- -
- 100%
- +
– Спасибо за морскую песню. Она красивая.
Труба в ответ лишь чуть усилила гул, на долю секунды вставив в него тот самый мелодичный проигрыш. И снова ровный фон.
Он понял главную иронию своего положения. Он пришёл в этот мир за тишиной и покоем. Механизмы, одушевлённые памятью дома и его собственной, постепенно пробуждающейся чувствительностью, подарили ему не просто тепло, а гиперопеку, которая его раздражала. А когда он невольно (через сантехника) их «успокоил», он получил желаемую тишину, но осознал, что вместе с капризами из неё ушла и частичка той самой, почти что дружеской заботы, которая делала этот странный мир по-настоящему живым и тёплым.
Сидя вечером с идеально сбалансированным, но уже не таким волшебным кофе, он смотрел на спящего Барсика. Пропеллер у кота был убран, усы не подрагивали. Он был просто котом. Ну, почти.
«Значит, – подумал Макар, – всё здесь требует баланса. Не просто игнорировать, но и не позволять слишком много. Как в любых отношениях».
Он взял блокнот и нарисовал капризную плиту с грустным смайликом. А рядом – её же, но спокойную и умиротворённую. И понял, что ему жаль первую. Возможно, завтра он попробует снова «разговорить» плиту, спросив её мнения о новом сорте чая. Просто из вежливости. Просто чтобы не было так тихо.
Ветер снаружи играл на медных водостоках, как на флейтах. Мир вокруг был всё так же абсурден, полон летающих утюгов и говорящих труб. Но внутри Макар открывал для себя простую, почти бытовую мудрость этого мира: гармония – это не тишина. Это умение слушать и вовремя сказать «спасибо». Даже если тебя слышит только паровой котёл.
ГЛАВА 5
Тень Ржавого Левиафана и Пылающий мольберт
Инцидент с «забывчивостью» механизмов разрешился сам собой. Как объяснила Алиса Игоревна, «эликсир» Василия был скорее плацебо для клиента, а реальная настройка происходила через его музыку и чистку. Механизмы не забыли свои личности – они просто успокоились, удовлетворившись вниманием. Теперь с ними можно было общаться без истерик, диалог стал ровнее. Макар научился благодарить плиту за кофе (она в ответ едва слышно позвякивала заслонкой), а ТАМЗ принимал простые устные запросы вроде: «Чуть потеплей, пожалуйста». Баланс был найден. И потому, когда в дом по пневмопочте прилетело изящное, тиснённое на медной фольге приглашение, Макар не вздрогнул, а с интересом его развернул.
«УВАЖАЕМЫЙ ОБИТАТЕЛЬ «СОСНОВОГО МЫСА»!
Приглашаем Вас на Ежегодную Смотровую Выставку Механических Диковинок и Прикладной Эстетики Пара «Осенние Шестерёнки», что пройдёт в павильонах Станции «Ветлы». В программе: демонстрация новейших моделей авто-садовников, конкурс паровых оркестров, аукцион «Артефакты Ушедшей Эпохи Паруса и Пара» и… главный сюрприз сезона – первый публичный осмотр отреставрированного артефакта «Сердце Левиафана».
Вход по пригласительным. Пребывание в празднично-санитарной зоне «Ветлов» обязывает к соблюдению Дресс-кода Четвёртой Степеней (скромное щегольство, обязательное наличие хотя бы одного движущегося элемента в аксессуарах).
Да пребудет с Вами равновесие пара и мысли!»
– «Сердце Левиафана»? – вслух произнёс Макар.
– «Справочный режим активирован, – отозвался Барсик, подходя и проецируя на стену дрожащую световую справку. – Левиафан: кодовое название экспериментального краул-крафта класса „Город-крепость“, проект закрыт 40 лет назад по причине „утраты гармонии с ландшафтом и собственной целью“. Местонахождение останков: засекречено. „Сердце“ – предположительно, его главный энерго-ритмоводитель. Общественный интерес: повышенный. Уровень слухов: значительный».
Интрига витала в самом приглашении. Почему ему, новичку, чья «прописка» едва утверждена, прислали билет? Кто восстановил «Сердце» и зачем его показывают? И что за «утрата гармонии» привела к гибели целого механического города?
Ян, узнав о приглашении, загорелся.
– О, я слышал! Говорят, «Сердце» – оно живое! Ну, или почти. Его нашли в Ржавых Болотах, оно билось, как настоящее, только медленнее… Раз в сутки. А теперь его почистили и заставят биться при всех! Поедем? Я могу быть вашим гидом по «Ветлам»! У меня там дядя работает… смотрителем за пневмо-светильниками.
