Подслушано: Вселенная. Премия им. Ф.М. Достоевского

II

Степан Павлович вступил в свои новые владения, тешась весьма радужными перспективами. Он не собирался залёживаться; кроме того, он верил в непогрешимость людей интеллектуального труда, а медицина представлялась ему самым интеллектуальным из всех призваний. И да, уверенная настойчивость Петра Моисеевича внушала доверие.

Владения, надо признать, были довольно мелковаты для человека такой широкой кости и души. Привыкши занимать собою всё пространство, Сбитнев не знал, куда приткнуться в этих четырёх стенах. Справа ему мешал стол с двумя стульями, слева – постель, по центру он не помещался, а у окошка безмолвным стражем стояла тумбочка, не пуская к подоконнику. Покрутившись-повздыхав, пациент взгромоздился на койку; он не считал одноместное ложе вправе называться кроватью. Внимание больного привлёк узенький шкафчик в углу напротив – жалкое подобие гардероба. Дверцы шкафа закрывались не полностью; слегка распахнутые, они так и приглашали заглянуть внутрь. Внезапный порыв – и ноги Степана Павловича сами понесли увесистое тело к противоположной стене. Деревянное нутро, перекладина для вешалок, полка внизу, обшарпанная наружность…

– Ничего особенного, – тихо пробормотал Сбитнев, обращаясь непонятно к кому.

Он вернулся на койку и прилёг на правый бок, чтобы иметь возможность обозревать всю комнату сразу. Сбитнева не покидало ощущение, что если он повернется лицом к стене, то за его спиной начнётся неведомое движение. Конечно, Степан Павлович убеждал себя в абсурдности подобных опасений, ведь иногда даже смельчаку мерещится всякая всячина, стоит лишь остаться одному в незнакомом месте.

Вскоре пациента окутала сладкая полудрема. Сквозь полуприкрытые веки он томно обводил палату усталыми глазами, а комната все отступала куда-то вдаль. В какой-то момент Степану Павловичу вдруг показалось, что из углового шкафа выглядывает старик и грозит ему кривым, похожим на высушенного червяка пальцем. Пациент сиюминутно вскочил, протёр глаза, но ничего не обнаружив, снова отдался во власть покоя. Сон окончательно поглотил его, выдавливая из груди раскатистые всхрапывания…

– Обед! Обед! – истошно надрывалась буфетчица Валечка, гремя тележкой по коридору.

В жизни Валечка привыкла добиваться всего шаг за шагом, постепенно. Поэтому, развозя еду, она сперва раздавала самые маленькие на ее взгляд кусочки, потихоньку переходя к более крупным шмоткам. Это не могло не сказываться на внешнем виде больных. В итоге обитатели ближних к столовой палат выглядели дистрофично, середнячки сохраняли желудочный комфорт, а последние в очереди и вовсе страдали переизбытком массы. Иногда Валечка пыталась восстановить утраченный баланс, начиная с конца. Но ей так меньше нравилось, и вскоре она возвращалась к привычному порядку распределения питания.

Степану Павловичу в этом плане повезло. Ему, как жителю отдалённых регионов, досталась широкая тарелка свекольника и львиная доля мясного суфле.

– Приятного аппетита, дражайший, приятного аппетита! – сказал Пётр Моисеевич.

Он зашёл проведать постояльца, а заодно и одарить его надеждой. Брамс знал главное правило врачебной практики: чем чаще заходишь к больному, тем дольше пациент останется в больнице. Никто не откажется от повышенного внимания уважаемого специалиста просто так.

– Должен обрадовать вас: мы с моими коллегами решили начать лечение в скорейшем времени, а именно завтра. Да-да, уже завтра! – объявил врач.

– Завтра? А почему не сегодня? – спросил Сбитнев, позвякивая вилкой об тарелку. Наклоняясь к еде, он касался пуговицами поверхности стола, чем вызывал к жизни ещё один звук, неприятно лязгающий, как старая задвижка.

– О-хо-хо, куда вы так спешите, ума не приложу! Вам не следует торопиться: у вас очень редкое заболевание.

– Редкое? – удивился Степан Павлович. – Это какое же?

