Приемная мама. Как я себе это представляла и как все оказалось на самом деле

Велика вероятность, что и в опеке про ребенка ничего толком не знают: ну есть у них какие-то документы, акты обследования квартир, медицинские заключения, постановления суда, и что? Много ли вы сами могли бы рассказать о человеке, имея на руках такие документы? Вроде и был сотрудник, который вел кровную семью ребенка и мог поделиться своими впечатлениями, но он уволился.

Сотрудники детдомов рассказывают про детей неохотно и не слишком честно, у них есть на то свои причины. Дирекция обычно абсолютно не заинтересована в том, чтобы передать ребенка в семью: в сиротских учреждениях подушевое финансирование, и если детей мало – денег тоже мало, вдобавок учреждение и вовсе могут закрыть. Так что ждать какого-то внятного взаимодействия тут не приходится. С воспитателями не так просто связаться. При этом они, со своей стороны, могут придерживать удобных, покладистых и умных детей, стараясь побыстрее устроить детишек с более сложным характером: так агрессивный ребенок в их описании становится сильной личностью, неуправляемый – активным и любознательным, упрямый – волевым и усидчивым. Накладывается и множество субъективных факторов: некоторые работники сиротских учреждений из тех, кого я встречала, были откровенно странными, они генерировали невероятные фантазии про детей, их личности и истории.

Выходит, тому, что говорится о детях, просто невозможно верить. Вдобавок то, как ребенок проявляет себя в детдоме, не слишком его характеризует. Дети, оказавшиеся в сиротских учреждениях, прежде всего дико напуганы и заняты выживанием: представьте, что вы на полном ходу выпали из поезда или бежите от маньяка с ножом – насколько вы в этом состоянии сами на себя похожи? И это при том, что вы-то взрослый, вы умеете себя вести и преодолевать стрессы, с вами рефлексия, культура, опыт, а ребенок – ну он же как зверек. И если в детдоме он выбирает ластиться к взрослым, чтоб не пропасть, это вовсе не значит, что по своей природе он такой уж добродушный и ласковый: когда страх проходит, человек меняется.

Среди приемных родителей часто обсуждается, что в сиротских учреждениях ставят ошибочные диагнозы. Ну да, это так, и механизм тут очень понятен: со своим ребенком, если у него есть какая-то проблема, вы сходите к одному специалисту, к другому, к третьему и со всеми будете разговаривать. Вы найдете информацию об этой проблеме в сети, у вас будет свое мнение. А если за ребенка никто толком не отвечает, в его медкарту попадают все подряд соображения и подозрения, с которыми некому поспорить. При этом каких-то реальных проблем могут и вовсе не заметить, списав их на естественную для ребенка-сироты задержку развития. Так что и в том, что касается здоровья ребенка, заочно нет никакой ясности.

Ролики, которые снимают волонтеры или журналисты, бывают совершенно волшебными, проникновенными и трогательными. Но это же реклама, пусть и социальная. Причем производители товаров несут за свои слова куда большую ответственность, чем сентиментально настроенные граждане, которых несет на волне светлых чувств и желания помочь сироткам. И вот перед нами уже не просто до смерти перепуганная малышня, а любители математики, юные изобретатели, увлеченные кулинары, талантливые артисты. Выясняется, что едва говорящие (а то и вовсе не говорящие) ребята мечтают стать врачами и учителями, летчиками и пожарными, строителями и археологами.

Моя приемная дочка Саша рассказывала о съемках подобной программы так: «Ну, они мне говорят: "Ты что любишь?" Я отвечаю: "Ну, там… пожрать, поспать… подраться люблю". А они мне: "А еще что?" Я отвечаю: "Ну… в компьютерные игры поиграть". А они мне: "А в семью-то ты хочешь?" Я отвечаю: "Да не слишком, мне и тут хорошо". А они мне: "Не, ну так дело вообще не пойдет! Что же нам с тобой делать?" Говорят: "Может, ты на какие-то кружки ходишь?" Я отвечаю: "Конечно, мы тут все ходим на кружки, чем же еще заниматься после школы". – "На какие?" – "Ну, там… из бисера плетем, на шелке рисуем, из бересты вырезаем". – "И что, получается у тебя?" – "Да конечно, нам же говорят, как что делать, мы по инструкции". – "Во! – говорят. – Давай так: ты одаренная художница. Об этом и расскажешь!" А я им: "Как же я буду рассказывать? Я не умею". А они говорят: "Ну мы тебя будем спрашивать, а ты отвечай, а потом мы наши вопросы вырежем, и получится отличный рассказ!"» Рассказ, подтверждаю как зритель, получился и в самом деле отличный! Идиллический. Безо всяких «пожрать, поспать и подраться».

