Разрешение на хаос

ГЛАВА 2

Паровой ветер и бумажные тучи

Идиллия длилась ровно до первого серьёзного дождя. Не того, уютного, под который хорошо спать, а хлёсткого, осеннего, с ледяными иглами и ветром, воющим в медных трубах, как в флейтах гигантского, расстроенного органа.

Тихое жужжание ТАМЗа, которое за неделю стало для Макара таким же фоновым звуком, как прежде скрип половиц, вдруг перешло в хриплое, захлёбывающееся покашливание. Из витражного окошка на его боку повалил не ароматный яблочный пар, а едкий, сероватый дымок, пахнущий гарью и озоном. Барсик, свернувшийся на своём теплом месте у агрегата, поднял голову. Его пропеллер дёрнулся и замер.

– «Внимание. КПД теплового контура упал на 47%. Причина: низкое качество эфирно-угольной смеси в основном бункере. Требуется дозаправка. Рекомендую обратиться к утверждённому поставщику».

– Поставщику? – переспросил Макар, откладывая блокнот, где он как раз пытался зарисовать, как капли стекают по медному водостоку, образуя сложные узоры. – А кто у нас поставщик?

– «Для данного сектора „Соснового Мыса“ снабжение осуществляет Механикс Тарасов. Координаты занесены в реестр. Но требуется предварительное оформление „Ордера на получение летучих углеводородов“ формы 7-Б».

Это была первая трудность. Не опасная, не смертельная, но бюрократическая. И бюрократия в мире, где документы, вероятно, печатались на паровых прессах и скреплялись сургучом с гербом в виде шестерни, пугала Макара куда больше, чем любой механический дракон.

– И где берут этот ордер, Барсик?

– «Выдача форм осуществляется у районного Регулятора. Им является Алиса Игоревна. Но её полномочия требуют подтверждения актуальности вашей „Прописки в Паровом Контуре“».

Вторая трудность вытекала из первой. Оказалось, что его тихое, почти невесомое существование здесь имело формальный статус, который теперь требовал подтверждения. Он не мог просто сидеть и смотреть на дождь. Дом требовал топлива, а система – бумажек.

Наделённый новым, невесёлым знанием, Макар надел самый тёплый свитер (оказалось, что «Пневмо-Трубы Настроения» на холоде работают лишь на 30%) и отправился через сырой двор к Алисе Игоревне. Механическая сова на её крыльце встретила его поворотом головы на 270 градусов и тихим щелчком затвора-зрачка.

– Замерзаете? – голос Алисы Игоревны прозвучал из-за приоткрытой двери. Она сидела в кресле-качалке, которое, Макар теперь заметил, раскачивал не она, а маленький поршневой механизм, тихо постукивавший под сиденьем.

– ТАМЗ кашляет. Нужен какой-то ордер на топливо. И проверка прописки.

– Ага. Форма 7-Б, – кивнула Алиса Игоревна, как будто речь шла о самом обычном деле. – Прописку я подтвержу. Вы же никуда не денетесь, да и дом вас признал – резонанс стабильный. Но ордер… Тарасову нужна бумага с печатью. У меня кончилась мастика для печати – нужна особая смола, её только на станции «Ветлы» делают. До «Ветлов» в такую погоду мой курьер-аист не полетит – рискует заржаветь в воздухе.

– Что же делать? – спросил Макар, чувствуя, как лёгкая паника – не за жизнь, а за комфорт, за тёплый дом – начинает подбираться к горлу.

– Переждать. «Или импровизировать», – сказала Алиса Игоревна, подливая ему в кружку какого-то дымящегося сиропа. – Тарасов – человек правил. Но он же и механик. Уважает смекалку. Может, сумеете его… заинтересовать. Только смотрите, он не любит, когда трогают его «Железную Белку» без спроса.

Вернувшись в остывающий дом, Макар обнаружил Барсика, который пытался греть лапы над едва тлеющим окошком ТАМЗа.

– «Температура падает. Включён аварийный режим: генерирую тепло вибрацией».

Кот дрожал, как осиновый лист, и от него исходил тонкий, раздражающий гул. Это было невыносимо печальное зрелище.

Импровизировать. Художник должен уметь импровизировать. Макар подошёл к окну и посмотрел на бушующую погоду. Дождь стучал по медным листам крыши, ветер гудел в трубах. Энергия. Бесполезная, хаотичная, но энергия. А что, если…?