Алиса Игоревна отнеслась к идее с холодноватым интересом.
– «Ветлы» … Там теперь главный по реставрации – Механикс Ярцев. Человек талантливый, но… с глазами, как у выключенного парового котла. Никакого огня. Всё делает безупречно, но после его работ как-то не хочется улыбаться. Будьте осторожны. И наденьте что-нибудь… с моторчиком. А то не пустят.
Так Макар столкнулся с первой необходимостью выйти за пределы своего уютного микромира. И это породило бытовые, но смешные трудности.
Подготовка к Дресс-коду, у Макара не было «движущихся аксессуаров» и пришлось идти за советом к Тарасову. Тот, к счастью, вышел из медитативного цикла и с инженерным рвением взялся за дело.
– Проще всего – галстук с маятником. Или часы на шее, но это банально. Ага! У меня есть!
Он выдал Макару… галстук-пылесос. Изящный, шёлковый, но с крошечной турбинкой на булавке, которая при включении мягко гудела и подтягивала к себе случайные пылинки.
– Для поддержания безупречного вида в пути! – гордо заявил Тарасов. – Работает на эфирных испарениях от вашего тела. Главное – не подходите в нём близко к сахарной вате.
Дорога на Станцию «Ветлы» оказалась событием. Она представляла собой не поезд, а подвижную гостиницу на гусеницах – «Паровой Ландхаус». Внутри пахло старым деревом, маслом и свежей выпечкой. Пассажиры были самые разные: дамы в шляпах с миниатюрными, порхающими на пружинках птичками; мужчины с тростями, из набалдашников которых периодически вырывался пар для дезинфекции рук; дети с заводными игрушками, бегающими по коридорам. Ян, как заправский проводник, носился по вагонам, всем всё показывая. Макар же сидел у окна, зачарованно глядя на мелькающие за стеклом пейзажи: знакомые леса и поля, но с вкраплениями странных конструкций – одиноких ажурных башен, собирающих ветер, или гигантских, замерших в бездействии сельскохозяйственных автоматонов, похожих на спящих железных насекомых.
«Ветлы» оказались не станцией в привычном смысле, а целым посёлком-мастерской, выросшим вокруг огромного, ещё дореволюционного депо. Воздух был насыщен запахом металла, масла, озона и… свежего хлеба из местной пекарни, где, по словам Яна, печи работали на избыточном тепле от кузнечных горнов.
Выставка поражала размахом и абсурдом. На одном стенде демонстрировали «Авто-компактного садовника» – агрегат, который не только полол грядки, но и читал растениям стихи для лучшего роста (у него был выбор из трёх поэтов). На другом – «Парную шляпу для одиноких джентльменов», которая создавала над головой облачко пара с иллюзией собеседника. Но главная толпа собралась в центральном павильоне, вокруг объекта, накрытого бархатным покрывалом.
Интрига начала раскрываться ещё до начала церемонии. Макар, отойдя от толпы к лотку с «паровыми пончиками» (они действительно были наполнены горячим яблочным паром, который нужно было осторожно вдыхать), случайно услышал разговор двух мужчин в форме инженеров с эмблемой «Ярцев и Ко».
– …так и не смогли запустить ритм на полную. Бьётся, но без… души.
– Шеф говорит, нужен внешний резонанс. Что-то живое, что сможет сгармонизировать. Идея со смотром – гениальна. Кто-нибудь да отзовётся…
– А если никто?
– Тогда «Сердце» останется красивым железякой. А шеф… ты знаешь, на что он способен в погоне за совершенством.
Макар почувствовал лёгкий холодок. Он вспомнил слова Алисы Игоревны про «глаза как у выключенного котла». Его художническая натура уловила скрытый конфликт: здесь пытались оживить не просто машину, а нечто огромное и, возможно, опасное, но делали это не из любви, а из одержимости безупречностью.
Церемонию открывал сам Механикс Ярцев – высокий, сухой мужчина с идеально зачёсанными серебряными волосами и непроницаемым лицом. Его речь была безупречной и абсолютно безжизненной.
– …и сегодня мы не просто демонстрируем артефакт. Мы ищем резонанс. Отклик. «Сердце Левиафана» жаждет не топлива, а гармонии. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь из присутствующих её дать.