На занятиях в Школе приемных родителей будущих опекунов постоянно прессуют фразой «Важно подобрать не ребенка семье, а подходящую семью для конкретного ребенка». Имея в виду: «Это не вы выбираете себе ребенка, это мы выбираем детям родителей». Но эта фраза лишена всякого смысла, потому что никаких «мы» не существует и подобным подбором никто не занимается. Возможно, в некоторых детдомах и водятся психологи, размышляющие о том, какая семья подошла бы тому или иному воспитаннику. Но я таких не видела, во-первых, и с трудом верю в эффективность подобного подбора, во-вторых[10].

Направление на посещение ребенка выдается любому желающему с заключением о возможности быть опекуном – пока ребенка посещает один кандидат, с ним не знакомится другой. И только от кандидата зависит, заберет он ребенка или нет. Дети старше десяти лет тоже должны написать свое согласие, и это отдельная история, но она связана не с пылкими детскими симпатиями и антипатиями, а с политикой конкретного детдома и количеством треша у ребенка в голове. Например, в детдоме, где жила моя приемная дочка Саша, был силен миф, будто приемные родители на самом деле ищут рабов, которые будут целыми днями драить их дом. А основной характеристикой будущих родителей считалось их материальное благосостояние[11].

Вот вы пришли знакомиться с ребенком – и все дают вам понять: решить, хотите ли вы его забрать, надо как можно скорее. Потому что, если вы будете посещать ребенка без явного намерения его забрать, это нанесет ему ужасную травму. Вы и сами так чувствуете: ходить к ребенку без готовности его взять – свинство. Никаких особенных условий и сценариев для ваших свиданий у детдома нет, часто не находится даже отдельной комнаты, где вы можете пообщаться, – все происходит вздорно, спонтанно, бестолково, и даже стены давят; по сути, вы говорите свое «да» еще до встречи и берете кота в мешке. Редко бывает, что вам удается познакомиться с ребенком как-то случайно, например в детском доме работают ваши знакомые, они ведут детишек в музей, и вы встречаетесь там и тусуетесь вместе, не стараясь друг другу понравиться[12].

Обычно у вас нет возможности пообщаться с ребенком до того, как вы специально приходите с ним познакомиться. А это уже искаженная реальность, когда все так нервничают, что уже не способны трезво видеть друг друга. И даже если мозг посылает вам сигнал: нет, что-то не то, – ребенок уже настроился, и перед ним стыдно, опека уже настроилась, и перед ней неловко, детдом, со своей стороны, строит козни, которым надо противостоять, и общее напряжение напрочь глушит тревожные сигналы. Есть люди с крепкой нервной системой: в поисках «своего ребенка» они ходят по самым разным сиротским учреждениям, знакомятся со множеством детей, советуются с независимыми врачами и психологами, пишут отказы, идут знакомиться снова. Но мой опыт скромен: обоих детей, на посещение которых мне выдали направления, я забрала.

Изначально я хотела взять маленькую девочку. Я думала: у меня есть маленькая Яся, и если взять еще одну девочку, лет четырех-пяти, то они смогут играть вместе. Но когда я стала смотреть анкеты и видеоролики, то заметила, что мальчиков там гораздо больше и симпатичные мальчики встречаются гораздо чаще, чем симпатичные девочки. Мне было понравилась одна девочка с удивительным именем Адель, но вскоре ее ролик исчез, то есть девочку забрали. Уже потом я узнала, что девочек забирают куда чаще и охотнее, таков общий тренд. Среднестатистический приемный родитель ищет здоровую маленькую девочку без братьев и сестер. Ну а в базах больше всего мальчишек-подростков; если здоровые маленькие девочки туда и попадают, то надолго не задерживаются. И я стала думать: возьму-ка я лучше мальчика, все ж девочек у меня уже две, а мальчик всего один. Я выбрала по видеобазе нескольких мальчиков, но ни про кого из них не пыталась узнать больше – у меня не было на руках заключения, и я боялась, что его могут не дать[13].