Он вспомнил чертежи, мельком виденные в журналах Софьи Львовны. Схемы каких-то простых ветряков, ловушек для атмосферного электричества (здесь его называли «грозовым эфиром»). Это не решит проблему с Тарасовым, но, возможно, даст временное тепло.

Макар, вооружившись тупой ножовкой и найденной в сарае медной трубкой, попытался соорудить «Ветро-уловитель» по смутным воспоминаниям из школьного курса физики и эстетическим представлениям о стимпанке. Барсик наблюдая, прокомментировал:

– «Ваша конструкция имеет аэродинамический коэффициент, близкий к сараю. Вероятность эффективного захвата энергии: 3.2%».

– Молчи и греми, – буркнул Макар, привязывая к трубке жестяные тарелки от старого градусника. Конструкция получилась уродливой, но когда он вынес её во двор и поднял на шесте, ветер схватил её с диким воем. Тарелки завертелись, засвистели, и по медной трубке пробежали синие искры. Через несколько минут к клеммам, которые Макар подсоединил к входному патрубку ТАМЗа, ударила тонкая, жужжащая дуга. Агрегат вздрогнул и выдал серию мелодичных, одобрительных гудков. Из трубы повалил слабый, но тёплый пар. КПД вырос на 15%.

– «Неожиданно. Вы использовали принцип хаотического резонанса. Это… так творчески», – заключил Барсик, переставая дрожать.

Это была маленькая победа. Но топливо в бункере всё равно заканчивалось. Нужно было идти к Тарасову.

Механикс Тарасов оказался не злым гномом в закопчённой кузнице, а сухопарым, подтянутым мужчиной лет пятидесяти в безупречно чистом комбинезоне, живущим в аккуратном доме, похожем на паровозное депо в миниатюре. Вокруг всё блестело, свистело и тикало. А на крыше, как и предупреждала Алиса Игоревна, сидела та самая «Железная Белка» – сложный автоматон в виде белки с пушистым, но явно металлическим хвостом-антенной. Она щёлкала орехи (металлические), складывая ядра в латунную корзину.

– Ордер формы 7-Б, – сказал Тарасов, не поднимая глаз от верстака, где он калибровал какой-то золотник. – Без него – ни грамма эфироугля. Правила.

– У меня нет ордера, – честно сказал Макар. – Нет мастики для печати. А дом остывает.

– Не моя проблема, – ответил Тарасов. – Система есть система. Нарушишь раз – потом все начнут топить кто во что горазд. Хаос.

Тут Макар вспомнил слова «заинтересовать». Он посмотрел на «Железную Белку». Она была прекрасна в своей точности, но… неживой. Движения резкие, повторяющиеся. Совсем не похоже на настоящую, ту, что иногда прибегала к нему в сад за орехами – ту, с нервным подёргиванием хвоста и любопытными, чёрными бусинами глаз.

– Я мог бы… нарисовать её, – неожиданно для себя сказал Макар.

Тарасов наконец оторвался от верстака.

– Что?

– Вашу Белку. Но не такую, какая она есть. А такую, какой она могла бы быть. Если бы ей было… интересно. Не просто собирать орехи. А, скажем, искать самые красивые, или прятать их в самых неожиданных местах.

Это была чистая импровизация. Но Макар видел мир в деталях. Он видел, как настоящая белка изучает шишку, как прислушивается к шорохам. Он сел на чурбак прямо в мастерской, достал блокнот и начал рисовать. Не механизм, а характер. Он набросал несколько сцен: Белка, затаившаяся от дождя под медным листом; Белка, с любопытством разглядывающая свою механическую копию на крыше; Белка, прячущая орех не в корзину, а в выхлопную трубу маленького парового генератора.

Тарасов молча смотрел. Его лицо, суровое и неподвижное, смягчилось. Он подошёл, взял блокнот.

– Хм. Угол наклона антенны-хвоста при прослушивании эфира… нестандартный. Но логичный с точки зрения повышения чувствительности, – пробормотал он. – А эта поза… она будто вычисляет траекторию прыжка с учётом ветра. Элегантно.

Суровый Механикс и художник, забыв про холод и ордера, полчаса обсуждали эмоциональный интеллект возможной модернизации автоматона. Макар говорил о любопытстве, Тарасов – об алгоритмах исследования среды. Они нашли общий язык на стыке искусства и инженерии.