Покрывало сдёрнули. Под ним, в луче света из стеклянного купола, висело в сложной системе амортизаторов «Сердце». Оно было огромным, сложным, прекрасным и пугающим. Не орган, не двигатель, а их гибрид. Медные трубки, похожие на сосуды, стеклянные камеры, где переливалась золотистая жидкость, титановые клапаны. И оно билось. Медленно, тяжко, с глухим, металлическим бум… бум… бум…, от которого дрожал пол. Каждый удар сопровождался всплеском света в его глубине. Но в этом биении была странная, тревожная пустота. Как в идеально отстроенном, но бездушном оркестре.
Толпа замерла в восхищении. Но Макар, с его обострённым чувством «резонанса места», почувствовал неладное. Это биение было похоже не на жизнь, а на её пародию. Оно не излучало ничего, кроме холодной, одинокой мощности.
И тут случилось неожиданное. Рядом с Макаром стоял пожилой механик с говорящей тростью (трость ворчала: «Куда жмёшь, старый дурак!»). От восторга он выронил свою заводную канарейку в клеточке. Птичка, падая, чирикнула от страха – живым, трепетным, совсем не механическим звуком.
«Сердце» вдруг захрипело. Его биение сбилось. Свет внутри вспыхнул алым, а затем зелёным. Из глубины конструкции донёсся не звук, а прямо в голову всех присутствующих проецировалось чувство – жгучего любопытства, смешанного с болезненной тоской по чему-то мелкому, хрупкому, живому. По тому самому чириканью.
В павильоне воцарилась гробовая тишина. А потом «Сердце» издало последний, жалобный гул и… замерло. Свет погас. Тишина стала оглушительной.
Ярцев побледнел. Его бесстрастное лицо исказила едва сдерживаемая ярость. Он обвёл толпу ледяным взглядом.
– Кто. Это. Сделал.
Все застыли. Макар инстинктивно отступил на шаг, и его галстук-пылесос, почуяв волнение, загудел громче обычного. Звук был ничтожным, но в мёртвой тишине он прозвучал, как сирена. Взгляд Ярцева упал на него.
– Вы, – тихо, но отчётливо сказал Ярцев, указывая на Макара. – С вашим… примитивным аксессуаром. Вы что-то почувствовали. До этого. Я видел ваше лицо. Вы не восхищались. Вы… жалели его.
Он сделал шаг вперёд, и толпа инстинктивно расступилась.
– Я приглашал сюда искателей гармонии. А вы… что вы такое принесли в мой зал? И что вы сделали с моим «Сердцем»?
Макар стоял, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него. Интрига из абстрактной стала очень личной и очень неприятной. Он ничего не сделал. Но он, кажется, единственный, кто понял, что случилось. «Сердце» тосковало не по новой детали или настройке. Оно тосковало по несовершенству настоящей жизни. По пугливой канарейке, по случайному звуку, по чьей-то неловкости. И этот миг живой, хрупкой реальности убил его искусственный, выверенный до наносекунды ритм.
Теперь ему предстояло объяснить это человеку, который, судя по всему, ненавидел несовершенство больше всего на свете. И который смотрел на него так, будто Макар был бракованной деталью, которую нужно немедленно изъять и утилизировать.
ГЛАВА 6
Нерасчётливый жест и новый жилец по имени Стив
Последствия инцидента с «Сердцем Левиафана» настигли Макара не сразу. Ярцев ограничился ледяным взглядом и фразой, брошенной сквозь зубы: «Мы ещё поговорим. Ваш „резонанс“ представляет… интерес». После этого охрана вежливо, но недвусмысленно проводила Макара и Яна до «Ландхауса».
Обратная дорога была напряжённой. Ян не отходил от Макара, чувствуя свою вину за приглашение. Барсик, оставшийся дома, при встрече выдал тревожный прогноз: – «Зафиксирован запрос ваших биометрических и резонансных данных из сети „Ветлов“. Уровень угрозы: неопределённый. Рекомендую соблюдать режим тишины».
Напряжение копилось неделю. Макар пытался рисовать, но линии выходили нервными. ТАМЗ выдавал нейтральную температуру, а плита иногда вздрагивала, будто чувствуя чью-то постороннюю «прощупывающую» волну в паровых магистралях.
Развязка наступила в самый обычный вечер, когда Макар пытался починить заклинившую заслонку в дымоходе. Механизм был старый, упрямый. Нужно было, надавив снаружи на рычаг, одновременно изнутри подцепить заевший штифт. Положение было неудобным. Рука скользнула.