– О, мы пока затрудняемся сказать, – ответил Брамс, – но, несомненно, предстоит много работы. Завтра вы начнёте принимать специальные лекарства, подобранные нами по индивидуальной методе. Это поможет вам, да-да! Пренепременно! – и похлопав Сбитнева по плечу, доктор удалился…

В два часа ночи Степана Павловича разбудил чей-то смех. Луна бесстыже смотрела в окно, разложив на тумбочке серебристые лучи. В наэлектризованной ночным покоем атмосфере хлопнула дверца злополучного шкафа. Сбитнев соскочил с кровати.

– Кто здесь? – яростно воскликнул он, распахивая гардероб.

На полке, поддразнивая, лежала игральная карта, шестёрка крестовой масти. «Странно. Раньше я её не видел», – подумал Сбитнев. Он повертел карту в руке, потом бросил её на стол и отошёл обратно к койке.

Смех повторился, гораздо ближе и явственней, и дополнился глухим стуком за стеной, будто что-то тяжёлое упало с большой высоты.

«А, ну всё понятно. В соседней палате дурачатся», – решил скептически настроенный пациент. Приблизившись к столу, он ударил кулаком в стену над ним и рявкнул:

– Прекратите там! Пора бы уже угомониться! Приличные люди давно видят десятый сон!

Ему никто не ответил. Степан Павлович фыркнул, сдвинув брови.

– Дурачьё! – пробормотал он себе под нос, укладываясь обратно в постель. – Непременно пожалуюсь на них Петру Моисеевичу, если такое повториться…

III

Плотно позавтракав, Степан Павлович испросил у Брамса соизволения немного прогуляться. Что и говорить, несмотря на склонность к уединению, весь день томиться в душной комнатке Сбитневу не хотелось. Перед выходом он, также предварительно испросив соизволения у Брамса, заглянул в кабинет врача и телефонировал своей экономке, Аделаиде Демьяновне. Он велел ей немедля навестить его, потому что имел к ней срочное дело касательно яблок. Больше всего на свете Степан Павлович любил яблоки. Ну, после себя, разумеется.

На прогулке, коей массово баловались и прочие пациенты, ибо находили в ней единственную усладу, Сбитнев заметил странную вещь. Стоило ему пройти мимо кого-нибудь, позвякивая, как человек тут же провожал его сочувствующим взглядом и даже порой оборачивался вслед. Это было тем более удивительно, что знакомств Степан Павлович здесь пока ещё не завёл. Однако люди уделяли ему такое внимание, будто не просто знали его, а знали нечто о нём. «Может, распространились какие-нибудь слухи о моей редкой болезни?» – думал Сбитнев, чинно неся свой вес по дорожкам. Впрочем, от беспокойных размышлений его отвлекла дама в чудесной сиреневой накидке.

– Степан Павлович, кажется? – учтиво обратилась она к нему.

– Да, – кивнул Сбитнев, приподнимая шляпу.

– Ваша тётушка Зинаида узнала, что вы захворали, и отправила меня передать вам эту колоду карт в качестве скромного стимула к выздоровлению.

Дама извлекла из сумочки завязанную шёлковой лентой колоду и протянула её больному. Если Степан Павлович испытывал страсть к яблокам, то его троюродная тётка обожала бридж и преферанс, и, хотя сам он относился к игре весьма равнодушно, подарок принял с радостью.

– Поговаривают, вы попали в какую-то нехорошую палату, – загадочно промолвила дама.

– Отчего же нехорошую? – усмехнулся Сбитнев.

– Там вроде кто-то погиб или сошёл с ума… Болтают, знаете ли.

– Мало ли что болтают, – фыркнул пациент. – Я не придаю всяким слухам большого значения и не боюсь баек.

– А вы смельчак, – покачала головой дама, улыбаясь благодушно. – К сожалению, вынуждена оставить вас. Надеюсь, вы довольны презентом.

Она слегка поклонилась ему с безупречной вежливостью, а затем упорхнула прочь. Рассматривая подарок, Степан Павлович с изумлением обнаружил, что это – самая обычная колода из тридцати шести карт, которую деревенские используют для игры в дурака. Вряд ли его гордая манерами аристократки тётка могла прислать такую безделицу. Скорее, она подарила бы вистовую колоду. Однако, и эти беспокойные размышления мгновенно рассеялись, потому что появилась Аделаида Демьяновна, тучная алчная женщина, и принесла целую корзину белого налива. А яблоки превыше всего.

Сбитнев открыл дверь палаты и замер у входа, не решаясь войти. Довольный, с корзинкой наперевес, он выглядел крайне забавно, как влюблённая молодуха, пришедшая с базару. И уж конечно же, он не предполагал увидеть в палате посторонних.