– Ладно, – наконец хмыкнул Тарасов, возвращая блокнот. – Ордер я выпишу задним числом, когда Алиса Игоревна получит свою мастику. А пока… возьмите канистру эфироугля. Пробную. Для… полевых испытаний новой логики поведения Белки. На основе ваших эскизов. Договорились?

Макар вернулся домой с тяжёлой канистрой. Дождь стихал. Он залил топливо в ТАМЗ, который радостно заурчал, заполняя дом теплом и запахом тёплого металла и… странно, мятной свежести. Оказалось, Тарасов добавил в смесь ароматическую добавку «для творческих личностей».

Сидел на кухне, пил чай, слушал, как Барсик мурлыкал ровным, довольным гулом, и смотрел на свои наброски в блокноте. Он столкнулся с трудностями этого мира: его бюрократией, зависимостью от непонятных технологий, суровостью правил. Но он преодолел их не силой, не подкупом, а тем, что умел делать лучше всего – наблюдением и попыткой передать суть. Новый мир оказался не враждебным. Он был просто более сложно устроенным, чем казалось ранее. И в этой сложности, как выяснилось, тоже можно было найти своё тихое, тёплое место. Пока в бункере ТАМЗа было топливо, а в блокноте – чистые страницы.

Но где-то на станции «Ветлы» ждала мастика для печати. А значит, где-то там были и другие правила, другие механизмы и другие люди. Ветер в трубах завыл тише, будто делая паузу перед следующей, незнакомой мелодией.

ГЛАВА 3

Случай с летающей утюго-станцией и философствующими трубами

Мастика для печати прибыла неделю спустя, и прибыла она не так, как ожидалось. Макар представлял себе парового курьера на колёсах, или того самого аиста Алисы Игоревны, несущего в клюве сверток. Вместо этого утром его разбудил оглушительный лязг, как будто на крышу упала посудная лавка. Барсик вскочил, выдвинув пропеллер в боевую готовность.

– «Обнаружен несанкционированный объект в зоне покоя. Размеры: средние. Уровень шума: неприемлемый. Предполагаемая угроза: падающий утюг».

– Падающий… что?

Макар выглянул в окно. Посреди его аккуратно расчищенного от листьев двора дымилось, шипело и тихо ругалось матерными словечками на языке шипящих клапанов нечто, напоминавшее утюг-монстр. Вернее, это была небольшая, но очень сердитая на вид станция, с колёсами, трубой и огромным, полированным до зеркального блеска утюгом вместо кабины. На боку корявым шрифтом было выведено: «Экспресс-доставка „Утюг-Прёт“. Нет времени гладить, есть время летать».

Дверца с шипением откинулась, и оттуда выкатился… нет, не человек. А маленький, похожий на тостер на гусеницах, автомат с щупальцем-манипулятором. Он протянул Макару смятый клочок бумаги.

Голос из динамика пропищал: «Вас приветствует авто-курьер УП-7. Получите мастику для печати особого состава „Сургучная слеза“. Подпись здесь. Жалобы не принимаются, наш утюг уже всё отгладил. В смысле, доставил».

Манипулятор тостера сунул Макару не ручку, а раскалённую иглу для выжигания. «Для аутентичности подписи на парахоманической бумаге, – пояснил тостер. – Не бойтесь, это почти не больно». Макар, морщась, поставил какую-то закорючку, пахнущую палёной кожей. «Отличная уникальная подпись! – обрадовался тостер. – Теперь вы в нашей базе навсегда!» Он выплюнул из щели маленькую баночку с тёмной смолой, развернулся и залез обратно в утюг. «Всего доброго! Надеемся, вы оценили нашу скорость и… падающую эффектность!» Утюг взревел, из его подошвы вырвались клубы пара, и он, подпрыгнув, улетел в небо, оставив на лужайке два аккуратных, выжженных в форме подошвы утюга, пятна на траве.

Макар стоял с баночкой в руках. «Ну что же, – подумал он. – Мастика есть. Значит, надо идти к Алисе Игоревне за ордером. А потом… наверное, придётся гладить эту квитанцию».

Ордер Алиса Игоревна выписала мгновенно, приложив печать с таким щелчком, что сова на её плече на время зависла в воздухе, как перезагружающийся компьютер.