Пока я собирала документы, почти всех мальчиков, которые мне нравились, забрали. Постоянный просмотр роликов стал нашим общим с дочкой Леечкой ритуалом. В самарском доме ребенка был светленький улыбчивый мальчик, который нравился нам обеим; как раз его почему-то никто не брал. И мы решили, что, как только мне дадут заключение, мы его и возьмем. Я мечтала о том мальчике, представляла себе, как он впишется в нашу семью, – в общем, все шло своим чередом. Тогда я еще не знала, что если малыша долго не забирают, то объяснение этому только одно: у ребенка ну совсем серьезный диагноз[14].

В какой-то момент моя новая подруга, обретенная в Школе приемных родителей, прислала мне ссылку на телепередачу, рассказывающую о детях-сиротах: каждый выпуск программы был посвящен одному ребенку, причем снимали в основном детей школьного возраста. Подруге понравилась там одиннадцатилетняя девочка. Мне эта девочка не слишком приглянулась, но я стала смотреть другие ролики, листать страницы сайта программы. И увидела Сашу, ту самую «одаренную художницу». Она понравилась уже мне. Саше тоже было одиннадцать. Сюжет о ней был снят больше года назад, тогда Саше исполнялось десять, но девочку так никто и не забрал. Я позвала Лею, мы посмотрели программу вместе; Лее девочка Саша понравилась даже сильнее, чем мне. Именно Лея стала уговаривать меня позвонить и хотя бы просто разузнать про Сашу. Мне-то было понятно, что никаких «просто» в этих делах не бывает, я сомневалась и медлила. Но во мне уже началось какое-то движение к девочке Саше – я думала: а если бы со мной что-то случилось, и моя дочка попала в детдом, и о ней даже сняли бы программу, а ее бы так никто и не взял…

Теперь я знаю, что с моей дочкой такое произошло бы едва ли. Даже если бы я умерла и никто из друзей и родственников не взял бы ее к себе (что маловероятно, люди-то добрые), ее быстро забрали бы в приемную семью. Потому что дети среднестатистических родителей попадают в систему крайне редко и их сразу выделяют, это так называемые домашние дети. Обычный обитатель детского дома – это ребенок, родители которого пьют, колются и ведут не слишком здоровый образ жизни. На ребенка им, скорее всего, начхать; пока они с ним жили, никто ребенком особо не занимался, его наверняка били, он голодал и ходил в чем придется. И в этом плане общепринятые представления о детдомовских малютках оказались близки к реальности, мои были гораздо романтичнее. Они были настолько романтичны, что я думала, думала про девочку Сашу – и в итоге позвонила по телефону со странички той программы.

В редакции о девочке Саше совсем забыли – выпуск-то был старый. Но, порывшись в своих документах, ее сотрудница снабдила меня контактами опеки. В опеке тоже не могли вспомнить, что это за Саша такая. Однако дама-инспектор оказалась очень вежливой, она сказала: «Вы мне перезвоните минут через пятнадцать, я сейчас переберу все личные дела, может, и найду вашу Сашу». И нашла. Когда я перезвонила, дама-инспектор говорила со мной уже не просто вежливо, а сладко. «Да, конечно, – пропела она, – чудесная девочка, круглая сирота, мама умерла, никто ее не навещает… нет, кажется, навещает какой-то бывший сосед… но больше у нее никого нет. Вот уже почти три года в нашем детдоме, и никого, знаете… ни одного кандидата, ни одного просмотра…» – «Ведь была программа, – сказала я. – Телевизионная. Я ее посмотрела. Неужели никто не звонил?» – «Ну, может, я чего-то не помню, – сказала дама-инспектор, – может, были какие-то звонки. Но до нас так никто и не дошел. У девочки же инвалидность. Когда люди слышат про инвалидность, они, знаете, просто кладут трубку».

Конечно, в той телепрограмме не было и намека на проблемы со здоровьем, и я тоже чуть было не положила трубку. Я совсем не собиралась брать одиннадцатилетнего ребенка с инвалидностью. Здоровый малыш – да. Подросток с инвалидностью? Ну, я банально не справлюсь ни с подростком, ни с инвалидностью. Даже собственные подростки – это ужас, что ж говорить о приемных. Что до моих познаний в медицине – они близки к нулю. Больше того, я даже царапину ребенку не могу обработать, меня мутит от вида крови[15].