За столом сидели двое подозрительных людей в серых плащах. Когда Степан Павлович, осмелившись, вступил на свою законную территорию, незваные гости даже не взглянули на него.

– Что ты мне здесь несёшь, жулик? – резко сказал один из незнакомцев. На его голове красовался чёрный цилиндр, тенью сгущая краски сурового лица. – У тебя не может быть крестовой шестёрки, ведь мы потеряли её вчера. Кстати, милейший, – добавил он, неожиданно поворачиваясь к Сбитневу, – Вы случайно не находили здесь нашу карту?

– Он украл её и прячет под подушкой, ваше превосходительство, – презрительно скалясь, рявкнул второй.

– Да как вы смеете? – вознегодовал Степан Павлович. – Немедленно убирайтесь из моей палаты, а не то я позову главврача!

– Слыхали? – раздался смешок.

– Не слыхали, а слышали, – грубо оборвал человек в цилиндре, отвешивая своему напарнику подзатыльник. – Зови, милейший, зови. Да смотри, как бы тебя не позвали, – и он плюнул в сторону Сбитнева.

Степана Павловича словно оттолкнуло назад; в глаза ударила мерзкая чернота, разъедая; он сделал шаг, два, зашатался, и, не удержавшись, рухнул на пол. Яблоки поскакали в разные стороны; клап-клап-клап… Мёртвым грузом упала, словно приклеилась к дощатой поверхности, подарочная колода. Хлоп – крякнула дверца шкафа, напоминая о далекой реальности за пределами обморока.

Уже через пять минут над тяжело дышащим на кровати Сбитневым склонился Пётр Моисеевич.

– Что с вами, Степан Павлович? Вам стало нехорошо? – с заботливой терпеливостью вопрошал врач.

– Доктор, я прошу переселить меня в другую палату! – задыхаясь, потребовал пациент.

– Но извольте, голубчик, мест больше нет! И потом, чем вам не нравится ваша комната? По-моему, она прекрасна, да-да!

– Мне здесь дурно, – пояснил больной, откидываясь на подушки.

– Тем более вас нельзя перевести. Ваша болезнь прогрессирует, несомненно! Впрочем, после усиленной терапии всё пройдет…

– Там за столом играли в карты двое людей, – обиженно сказал Степан Павлович. – Они глумились надо мной.

– Какие глупости, ха-ха, дражайший, ну вы и придумщик! – развеселился Брамс. – В гошпиталь не может проникнуть никто посторонний. Однако, возможно, из-за ваших болей у вас начались галлюцинации? – тревожно добавил он, сам немало задумавшись.

– Да нет же, боли не усилились. А ночью за стеной мне к тому же не давали спать! – пожаловался Сбитнев. – Постоянно смеялись и гремели!

– Ах, с этим я разберусь, можете не беспокоиться. Всё мигом наладится, да-да! – уверенно заговорил доктор. Теперь он понял, откуда ветер дует, и галлюцинации тут совершенно не причем.

Злой и раскрасневшийся от полученного выговора Виктор Младышев грозно спускался по лестнице.

– Миша, подойдите, – сурово приказал он старшему санитару.

Михаил Селенский внутренне зажмурился, предчувствуя беду.

– Вы там что такое учудили?! – гневно произнёс Виктор. – Мне старик из-за ваших шалостей такую головомойку устроил, что можно месяц в банях не бывать!

– Но Виктор Борисович, Вы же сами нас попросили, – замялся санитар. – Мы и пошумели немножко ночью в закрытом кабинете, да не более того…

– Пошумели – это ладно, а вот переодеваться и играть в карты в палате у больного – это уж слишком! Смотри у меня… – пригрозил Младышев.

Встряхнув волосами, словно пытаясь сбросить недавние упрёки Брамса, Виктор пошёл дальше.

Михаил Селенский проводил его недоумённым взглядом и пожал плечами. Ему было совершенно невдомёк, о какой такой игре в карты толкует помощник главврача.

IV

В этот же день, принимая выписанные Брамсом таблетки, Степан Павлович почти окончательно убедил себя в том, что незваные игроки ему попросту пригрезились. Если бы не одно «но». На столе, куда он положил найденную накануне шестерку крестей, появилась другая карта – бубновый король. Сбитнев уже погрешил на подарочную колоду, однако не обнаружил в ней недостач. Совершенно обескураженный, он, правда, решил вернуть не принадлежащие ему вещи при первой возможности, потому что не имел обыкновения присваивать чужое. И такая возможность ему вскоре представилась.