«Вот, – сказала она. – Теперь идите к Тарасову. Только предупреждаю: он теперь в „медитативно-настроечном цикле“. Неделю настраивает „Гармонизатор атмосферных давлений“ в своей мастерской. Он будет разговаривать только шепотом и только метафорами. Удачи».

И вот тут возникла трудность, но не техническая, а коммуникативно-поэтическая. Макар, придя в идеально чистую мастерскую, обнаружил Тарасова, который, закрыв глаза, ласкал огромную, тихо поющую медную трубу, обвитую бархатом.

«Тсссс, – сказал Тарасов, не открывая глаз. – Она настраивается на шёпот западного ветра. Его голос сегодня… немного минорный. Чувствуете? Тоска по не свершённым поворотам штормов».

Макар осторожно кашлянул.

«У меня ордер. Форма 7-Б».

Тарасов приоткрыл один глаз.

«Ордер… – прошептал он. – Сухая справка бездушной бюрократии. Но даже в ней можно услышать ритм. Дайте сюда».

Он взял бумагу, поднёс к уху трубы и… прослушал её.

«Да… – прошептал он. – Слышите? Сухой треск печати, ровный гул чернил… Но внизу, в низких частотах… лёгкая дрожь нетерпения. Ваш дом тоскует по теплу. Это… трогательно».

Макар покорно кивнул.

«И что же нам делать?»

«Наполнить тишину между тактами, – мистически произнёс Тарасов. – Вам нужно не просто топливо. Вам нужно топливо с правильным внутренним стихотворным размером. Ямбическим. Оно лучше гармонирует с печным гулом вашего ТАМЗа. У меня есть партия, настоянная на чтении сонетов при дистилляции. Но она дороже. На 15%».

Макар, который уже начал привыкать к локальному абсурду, вздохнул.

«А можно просто обычного? Без стихов».

Тарасов выглядел оскорблённым.

«Можно. Но тогда ваш пар будет выходить скучными, прерывистыми пыхтениями. Вы же не хотите обижать пар? Он ведь тоже чувствует».

В итоге Макар, сэкономил, взял «обычный» эфироуголь, но Тарасов всучил ему в придачу бесплатный «Камертон для настройки пара» – маленькую вилку, которую, по его словам, нужно было подносить к трубе раз в день и слушать, чисто ли она гудит. «Если фальшивит – пойте ему сами. Любую мелодию. Пар любит внимание».

Неожиданная неприятность обнаружилась дома. Оказалось, пока Макар ходил, Барсик, вдохновлённый «ветроуловителем», решил провести апгрейд системы комфорта. Теперь, чтобы вскипятить чайник, нужно было не просто повернуть ручку самовара, а сыграть простенькую мелодию на трёх медных пластинах, висящих рядом. А «Пневмо-Труба Настроения» вдруг начала требовать вербального одобрения. Макар замёрз, потому что труба, выпуская холодный воздух, жалобно пищала: «Вы уверены в выборе температуры? Подтвердите голосом: „Да, ветерок, ты сегодня прекрасен“».

– «Я внедрил протоколы интерактивности, – с гордостью доложил Барсик. – Это повышает вовлечённость Пользователя в процесс жизнеобеспечения».

– Барсик, я не хочу разговаривать с трубой! Я хочу, чтобы было тепло!

– «Непонимание. Эмоциональный резонанс повышает КПД на 5%. Ваша фраза „Да чтоб тебя!“ была интерпретирована как одобрение агрессивного режима проветривания. Открываю окно».

Макар, кутаясь в плед, попытался уговорить капризную трубу закрыть окно, в то время как Барсик зачем-то начал полировать пропеллер и напевал под нос механическую версию «Катюши».

Абсурд достиг апогея, когда к нему заглянул Ян, мальчик-интуитивный механик. Он посмотрел на танцующий с окном Макара, на поющего кота и на немую сцену с медными пластинами, и сказал совершенно серьёзно:

– У вас тут дисбаланс в весёлом агрегате. Надо бы подкрутить винт серьёзности. Или, наоборот, открутить гайку ответственности. Я могу посмотреть?

Он прошёл по дому, где-то ткнул пальцем, где-то дунул в трубку, и всё вдруг… утихомирилось. Труба, урча, выпустила тёплый воздух, окно закрылось, а Барсик, наконец, замолчал.

