Черная роза

– В другой раз. Я обещал позвонить родителям.

– Позвони отсюда…

Лили была сильно пьяна, ее глаза сами собой закрывались.

Сергею не терпелось остаться одному, рассмотреть, как следует, фото: загадочную Мари, фигурку Будды… Он уложил Лили на диван, укрыл пледом.

– Я немножко подремлю… – пробормотала она. – Совсем капельку…

Он так задумался, что не заметил, как такси остановилось перед его домом. Вечерний Париж дышал свежестью и запахом снега. Под ногами была жидкая грязная каша, совсем, как в Москве.

Свет в подъезде был тусклым. Консьерж клевал носом, делая вид, что читает газету. Он едва кивнул Сергею.

– Позвоню родителям, потом в Москву, Сиуру, – решил Горский, открывая ключом дверь своей квартиры. – Обязательно! В первый же день такая удача! А ведь я еще даже не сходил по адресу Ерофеева.

Валерия с трудом закрыла окно, столько намело снега на подоконник. Ах, какая тоска эти зимы! – беспробудность, беспросветность… только снег и снег, всюду один снег…

– Никита! – позвала она раздраженно. – Никита, ты где?

В доме было прохладно. Кафельная печь остыла за ночь, в комнатах стоял слабый запах перегоревших дров. Бабушка и мама Никиты уехали в Смоленск, к родственникам. Без них было скучно и тревожно.

Валерия накинула на плечи теплую шаль и спустилась на первый этаж. Дверь на веранду оказалась открыта, в большие окна смотрел засыпанный снегом сад. Было слышно, как с шорохом летит с ветвей морозная пыль, оседают снеговые наносы. На бледном небе сияло красноватое ледяное солнце.

Никита вошел, неся огромную охапку дров, обдав Валерию холодным зимним воздухом, запахом сухой березовой стружки.

– Ты уже проснулась? Иди в гостиную, сейчас я растоплю печь и камин.

– Ах, Никита, какая тоска! – сказала Валерия, прислоняясь к нему всем телом. – Я хочу в Москву, домой. Если бы ты знал, как мне надоела тишина и эти снежные шорохи, завывания метели по ночам! Как мне наскучила эта белая равнина за садом, до самого горизонта!

– Что с тобой? Ты плохо спала?

Никита старался не обращать внимания на ее плаксиво-капризный тон, проскакивающие в голосе раздраженные нотки. Он был уверен, что в Москву им пока возвращаться нельзя ни под каким видом. Но Валерия, похоже, не хочет больше ждать. Ее что-то угнетает. Она становится нервной и недовольной, по ночам бродит по комнате или подолгу сидит у затухающей печи, о чем-то думает. Только днем она немного оживляется, когда горит камин, трещат в языках пламени дрова…

Никита изменил свой образ жизни и теперь старался работать по ночам, когда Валерии удавалось уснуть, а днем проводил время с ней, не давая окончательно впасть в тяжелую хандру. У нее опять начался кашель, и на глазах все чаще, без всякой причины, появлялись слезы.

Никита положил в камин дрова, разжег огонь. Валерия уселась в огромное мягкое кресло, безучастно глядя за окно, на далекие дымы в морозном небе. Она куталась в шаль и плед, и все равно ей было холодно.

– Посиди тут, – сказал Никита, целуя ее висок, на котором горячо билась голубая жилка. – А я пойду приготовлю нам поесть.

На кухне он немного успокоился, выбирая между ветчиной и свежим мясом. Пожалуй, лучше приготовить мясо с сыром и томатом, как любит Валерия.

По дому распространился запах специй и кофе. Никита положил в тостер кусочки белого хлеба и отправился в кладовку за вином: ему захотелось выпить. Валерия тоже не откажется. Ему не нравилось ее состояние, – вялость, сменяющаяся вспышками негодования по всякому поводу, отсутствие аппетита, скука. Только в постели, во время любовных ласк, ценой невероятных усилий, ему еще удавалось пробудить ее к жизни.

Сиур звонил Никите через день, но ничего существенного не сообщал. Москва лежала в снегах, скованная морозом и каким-то странным безмолвием, блестя тусклым золотом своих куполов, белыми стенами соборов.

Горский уехал во Францию, но от него еще тоже не было никаких вестей. Вадим куда-то пропал. Из Харькова был один звонок от Лиды, что у них без изменений… пока. Все остановилось, замерло, словно в преддверии какого-то значительного, важного события, которое должно было разрешить их судьбы и судьбу их общего предназначения. Суть того, что их всех объединяло, оставалась неясной, – и это тревожило больше всего.

Примечания