Примерно к полуночи Степан Павлович проснулся, осознавая, что он не один. Переживания дня заставили его спать лицом к стенке, в страхе натолкнуться ещё на что-нибудь странное. Луна всё также нагло запускала свои пальцы в комнату, рисуя на стене перед ним серебристые узоры. Внезапно холодную тишину прервал густой, не менее холодный голос. От неожиданности пациент вздрогнул под одеялом.

– Послушай, ты начинаешь испытывать моё терпение. Сначала шестерка крести, теперь мой любимый бубновый король. Я же велел тебе пересчитывать карты после каждой игры. Таким манером ты растеряешь всю колоду, олух! – послышался звук оплеухи.

– Смиренно прошу простить неразумного дурака, – ответил другой голос, злой, но при этом дребезжаще жалобный и не такой холодный, как первый. – Я ведь не мог, ваше превосходительство, подобно вам предугадать, что у нас вознамерятся красть карты.

В этот момент благородный дух Степана Павловича, который живёт в каждом мало-мальски уважающем себя существе, возопил.

– Извиняюсь, – громко сказал он, слезая с постели и сам дивясь своей смелости, – если вам так не терпится играть полной колодой, я могу предоставить вам мою.

Игрок в цилиндре воззрился на него с ледяной насмешливостью. Сбитнев собрал все остатки своего мужества и положил подарок тётки на стол.

– Очень любезно с вашей стороны, – кивнул ему незнакомец.

– Да, – льстиво откликнулся его напарник, – не хотите ли к нам присоединиться?

– Не позорь меня, – раздражённо промолвил игрок в цилиндре. – Не приставай с бесовством игры к божьему человеку.

– Позвольте, – возразил Сбитнев, – я, будучи страстным поклонником Фейербаха, придерживаюсь атеизма.

– А, ну тогда вам ничего не грозит, – усмехнулся тот. – Тогда всё гораздо проще. Но вы ведь наверняка не играете в дурака, а только во что-нибудь аристократически старомодное?

– Ну почему же, – с некой надменностью ответил Степан Павлович. – Если господам угодно тешить себя деревенской игрой, могу и присоединиться.

– Ура! Наконец-то сыграем в переводного, – оскалился второй игрок.

– Молчи и сдавай! – холодным тоном приказал ему господин.

– Сию минуту, ваше превосходительство, сию минуту, – и его напарник начал умело тасовать карты.

– Однако, пока мы не приступили, надо предупредить вас: у нас очень высокие ставки…

– Меня это не пугает, – гордо заявил Сбитнев.

В эту минуту он взял от ипостаси серванта непоколебимую твердость духа и нежелание двигаться с места, раз уж он тут оказался.

– Вы даже не хотите узнать, насколько высокие? Дураки расплачиваются потерей рассудка, на то они и дураки…

– Прошу не говорить со мной загадками.

Незнакомец рассмеялся. Когда игра стартовала, Степан Павлович понял, что они напару закидывают его. Кроме того, он не был уверен в честности второго игрока, поскольку тот отбился пиковым вальтом, который, по наблюдениям Сбитнева, уже вышел. Проиграв первый кон, больной получил дружественное напутствие от господина в цилиндре:

– О, не печальтесь. Не везёт в картах, повезёт в любви. Вы ещё можете с легкостью отыграться – игра вещь капризная…

– Конечно же, я отыграюсь, – проворчал Сбитнев, сдавая.

Сдавать ему пришлось много раз, и он неизменно проигрывал. Госпожа Удача, казалось, ополчилась против него. Неизвестно, как долго они перебрасывались картами, однако вскоре Степан Павлович внезапно почувствовал, что уже светает, а загадочных игроков за столом и след простыл. Он же продолжает вести остервенелую и бесполезную игру с самим собой…

Из оцепенения его вывела громко хлопнувшая дверца углового шкафа.

V

Конечно, на вопрос Брамса о том, как он провёл ночь, Степан Павлович ответил «превосходно». Он не мог поведать ему о карточной игре с людьми, в существование которых отказывался верить. Ему, убеждённому скептику, впервые приходилось вплотную сталкиваться с такими несостыковками реальности. Но от профессионального внимания Петра Моисеевича не ускользнули фанатично расширенные зрачки, болезненно-утомлённый вид и синяки под глазами, явно свидетельствовавшие о бессоннице и крайнем возбуждении.

