешать, помогать, а не мельтешить, молча разговаривать. Надо тебе побыть одному, уезжаю в деревню к отцу или в нашу маленькую студию на Карла Маркса, чтобы если вдруг что-то случится, быстро приехать…. Можешь ночью позвонить «что делаешь, приезжай, не могу один, с тобой хочу». «Вова, ну ты гад. Сейчас буду».
Владимир Соколов у своего театра
Посмотрите мне прямо в глазаЭто вовсе не сложно.Это синее небо! Там страшного нет ничего.Время крутит в часах свою тонкую нить… осторожно.Остановится вдруг и помашет пустым рукавом.И останется вам лишь одно – только с горя напиться.И истошно орать в пустоту в своем пьяном бреду.Если я улечу в те края, где гнездится жар-птица,То оттуда уж точно сюда никогда не приду.Улыбается время тогда, когда нам не до шуток.И идет по воде по песку… как всегда налегке.Посмотрите скорей, сколько жизни в глазах незабудок!Только каждая жизнь качается на волоске.
Три часа ночи. Шуршу на кухне, пытаюсь еду приготовить. А ты кричишь из комнаты:
– Чего ты там творишь, иди сюда, все равно говно сваришь.
Ну, Воф…
Терпеть не мог, когда я начинала дома убираться. Категорически ненавидел.
– Воф, ну к нам же люди приходят. Будут думать, что у тебя жена засранка.
– Пусть думают что хотят, тебе-то что за дело до них.
— В чистоте то самим приятнее.
— Отстань со своей чистотой. Чистота это совсем другое.
— Дай хоть пол протру в коридоре. Натоптали ведь. Грязь вся по комнатам растащится.
— Я сказал не надоооо (орет). Иди и сядь вон в кресло. Сядь и сиди. Стихи пиши, а полы пусть другие моют.
Сидим и футбол смотрим. Обсуждаем, как наши в «собачку» играют. Так ночь и проходит.
Володя все про футбол знал. Много рассказывал. А еще мы биатлон любили смотреть и олимпийские игры. К открытию олимпийских игр всегда готовились. Наберем вкусной еды, жуем и смотрим. Обязательно торт – творожная полоска. И в шахматы резаться любили. Он очень круто играл. Я не уступала. Добивал меня до последней фигуры. На доске один Король оставался. Ему нравилось со мной играть. Говорил, хорошо защищаюсь. Умение играть в шахматы и рассчитывать ходы противника спасало меня неоднократно. Шахматы развивают стратегическое мышление. И так я осталась на шахматной доске одна… как шахматный король…
Рассказывал, как они в студенчестве с Валерием Гергиевым в настольный теннис играли. Тоже ведь спорт! Однажды Валерий Абисалович после вечернего концерта в Иркутском музыкальном театре приехал к Володе со свитой, и, вспоминая эти игры, сказал: «Мы ни о чем тогда не думали, у нас был только маленький, белый шарик, который надо было отбить» А еще сказал, что «огромный театр может быть пустышкой, а маленький театр на пятачке великим…». Прав Валерий Абисалович, действительно маленький театр может быть великим, если во главе стоит великая душа…
Но ты ушел и театр перестал быть великим. Мы с Валерием Абисаловичем часто об этом говорим. И слава богу, что он есть в моей жизни. Он очень расстроился, что я позвонила ему только через полтора года. Шумел на меня. Но ты же сам сказал, чтобы я набрала Валеру только тогда, когда пойму, что не справляюсь сама. Я пыталась справиться. Честно пыталась. Но однажды стало невмоготу. После того, как мне перерезали провода на компьютере, причем на твоем. После тебя я на нем работала. Но меня выживали из театра всеми силами, не гнушаясь даже таких грязных методов. Конечно, под покровительством Гергиева, мне стало спокойнее жить. У меня не было цели отобрать театр. Цель была защитить твой дух, твои идеи, твой мир, твою жизнь… отданную Иркутску, память о тебе, так бесчеловечно растоптанную нелюдями. Знаешь, что они должны были сделать в первую очередь – поставить тебе достойный памятник, а не меня добивать. Но они не поставили тебе памятник. Об этом позаботился мой добрый друг Сергей Алексеевич и его друзья. Хотя они очень далеки от мира музыки. Это мои коллеги юристы из прошлой жизни. Они не знали тебя, но памятник поставили именно они, совсем чужие тебе люди.
Композитор Владимир Соколов и дирижер Валерий Гергиев в Иркутске. Вместе учились в Ленинградской государственной консерватории имени Римского-Корсакова.
Словно в кадре немого киноЯ к тебе постучалась в окноДверь открылась, и мы вышли в ночьВ нашу долгую белую ночьПальцы легкие, черный рояль,Плечи тонкие, старая шаль.Наша долгая белая ночьГонит мысли печальные прочьСумрак ночи, вуаль на глазах,Шепот ветра в твоих волосах,Свет и тени слились в тишине —Образ твой я увидел во сне.Санкт-Петербург – светлая даль.Белая ночь, спящий фонарь,Санкт-Петербург – светлая даль,Белая ночь, черный рояль…
Глава 8
Только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю почему ты так тяжело реагировал на посторонние звуки, называя их «суетливым бездельем».