Однако я уже не могла выкинуть девочку Сашу из головы. Я не была с ней знакома, я никогда ее не видела, а чувствовала себя так, будто сама сдала ее в детдом. Когда я звонила в опеку, я надеялась, мне скажут, что у Саши есть дядя, бабушка, троюродная сестра и они ее навещают, пяток бойких волонтеров занимаются ее культурным развитием, а симпатичная семейная пара часто берет ее в гости и подумывает взять насовсем. Но, когда выяснилось, что у Саши никого нет и никто о ней не подумывает, я почувствовала себя ужасно виноватой.

Я немного пожила с этим чувством, потом еще раз позвонила в опеку, за дополнительными подробностями, и в детдом, за дополнительными подробностями. В итоге я забрала Сашу сразу после того, как получила заключение о возможности быть опекуном. Потом, конечно же, выяснилось, что предоставленная мне информация была не слишком правдивой. Например, в детдоме сказали, что Саша почти отличница, – не упомянув при этом, что учится она в коррекционной школе. Сказали, что она мечтает о семье и необыкновенно воодушевилась, узнав о том, что ею кто-то интересуется, – хотя ничего такого не было и в помине, Саша привыкла к детдому и идея жизни в неведомой новой семье ее очень напрягала. Сказали, что Саша все знает о своем заболевании и привыкла самостоятельно делать все нужные процедуры, – какое там! Но в чем-то детдом напугал меня зря: говорили, что у Саши трудный характер, она холодная и властная, взрослых не уважает, малышей гнобит. К счастью, и это оказалось преувеличением.

Я воображала, будто беру одаренную художницу, почти отличницу, холодную и властную; с инвалидностью, но на самообслуживании. Дома Саша расслабилась и стала ласковой; ну да, она не ангел и по-прежнему больше всего любит «поспать, пожрать и подраться», но при этом она вполне адекватна и по мере сил соблюдает здешние правила. Самообслуживание по части инвалидности – нет, это только в перспективе. Особых творческих задатков у Сашки тоже не наблюдается, ей не хватает фантазии и она не умеет придумывать, но при наличии четких инструкций неплохо справляется даже с заумными конструкторами. Что до школьной успеваемости – это просто мрак; к провалам в знаниях добавляется еще и ненависть к самому процессу обучения. Зато отношения у нас практически безоблачные, и к нашей семье Саша очень привязалась.

В общем, я взяла кота в мешке – и ладно, котик оказался вполне симпатичным. От идеи маленького мальчика я тоже не отказалась – и нашла его где-то через полгода после Саши, не через базу анкет и видеороликов, а через сообщество приемных родителей и рекомендацию людей, лично знакомых с ребенком. Как ни крути, а это лучший путь. Сложность в том, что общаться с теми, кто знаком с конкретными детьми из системы, начинаешь уже после того, как берешь ребенка, а изначально-то таких связей нет. Правда, существуют и форумы усыновителей, и открытые группы в том же фейсбуке, где люди готовы поделиться собственной информацией о детдомовских детях. Но лично я узнала о них уже после того, как взяла Сашку.

Отдельная история – новорожденные малыши. В роддомах детей оставляют самые разные мамы, в том числе и довольно благополучные. И за новорожденными малышами всегда стоит очередь. Очередь – это когда вы приезжаете в опеку при роддоме, пишете заявление, что хотите малыша, оставляете свои координаты и ждете звонка. Можно объехать хоть дюжину таких опек. Малыш появляется – и, если ваша очередь подошла, вам звонят. И для опеки, и для малыша, и для вас это самый простой способ найти друг друга. Можно оставить свои данные в приютах, опеках при домах ребенка или детдомах, и вам позвонят, если поступит информация о соответствующем вашим пожеланиям ребенке постарше, которого нужно устроить. Опеки очень любят, когда у них есть потенциальные кандидаты, готовые взять ребенка, – конечно, отправлять ребенка в семью гораздо приятнее, чем в сиротское учреждение. Но очереди стоят все же только за новорожденными.

Что до того самарского мальчика из видеоролика, который пленил нас с дочкой, – да, я тогда позвонила в его опеку, чтобы узнать о нем подробнее. Выслушала список диагнозов, расстроилась. И решила, что двух детей с инвалидностью все же не потяну. Если я буду постоянно торчать с малышом в больницах, что станет с остальными моими детьми? К счастью, того мальчика потом все же забрали, и чувство вины меня больше не гложет. А в базы я стараюсь не заглядывать – по крайней мере, пока я не готова брать еще детей, а ведь непременно кто-нибудь царапнет.

Сноски