Он почувствовал не боль, а сначала глухой удар и хруст, а затем – странное, леденящее онемение, поползшее от запястья. И лишь потом, глядя на неестественно выгнутые пальцы и синеющий срез медной трубы, на который он опёрся, до него дошло. Давление, острый край, неудачный угол. Перелом, причём сложный, с повреждением сухожилий и, как позже выяснится, нервных узлов.
Боль пришла позже, тупая и всепоглощающая. Барсик, просканировав повреждение, выдал холодный вердикт: «Травма несовместима с полным восстановлением биологической функции стандартными методами данного мира. Вероятность потери мелкой моторики и тактильной чувствительности: 87%».
Алиса Игоревна, осмотрев руку, покачала головой.
– Местный костоправ с этим не справится. Нужен специалист. Или… – она взглянула на него оценивающе, – или решение, которое ты вряд ли примешь.
– Какое?
– Ярцев. На «Ветлах» есть клиника экспериментальной механо-терапии. Они… вживляют.
Макар категорически отказался. Мысль о том, чтобы оказаться в долгу или, хуже того, на столе у того человека, вызывала ужас. Но через три дня, когда боль не утихала, а пальцы не слушались вовсе, отчаяние взяло верх. По пневмопочте ушло унизительное прошение.
Ответ пришёл мгновенно. Сухой, без эмоций: «Согласен. Прибывайте. Оплата – ваше участие в экспериментальной программе настройки интерфейса «Симбионт».
Клиника на «Ветлах» была стерильной и молчаливой. Процедура проходила под местной анестезией – «паровым сном». Макар помнил лишь яркий свет, тихий гул инструментов, не похожих на медицинские, и голос Ярцева где-то рядом: «…интересный случай. Высокий природный резонанс при низком технологическом пороге. Идеальный кандидат для „Диалога“…».
Он очнулся в пустой палате. Правая рука была тяжёлой, чужой. Забинтованной. Но под бинтами чувствовалась не мягкость плоти, а прохлада полированного металла и… лёгкая, едва уловимая вибрация. Он попытался пошевелить пальцами. И они шевельнулись. Плавно, бесшумно. Слишком идеально.
– Ну, наконец-то проснулся, – раздался голос. Сухой, с металлическим тембром и едва уловимым шипением, как у плохо настроенного парового радио. – Я уже начал думать, что тебя подключили к системе отопления навсегда.
Макар замер. Голос звучал… из его собственной руки.
– Что…
– «Что, где, когда»? – перебил голос. – Отвечаю: что – твоя новая конечность модели «Диалог-7», известная в кругах ценителей как «Маэстро». Где – привинчена к тому, что ты называешь своим телом. Когда – шесть часов назад. Дополнительный вопрос: «кто я»? Рад представиться. Можно называть меня Стив. И да, прежде чем ты спросишь – да, я буду комментировать. Почти всё.
Макар, онемев, смотрел на свою забинтованную руку. Бинты сами начали разматываться, точными, механическими движениями. Под ними открылась… красота. Рука была произведением искусства. Полированная бронза с прожилками латуни, идеально повторяющая анатомию, с едва заметными стыками на суставах. Пальцы заканчивались не ногтями, а тонкими, перламутровыми пластинами. На внутренней стороне запястья мерцал матовый экранчик, показывавший какие-то незнакомые символы.
– Нравится? – спросил Стив, и указательный палец щёлкнул, высекая крошечную искру. – Я, конечно, предпочитал бы чёрный матовый, но Ярцев – эстет. Любит, когда блестит.
С этого начался самый странный период в жизни Макара. Возвращение домой было сюрреалистичным. Барсик, завидев новую конечность, втянул когти и издал предупреждающее шипение.
– «Обнаружен несанкционированный высокоуровневый интерфейс! Угроза перехвата управления домовыми системами!».
– О, говорящий усатый тостер! – весело отозвался Стив. – Не нервничай, пушистый. Я не буду трогать твои пропеллеры. Если только ты не начнёшь читать мне мораль.
Алиса Игоревна осмотрела руку с профессиональным интересом.
– «Диалог-7» … Редкая модель. С обратной связью. Он должен учиться у тебя, а ты – у него. Интересно, чья личность окажется сильнее.
Первые дни были адом. Стив обладал собственной волей. И чрезвычайно язвительным характером.
Первое столкновение произошло при попытке выпить чай. Макар тянулся левой, неуклюжей рукой к чашке. Правая вдруг самостоятельно взметнулась, схватила чашку с изящной, театральной легкостью и поднесла её ко рту Макара.