У тебя была необычайная слуховая впечатлительность, очень тонкий слух ко всем звукам. Ты слышал их, хотел того или нет. Даже если я на цыпочках ходила, все равно слышал. Меня же, звуки не раздражали, раздражала эстетически несовершенная картинка. Потому я и старалась все привести в порядок, в «божеский вид», сделать идеальным. Но это все было внутри, все мои желания. Снаружи ты не позволял что-либо менять, не позволял нарушать твою гармонию. Но мы с тобой были красивисты, каждый по своему. Любили все красивое – звуки, слова, людей…
Владимир Соколов
Проси. А не выпрашивайРисуй. А не раскрашивайДавай. А не одалживайИмеешь – не жалей.Молись, а не вымаливайНа пальцах разговаривайА коль уйти надумаешь,На посошок налей.Себе, кричащий нотами,Бессонницей измотанный,Смеющийся и плачущийСреди глухих теней…Они твои попутчики.Пророки и лазутчики.Тебя с улыбкой преданнойПроводят до дверей…Немеют пальцы,Не дыша, бежит по клавишам душа,И эхо тихо вторит ей«Не уходи, живи, Орфей…»
Меня долго ломало, но главными были все же твои звуки. И дар господний и наказание. И все, что входило в резонанс с ними, выбивалось из твоей гармонии, все приводило тебя в отчаяние. Ты мучился. Не имея возможности отделить себя от звука. А Музыка была и телом твоим и душой. Ты ею, как говорится, и исповедовался и причащался.
Ты, если можно так сказать, находился в постоянном состоянии творческого нарциссизма. Посторонние звуки очень часто доводили тебя до нервного срыва. А репетиции в театре до натуральной истерики. Ты мог неудержимо кричать, костерить всех, топать ногами на непопадающих в ноты артистов, или делающих что-то не так. Для тебя это было настоящей трагедией.
Некоторые этого вынести не могли и уходили, убегали, удирали, разбрызгивая в разные стороны сопли и слезы. Абсолютный слух не позволял допускать ошибок. Ты доводил до абсолюта все в своей жизни, требуя от окружающих жизни на высоких нотах.
Ах, мое сердце, куда же ты катишься,
Так безрассудно спешишь…
Бродишь, как тень, по заснеженным крышам
И падаешь с этих же крыш…
Ты достучаться наверно пытаешься
До недоступных небес?
Не понимаешь кто первым откликнется-
Бог или бес…
Толи ты зрячее слишком… а может быть
вовсе слепое насквозь…
Не понимаешь, где перст указующий
Где ржавый гвоздь
Кем-то случайно забытый… забитый…
в стену под потолком…
Может быть гением неприкаянным…
Может быть дураком…
Планка никогда ни под кого не опускалась. Можешь – моги, не можешь – беги. Никого не удерживал возле себя. И так был многажды предан, оставаясь в полном одиночестве. И как всегда говорил, «не больше двух часов». Но это было не совсем правдой. Ты страдал от предательства. Страдал так сильно, что выстраивал вокруг себя броню. Через которую достучаться до твоих небес было совершенно невозможно.
– Вы консерватор, Владимир Игоревич, – кричали ему в спину убегающие и обиженные…
– Да, я консерваторию закончил…
Эмоций много, а ума в обрез. Некоторые певцы, очень амбициозные и обидчивые, считали себя сверхгениальными и достигшими самых вершин певческого мастерства, забывали, что нет пределов совершенству. Ведь у мастерства нет конечной точки. В ноты почему то не попадали и любую критику в свой адрес воспринимали, как кровную обиду. Вот беда. Ну да Бог им судья…
Среди них были и такие которые говорили и писали в своих кляузах, что Соколов «самозванец и нет у него консерваторского диплома, а музыку он ворует и за свою выдает». Меня при этом величали «домашним поэтом, безымянным ботом, собакой сторожевой…». Это же надо быть настолько ущербными, чтобы такие перлы выдавать. Да, было больно. Но больнее всего сейчас. Когда ко всему произошедшему и происходящему добавилось осознание того, что дружба – такое же редчайшее явление, как и любовь, и уповать можно только на Бога и на себя. Наверно по этому мой характер стал таким жестким. Даже жестоким. Мне говорят, что я самовлюбленная и амбициозная эгоистка. Ну что ж, каждый видит то что ему ближе…
Слушай бог, а давай мы с тобою чуть-чуть поболтаем.Можно прямо сейчас. Если хочешь, то чуть погодя.Заблудилась я, слышишь меня, между адом и раем,Задыхаясь в холодных и липких объятиях дождя.Почему, почему, почему же меня ты не слышишьНу, подай же подай же мне свой незатейливый знакЯ, чтоб ближе к тебе быть, залезла на самую крышуИ уселась на видное место, на самый сквозняк…Ничего у тебя не прошу. Ведь просить не умеюДаже после того, как судьба укусила за нос.Но спросила я, кто ты такой у воздушного змеяИ он тихо шепнул мне, что ты еще тот виртуоз…
Глава 9
Попав однажды во внутренний мир искусства, я осознала, что именно там оголяются все нюансы человеческой сущности. Если я умею держать в руках кисть и знаю, как смешивать краски, при этом еще и могу что – то изобразить, это не значит, что я художник. Если я знаю буквы и могу сложить их в слова, а еще и умудряюсь что – то написать, это тоже не значит, что я поэт. Если я знаю ноты и могу сыграть «Мурку» это тем более не значит, что я композитор. Но в мир искусства во все времена люди бежали очертя голову, в том числе, и ради славы мирской. К быстрой славе бежали, называя себя кто художником, кто поэтом, кто композитором. Но в вечности остаются единицы самых-самых… Ведь на тысячи художников всегда только один ХУДОЖНИК, на тысячи поэтов всегда только один ПОЭТ, и на тысячи композиторов только один КОМПОЗИТОР. И этим бриллиантам выжить в толпе гудящей катастрофически сложно. Они оказываются под колесами огромного железного катка, давящего все на своем пути и закатывающего в асфальт.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.