– Я бы порекомендовал вам сегодня побольше отдыхать, – веско сказал врач. – Придерживайтесь постельного режима, на улицу не выходите.

Сбитнев последовал его совету. Он слишком утомился, чтобы противиться.

Навестив его в обед, Брамс всполошился не на шутку. По всей палате были разбросаны игральные карты. Сам виновник хаоса сидел на кровати, поджав под себя ноги. По лицу больного разлилась мертвенная бледность, словно жизнь вытекала из него по каплям.

– Голубчик, как самочувствие? – дружески поинтересовался Брамс. Он умело скрывал свое беспокойство.

– Я хочу домой, – ответил Степан Павлович.

Пациент ощущал предельное изнурение; ночное бдение полностью съело его силы. Его живот сжался в размерах, из барабана превратившись в бубен. Даже аккуратно собранные в корзину яблоки не радовали – Сбитнев к ним не притронулся.

– Осталось потерпеть совсем немного, – убедил его Пётр Моисеевич.

Про себя он решил уменьшить дозу лекарства. Несомненно, раздражающее кору головного мозга вещество должно было вызывать слабость по окончании галюциногенно-бодрящего эффекта, но не в таком же объёме. Эксперимент шёл несколько в неверном направлении – Брамс ожидал увидеть яростную борьбу против наваждений, угнетённую иллюзиями агрессию, возможно с депрессивным уклоном, а никак не вялость, обвешанную нюнями. Впрочем, результаты редко соответствуют нашим ожиданиям.

Под вечер Степан Павлович чувствовал себя гораздо хуже. Тревога заставляла его вертеться с боку на бок, не находя себе места, и делать массу ненужных телодвижений. Не выдержав суетливых ощущений, он сел в кровати. Незваные гости уже заняли свои места. Не глядя на них, Сбитнев подался вперёд.

– Гляньте-ка, ваше превосходительство! Карточный вор хочет отыграться!

– Не гляньте, а смотрите, – перебил игрок в цилиндре, отвесив напарнику очередной подзатыльник. – Сколько можно учить тебя хорошим манерам?! И не следует грубо отзываться о нашем новом друге. Как поживаете, милейший? – обратился он к Сбитневу почти с брамсовской интонацией.

– Я в порядке, – поспешил промямлить Степан Павлович. От его былой бойкости не осталось и следа. – Могу ли я рассчитывать отыграться сегодня?

– А почему бы и нет? – холодно усмехнулся его собеседник. – Вы пока проигрались только в пух. Осталось проиграться в прах… Право же, я шучу, – быстро добавил он, – не принимайте близко к сердцу. Если оно у вас ещё есть.

При этих словах у Сбитнева резко закололо в груди и перехватило дыхание.

– Сдавай, плут! – приказал господин.

– А прах нам тоже не помешает, правда, ваше превосходительство? – хихикнул его напарник.

– Заткни глотку! Не нужно болтать лишнего. Игра стартовала…

VI

Пётр Моисеевич Брамс, как и все врачи, обладал неплохим чутьем. Экстренная встреча с Виктором Младышевым помешала ему проведать Степана Павловича после ужина. Сожалеть о своём упущении, предчувствуя недоброе, Брамс начал уже дома, когда в окружении жены и троих взрослых детей поглощал парную телятину. Не то чтобы телятина была плоха, или жена подурнела с возрастом… Впрочем, Брамсу и вправду не нравилась землистость её лица в последнее время, но к делу это совершенно не относилось…

Пётр Моисеевич чувствовал в избранной им методе какой-то подвох, раз негативные эффекты проявились так быстро. Хотя в своей непогрешимости специалиста он не сомневался – эти лекарства не могли дать такого результата ни у одного, даже самого хилого из пациентов. Так может, всему виной особенности конституции Сбитнева? Глупость конечно – анализы, выполненные Младышевым, и обследования выявили лишь лёгкое расстройство пищеварения вследствие переедания. Умеренная больничная пища мигом подействовала на угнетённый кишечник; Степан Павлович уже не предъявлял жалоб на свой якобы больной живот. Только на смех за стеной и людей в палате. В общем и целом, пациент отличался удовлетворительной крепостью здоровья. Не будь главврач в этом так уверен, никакого эксперимента бы и не состоялось. Так с чего тогда у больного эта бледность, нервность, усталость? В ответ на немой вопрос профессионализм Брамса беспомощно разводил руками.