– Держи, беспомощный. О, смотри-ка, трясёшься. На, глотай.
– Я сам! – попытался возразить Макар.
– Сам? С такими-то координациями левого полушария? Да мы чайник разобьём, а потом будем плакать металлическими слезами. Расслабься, наслаждайся сервисом.
Второе, когда он решил вернуться к живописи. Макар попытался взять карандаш. Стив тут же выхватил его, зажал с неестественно правильным, академическим захватом и на полном серьёзе начал выводить на листе… гиперреалистичный портрет Барсика в стиле инженерного чертежа, с подписями, размерами и обозначением «зона потенциального скопления шерсти».
– Что ты делаешь?!
– Творю. Ты же хотел рисовать. Я рисую. Гораздо лучше тебя, кстати. Смотри, какая штриховка! Точность – 99.8%.
– Но это же не моё!
– Наше, дорогой. Теперь наше. Привыкай к соавторству.
Стив не просто действовал сам. Он комментировал. Всё.
– О, смотри, наша милая плита опять дует паром в никуда. Энергоэффективность – ниже плинтуса. Дай-ка я… (рука тянулась к регулятору).
– Не трогай!
– Ладно-ладно. Но она всё равно делает всё не так.
Или, глядя на ТАМЗ:
– Примитивная тепловая машина. КПД смехотворный. Я б её перепрошил за полчаса.
– Стив, я тебя умоляю…
– Расслабься, не буду. Пока что.
Интрига обрела новое измерение. Стив был не просто капризным протезом. Он был продуктом Ярцева. И иногда, в моменты «тишины», когда Макар почти забывал о нём, рука вдруг сама поднималась, и её экранчик загорался, сканируя окружающее пространство – дом, Барсика, паровые трубы. Или начинала вести себя странно: постукивала пальцами по столу в сложном ритме, словно пытаясь с кем-то синхронизироваться.
Однажды ночью Макар проснулся от того, что его правая рука была поднята и неподвижно указывала в сторону «Ветлов». На экранчике бежал странный код.
– Стив? – сонно спросил он.
Голос прозвучал отчуждённо, без привычной издёвки:
– «Приём… слабый. Резонансная частота „Сердца“… заглушена. Но оно… живёт. Ищет…».
– Что ищет?
Резким движением Стив схватил Макара за левое запястье, и в голову ударила волна статичного, но сильного ощущения – тоски по чему-то неупорядоченному, тёплому, не поддающемуся расчёту. По хаосу жизни. Потом связь оборвалась. Рука обмякла.
– Ничего, – буркнул уже обычным тоном Стив. – Приснилось тебе. Спи давай.
Стало ясно: Стив был не просто протезом. Он был шпионским устройством, каналом связи или даже частью какого-то плана Ярцева. Но также было ясно и другое: в «Сердце Левиафана» происходило что-то странное, и новая, саркастичная, полунезависимая часть Макара была с этим как-то связана.
Теперь у Макара было две проблемы: загадочный артефакт на станции и собственный говорящий, умный и абсолютно неуправляемый аппендикс, считавший себя творческой личностью и требующий, чтобы к нему обращались по имени. А рисовать он теперь мог только левой рукой. Или наблюдать, как его правая рука рисует сама, попутно отпуская язвительные комментарии о композиции и перспективе. А тишина в доме окончательно канула в Лету, вытесненная саркастичным баритоном и точным стуком полированных пальцев по дереву.
ГЛАВА 7
Дирижабль-чайник и начало большого путешествия
Покой на «Сосновом Мысе» закончился, когда пришло официальное, на бланке с сургучной печатью, предписание. Его принёс не пневмопочтой, а лично невысокий, юркий человек в форме курьера «Скоростной паровой логистики». Он сунул конверт Макару прямо в левую руку, испуганно козырнул Стиву (который тут же саркастически пошевелил пальцами в ответ) и сбежал.
Предписание было кратким и не допускающим возражений.
«Гражданину Макару, проживающему по адресу: Посёлок „Сосновый Мыс“, дом Софьи Львовны. На основании протокола инцидента №47-Щ (относящегося к артефакту „Сердце Левиафана“) и в связи с вашим уникальным резонансным профилем, вы привлекаетесь в качестве консультанта-наблюдателя к работам по дальнейшему изучению указанного артефакта. Место проведения работ: мобильная лаборатория „Проект Левиафан“, текущая дислокация – Ржавые Болота (бывший полигон №7). Прибыть в течение 72 часов. Средства доставки будут предоставлены. Неявка трактуется как саботаж работы Государственной Комиссии по Забытым Технологиям. Подпись: Старший Механикс Ярцев».