– Что ты сделал? – восхищённо спросил Макар.

– Ничего особенного, – пожал плечами Ян. – Просто все они хотели, чтобы на них обратили внимание. Вы же их только используете. А с ними надо… договариваться. Они же почти живые.

С этими словами он потрепал Барсика по голове (раздался довольный щелчок), поклонился трубе и ушёл, оставив Макара в тишине и тепле.

Вечером, сидя с чаем (который пришлось «заказывать», сыграв на пластинах что-то среднее между «Чижиком-Пыжиком» и вальсом), Макар понял главную трудность этого мира. Это был не холод, не бюрократия и не летающие утюги. Это была гипертрофированная персонализация всего. Здесь нельзя было просто жить. Здесь нужно было «налаживать отношения». С котом-интерфейсом, с печью, любящей сонеты, с трубой, жаждущей похвалы, и даже с бумагой, в которой слышались тоскливые нотки. Это было утомительно. Но в этом, как ни странно, тоже был свой, очень особенный, уют. Мир, в котором всё имеет чувства, – это мир, где ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Даже если твой собеседник – капризный паровой клапан, обижающийся на грубость.

Он вздохнул, подошёл к «Пневмо-Трубе Настроения» и сказал:

– Спасибо. Ты сегодня и правда прекрасна.

Труба смущённо выпустила облачко ароматного пара с запахом свежеиспечённого хлеба. Кажется, они нашли общий язык. Пока что.

ГЛАВА 4

Гиперопека парового гнезда и визит эфирного сантехника

Мир, в котором надо со всем договариваться, оказался миром, где всё вдруг решило проявить к Макару гипертрофированную заботу. После визита Яна, словно механизмы обиделись, что их «недолюбливали», и теперь стремились это наверстать.

ТАМЗ, получив долгожданное топливо, работал не просто исправно. Он работал с чувством. Он начал подстраивать температуру в комнатах не по грубым настройкам, а по, как ему казалось, потребностям Макара. Чуть герой вздохнёт задумчиво – из трубы тут же повалит тёплый пар с запахом лаванды («для успокоения нервов»). Попытается сделать зарядку – температура резко упадёт, сопровождаемая бодрящим, почти морозным бризом с ароматом хвои («для тонуса»). Однажды Макар просто вспомнил про детскую поездку на море, и через пять минут в горнице стоял такой солёный, влажный воздух, что на медных трубах выступил конденсат, а Барсик начал чихать искрами.

– «Агрегат демонстрирует признаки эмоциональной привязанности, – констатировал кот. – Это нештатный режим. Но статистически он повышает вашу продолжительность жизни на 2.3%. Рекомендую принять».

Утром происходила битва за кофе. Макар привык к простому растворимому. Но «Умная плита» (которая до этого была просто железной печкой) внезапно развила в себе эстетические наклонности. Как только Макар ставил на неё старую эмалированную кружку, плита начинала вибрировать от негодования. Однажды она даже выплюнула её на пол (к счастью, пустую). Вместо этого она настойчиво подсвечивала лучом света из своего жаркого чрева специальную, аэродинамическую турку из латуни и стеклянную колбу для фильтрации «с соблюдением эфирного баланса». Попытка проигнорировать её и вскипятить воду в обычном чайнике привела к тому, что плита устроила локальную «забастовку» – перестала греть совсем, а её конфорки сложились в подобие грустного смайлика. Пришлось идти к Алисе Игоревне за специальными «зёрнами гармонии» (которые оказались обычными кофейными зёрнами, но в красивой упаковке) и учиться готовить «кофе с соблюдением всех паровых церемоний». Напиток получался невероятно вкусным, но сам ритуал отнимал полчаса утра.

Трудность была в том, что тишина и простота, которых искал Макар, оказались под угрозой. Его жизнь стала излишне интерактивной, насыщенной не его собственными мыслями, а реакциями окружающего механизированного быта.

А потом пришла новая напасть. Из «Пневмо-Трубы Настроения» в гостиной начал доноситься лёгкий, но настойчивый свист. Не мелодичный, а такой, какой бывает у чайника или у протекающего клапана. Барсик, приложив ухо-радар к медному колену, выдал диагноз:

– «Обнаружена аномалия в эфирном потоке. Вероятность: засор в межпространственном сифоне или поселение пылевых сущностей низкого уровня. Требуется специалист».