Стив, прочитав текст через свой экран (он умел это делать, просто прикоснувшись к бумаге), насмешливо присвистнул.
– О, «уникальный резонансный профиль». Это у них, видимо, код для «парня, который одним своим присутствием ломает наши дорогие игрушки». Поздравляю, нас ждёт турне по самым живописным болотам империи! Я уже чувствую запах ржавчины и разочарования.
Макар чувствовал ледяной ком в груди. Дом, едва ставший уютным, снова пытались отнять. Барсик, уловив тревогу, подошёл и уткнулся головой в ногу.
– «Анализ предписания показывает юридическую небезупречность, но игнорирование сопряжено с высокими рисками. Текущая локация может быть признана „зоной карантина“, что повлечёт изоляцию. Рекомендация: подчиниться. Я сопровожу вас. Мои сенсоры могут быть полезны».
Алиса Игоревна, узнав новость, лишь тяжело вздохнула.
– Ржавые Болота… Так и есть. Там и застрял остов Левиафана. Ярцев хочет соединить «Сердце» с телом. И, похоже, ты ему для этого нужен как… живой камертон. Будь осторожен. Там законы физики и здравого смысла иногда… гнутся. Возьми это.
Она протянула ему небольшой бинокль с причудливыми линзами.
– «Око Архивариуса». Позволяет иногда видеть… эхо событий. Особенно сильных. Может пригодиться. И ещё… – она понизила голос, – не доверяй полностью своей новой руке. «Диалог-7» создан для диалога. Но не факт, что с тобой.
«Средства доставки» прибыли на следующее утро. Это был не «Ландхаус». Это был… дирижабль-чайник. Небольшой, яйцевидный, из полированной меди, с крутящимся винтом на корме и… настоящим свистком на носу, который периодически издавал тонкий, заливистый звук, как у кипящего чайника. Он грациозно причалил к лужайке, выпустив трап. На борту красовалась надпись: «Экспресс „Болотная Скорбь“. Доставка с теплом!»
Капитан судна оказался немолодым, бородатым мужчиной в тельняшке и кожаной куртке, представившимся как «Шкипер Чайников». Он непрерывно курил трубку, из которой вместо дыма шёл ароматный пар.
– Ну что, пассажир с говорящим аксессуаром? Заходите, располагайтесь! Полёт будет недолгим, всего двое суток, если не сядем на мель в эфирной ряби или нас не клюнет стая механических гусей. Шутка! Хотя… кто их знает.
Путешествие началось.
Внутри дирижабль был обит деревом и действительно напоминал уютную кухню. Вместо кресел – плетёные кресла-качалки. В центре стоял настоящий, постоянно булькающий самовар, соединённый трубками с двигателем. «Подзаправливаемся паром по дороге!» – пояснил Шкипер. Барсик, оказавшись на борту, немедленно устроился на самом тёплом месте – на крышке самовара.
– Эй, мохнатый, слезай с моего котла! – закричал Шкипер.
– «Я повышаю тепловой КПД системы на 3.5%, изолируя теплопотери, – невозмутимо парировал Барсик. – Вы должны быть мне благодарны».
– Он прав, знаете ли, – вступился Стив. – Ваша теплоизоляция, капитан, – это преступление против термодинамики. Прямо руки чешутся всё перепаять… в смысле, рука.
– Только попробуй! – зарычал Шкипер. – Я тебя за борт выкину!
– Я не тону. Я, вообще-то, из бронзы.
Так установился странный симбиоз: Барсик грелся на самоваре, Шкипер ворчал, а Стив периодически отпускал язвительные комментарии о навигации («Мы точно не летим по кругу? У меня встроенный гирокомпас скучает»).
Трудности начались уже в первую ночь. Дирижабль попал в зону «эфирной турбулентности» – невидимых глазу волн в энергетическом поле мира. Снаружи завывал ветер, а внутри всё начало вести себя странно. Металлические предметы слегка левитировали. Самовар заиграл марш. Теннисная ракетка, валявшаяся в углу (зачем она здесь – было загадкой), вдруг ожила и начала отбивать воображаемые мячи.
Но самое странное произошло с Макаром и Стивом. Рука начала самопроизвольно чертить в воздухе сложные светящиеся схемы – карты местности с пульсирующей точкой в центре.