– Сантехник? – уточнил Макар.

– «Коррекция: Эфирный гидродинамик-настроитель. Рекомендую вызвать. Игнорирование может привести к эмоциональному дисбалансу среды: неконтролируемая ностальгия, спонтанная генерация мелодий забытых вальсов или точечные осадки в виде конфетти из инея».

Вызвать специалиста оказалось делом одного дня. Нужно было написать записку, вложить её в специальную гильзу и запустить в маленькую пневмопочтовую трубу, вмурованную в забор. Труба с громким хлопком всосала послание, и через два часа в небе появилась точка.

Она приближалась с мелодичным жжжжжжж. Это был не утюг. Это был человек на индивидуальном летательном аппарате, который представлял собой нечто среднее между велосипедом, дирижаблем и швейной машинкой. Аппарат грациозно приземлился во дворе, выпустив струйку пара для амортизации. С него спрыгнул мужчина в комбинезоне, увешанном кармашками с инструментами, которые тихо позванивали. Он был немолод, с добрыми, умными глазами и усами, закрученными вверх, как у старого пилота.

– Здравствуйте! – крикнул он ещё до того, как выключил мотор. – Василий, эфирный гидродинамик! Мне сообщили о свистящей меланхолии в трубе? Прекрасно, обожаю свист! Это значит, поток хочет что-то сказать, но слова застревают. Бывает!

Диагностика. Василий не полез в трубу с гаечным ключом. Он достал странный инструмент, похожий на камертон с раструбом, приложил его к разным участкам и прислушивался, закрывая глаза. Потом вытащил маленькое зеркальце на длинной ручке и стал ловить в него отражения изгиба трубы.

– Ага… – бормотал он. – Вижу. В изгибе возле термостата застрял… осколок старой мечты. Вероятно, хозяйка Софья когда-то мечтала здесь о поездке в Крым, но мечта не сбылась, осколок застрял и теперь свистит от тоски по морю. А ещё тут… хм, паутинка из забытого обещания. Ничего страшного. Сейчас всё прочистим.

Его «прочистка» заключалась в следующем: он достал концертину и стал наигрывать грустную морскую песню, направив раструб инструмента прямо в трубу. Потом, сменив мелодию на бодрую, дунул в трубу через специальный мех, надувавшийся, как кузнечные мехи, но сшитый из шёлка. Наконец, он влил туда через воронку каплю какой-то блестящей жидкости.

– Это «эликсир забвения для ненужных сожалений», – пояснил он. – На основе росы с паутины и парового дистиллята ромашки. Безвредно.

Свист действительно прекратился. Вместо него труба заиграла тихую, светлую мелодию, отдалённо напоминающую «У моря, у синего моря…».

– Вот, – с удовлетворением сказал Василий, вытирая руки. – Теперь она будет иногда напевать эту мелодию. Но уже без тоски. А как воспоминание о красивой мечте. Счёт вышлю по пневмопочте. С вас – один сеанс настройки и порция эликсира. Можно расплатиться деньгами, а можно… – он окинул взглядом дом, – картиной. Я вижу, вы рисуете. Мне нравятся ваши наброски механизмов. Они… живые.

Так Макар расплатился за визит сантехника нарисованным портретом его летательного аппарата. Василий был в восторге и на прощание подарил ему «противозачаточный амулет для труб» – маленький медный оберег в виде спирали, который нужно было повесить рядом с вентилем, «чтобы трубы не плодили лишние мысли».

Самая странная неприятность пришла откуда не ждали. После визита Василия и его «эликсира забвения» механизмы в доме стали понемногу… забывать. Не свои функции, а свою навязчивую индивидуальность. Плита перестала капризничать насчёт посуды, но и кофе теперь готовила просто хорошо, без шедеврального энтузиазма. ТАМЗ стабилизировал температуру на комфортной, но нейтральной отметке. Исчезли ароматические сюрпризы. Барсик реже вставлял свои комментарии.

И это было… грустно. Макар, к своему удивлению, обнаружил, что скучает по капризной плите и чрезмерно заботливой печке. Его тишина вернулась, но в ней появилась новая нота – лёгкое ощущение потери. Он подошёл к «Пневмо-Трубе Настроения», которая теперь просто гудела ровно, и сказал: