Обойтись без Бога. Лев Толстой с точки зрения российского права

© Солод В.Ю., 2021

Не судите по наружности, но судите судом праведным

Смертельные муки Иисуса Христа будут длиться до окончания мира – а потому всё это время спать нельзя.

Л.Н. Толстой

Предисловие

Случайно обнаруженная мной на книжном развале работа доктора права и профессора Вюрцбургского университета Йозефа Колера (J. Kohler) «Шекспир с точки зрения права. Шейлок и Гамлет» («Shakespeare vor dem forum der jurisprudenz», 1883), переизданная на русском языке в Санкт-Петербурге адвокатом Яковом Канторовичем в 1899 году, стала для меня настоящим открытием. Многогранная научная деятельность немецкого учёного, который был автором популярных работ по вопросам интеллектуального, уголовного, гражданского права и сравнительного правоведения, позволила ему предпринять в этом увлекательном труде успешную попытку анализа событий, описанных в гениальных произведениях Вильяма Шекспира: комедии «Венецианский купец» и трагедии «Гамлет», причём сделать это с точки зрения действовавшего в тот период времени законодательства.

На таком роскошном материале доктор Й. Колер напоминал своим читателям о таких вечных юридических проблемах, как:

– пределы судейского усмотрения при вынесении судебного решения, то есть праве суда отступить от закона в том случае, если в данном конкретном процессе основанное на нём решение будет считаться несправедливым;

– соотношение личного и имущественного элементов в ответственности за нарушение обязательства – в комедии «Венецианский купец», а в трагедии «Гамлет»:

– проблема кровной мести, рассматриваемой автором трагедии в качестве правового обычая;

– право господства потерпевшего над личностью причинителя вреда, которое с течением времени благополучно трансформируется в идею судебного привлечения к публично-правовой ответственности, то есть в идею системы судопроизводства, отправляемого публичной властью.

Здесь я позволю себе не согласиться с уважаемым немецким профессором, так как, по моему мнению, основная сюжетная интрига шекспировской трагедии заключается не столько в желании принца Гамлета отомстить убийцам своего отца, сколько в его попытке вернуть утраченную возможность реализовать собственное право на датский престол.

Это ведь не про собственное эго, а про трон: быть или не быть принцу королём? Как известно, порядок престолонаследия в Датском королевстве регулировался положениями свода обычного права салических франков – «Салической правды», в соответствии с которой выбор короля осуществлялся на основе существовавшей системы абсолютного первородства. В соответствии с этим законом Гамлет был единственным законным наследником престола, а то, что происходило дальше, было ни чем иным, как узурпацией королевской власти самозванцем.

По мнению исследователей трудов Й. Колера, их основной идеей является демонстрация динамики отношения общества к праву вообще, которое как обычно не успевает за его деформациями. Признаться, трудно назвать свод законов или какой-либо отдельный закон, который опережал бы общество, для которого он предназначался, как в нравственном, так и в духовном отношении.

В этом смысле многие произведения великих русских литераторов А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, Н.В. Гоголя, Н.С. Лескова, Ф.М. Достоевского, А.М. Горького и др. нередко представляют из себя художественные примеры правоприменения и судопроизводства в России во всём их брутальном противоречии.

Так, Лев Николаевич Толстой подарил юристам не просто подробные литературные описания различных судебных процессов, но и прежде всего – возможность в очередной раз определить своё собственное отношение не только к общественным, но и к личным приоритетам его непосредственных участников. Несмотря на известную рефлексию великого писателя на людей, принадлежащих к официальной юстиции – судей, прокуроров, жандармов и тюремщиков, – а также на личное неприязненное отношение Льва Николаевича к представителям адвокатского сообщества, сегодняшним практикующим юристам совсем не грех ещё раз перечитать романы «Воскресение» или «Анна Каренина», перелистать драму «Живой труп», взглянуть современным взглядом на героев повести «Дьявол» или публицистической статьи «Воспоминания о суде над солдатом». Скажете, время изменилось? Да… но страсти человеческие остались такими же низменными, благородство – по-прежнему благородством, подлость – подлостью, а судебная коррупция – коррупцией… Многие увидят в романе «Воскресение» приговор «бездушной карательной судебно-уголовной государственной машине», ломающей человека как сухую ветку, а в потрясающей повести «Смерть Ивана Ильича» – трагедию маленького человека, даром что судейского чиновника, и, конечно же, никого не оставит равнодушным гениальная повесть «Отец Сергий» – о сущности греха и его искуплении.

Помимо категорического отказа Толстого от смертной казни как уголовного наказания, что при сегодняшнем уровне правосудия и следствия по-прежнему как было, так и остаётся объективной необходимостью, основное внимание в его произведениях всё-таки обращено на нравственный аспект как самого уголовного проступка или преступления, так и последующего поведения обвиняемого. Хотя предлагаемая им позиция о душевных мучениях преступника как самом страшном его наказании за содеянное рассматривается современным российским обществом исключительно как либеральная ересь.

Конечно, трудно не согласиться с тем, что уровень дикости отдельных отщепенцев просто не мог быть предугадан Л. Толстым в его вполне себе вегетарианское время, но проживи Лев Николаевич ещё всего-то лет 15 – и он увидел бы не только собственную усадьбу в Ясной Поляне пылающей, расстрелянного или насмерть замученного местного священника и пролетарские суды-«пятиминутки» – его взору предстала бы картина мира, которую он просто не мог себе представить: с абсолютно вульгарным отношением не только к закону и самому понятию справедливости, но и к человеческой жизни в принципе. Герои-народовольцы, ставшие левыми/правыми эсерами, анархистами и иже с ними, за кого он так заступался перед царскими чиновниками, сами став властью – правда, на сравнительно короткий период, – сделали насилие и классовую месть основной целью своего существования, а революционную целесообразность – ключевым принципом отправления правосудия. В определённом смысле идейные основы этого нового правопорядка, основанного на некой конструкции, где вместо закона собственное, глубоко индивидуальное понимание добра и зла, были заложены именно учением Л.Н. Толстого.

Идеальные представления артиллерийского офицера и героя Крымской кампании графа Толстого об офицере-гражданине лишь однажды неожиданно промелькнут в общественной дискуссии в начале 90-х годов прошлого века и снова будут забыты на десятилетия вперёд.

Нравственные страдания высокопоставленного чиновника А.А. Каренина, мучительно переживающего собственный позор от измены жены и собственного же выбора между продолжением блестящей карьеры ценой морального уничтожения Анны либо принятием на себя чужого греха без каких-либо перспектив не то что на благородство всех вовлечённых в эту драму, но и на простую человеческую благодарность, вызывают совершенно искреннее недоумение у нынешнего поколения людей, так или иначе связанных с юриспруденцией.

Пожалеть проститутку, прикончившую своего клиента по неосторожности, никому из них и в голову не придёт. Впрочем, как и оправдать убийство бывшей любовницы – дворовой девки – по причинам временного помешательства его совершившего.

Слова, написанные Толстым больше века назад в «Письме студенту о праве» о том, что «живёт владелец тысяч десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих огрубляемых людей, безграмотный, одурённый ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идёт ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил “право” владетеля 1000 десятин леса, знатоки “права“ судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках», и сегодня звучат пугающе современно.

Конечно, попытка переосмыслить написанное Толстым после того, как это сделали в своих научных трудах выдающиеся исследователи его творчества Н.К. Гудзий, Е.С. Серебровская, В.А. Жданов, П.Н. Берков, Л.Д. Опульская, Н.А. Милонов, Е.Г. Бушканцев, В.В. Шкловский, а также в воспоминаниях тех, кто жил и работал вместе с Львом Николаевичем: Т.Л. Толстой-Сухотиной, Н.Н. Гусевым, В.Ф. Лазурским, А.Б. Гольденвейзером, В.Ф. Булгаковым, Д.П. Маковицким выглядит несколько неуклюже, но будем считать, что эта робкая попытка взглянуть на литературное наследие великого философа с точки зрения права, которая предпринята исключительно с научно-популярными целями.

С точки зрения основных тем, которым посвящена эта книга, отдельного внимания заслуживает работа «Суд и законность в художественной литературе», написанная в 1959 году И.Т. Голяковым, который с 1938 по 1948 год занимал должность председателя Верховного Суда СССР, и именно его подпись стояла на смертных приговорах, постановленных Военной коллегией Верховного Суда СССР в отношении И.Э. Бабеля, И.И. Катаева, Б.А. Пильняка, Б. Ясенского, М. Кольцова и ещё тысяч других «врагов народа», и тем не менее…

По мнению автора, показательные процессы над революционерами-террористами с участием лучших адвокатов Российской империи в конце XIX – начале ХХ в.в., наряду с бессилием государственного аппарата не то что поддерживать порядок, но хотя бы обеспечить элементарную безопасность чиновников, и абсолютной анархией в СМИ были первыми признаками того, как Великая империя в лице своих основных институтов начала смачно обгладывать сама себя. И первой жертвой этого каннибальского банкета пало российское правосудие… Но право – кредитор жестокий: полученные когда-то авансы всегда приходится возвращать с процентами – либо в виде куска собственной плоти из любой части тела по выбору кредитора, либо, например, в качестве Нюрнбергских законов ценой в 6 000 000 человеческих жизней.

При работе над этой книгой были использованы труды Н.А. Буцковского, К.Д. Кавелина, А.Ф. Кони, А.Д. Любавского, В.А. Маклакова, Д.И. Мейера, К.П. Победоносцева, Н.Ф. Плевако, Н.С. Таганцева, Г.Ф. Шершеневича и др.

В качестве названий глав книги использованы названия публицистических произведений Льва Николаевича Толстого.

На фотографии и изображения, использованные в качестве иллюстраций, в соответствии с п.1. ст. 1281 Гражданского Кодекса Российской Федерации, срок действия исключительного права истёк, данные произведения перешли в общественное достояние.

Отдельные изображения публикуются на основании неисключительной лицензии, предоставленной РИА «Новости» (№ ДРБ – 04873 от 19.11. 2020).

На обложке книги воспроизведена репродукция картины Павла Николаевича Филонова «Перерождение интеллигента (Перерождение человека)» 1914-1915. Холст, масло. 116,5 × 154. Собрание Государственного Русского музея.

Автор благодарит работников Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) за помощь в работе над этой книгой.

Глава 1. Неужели это так надо?

Так что всё, что вы делаете теперь, с вашими обысками, шпионствами, изгнаниями, тюрьмами, каторгами, виселицами – всё это не только не приводит народ в то состояние, в которое вы хотите привести его, а, напротив, увеличивает раздражение и уничтожает всякую возможность успокоения.

Осенью 1844 года Лев Николаевич Толстой был определён в студенты Императорского Казанского университета[1] – лучшего в Российской империи.

По именному Указу Александра I это учебное заведение имело довольно мудрёную структуру: так, одним из четырёх учебных подразделений, входивших в его состав, было нравственно-политическое отделение из семи кафедр, три из которых были непосредственно связаны с преподаванием естественного, политического, народного права, а также «знатнейших как древних, так и нынешних народов», а остальные занимались правом гражданским и уголовным вместе с вопросами российского судопроизводства.

Л.Н. Толстой. 1 сентября 1862 года (авт. Тулинов)

© РИА «Новости»

Сюда же из Московского университета переводится старший брат Льва Николаевича – Николай Николаевич. Будущий академик Императорской академии наук Л. Толстой сначала предполагал посвятить себя изучению арабо-турецкой словесности (турецкий, татарский, арабский языки), и лучшего места для этого было просто не найти. Как раз в этом же 1841 году в Санкт-Петербурге на французском языке вышла книга одного из лекторов университета Э.П. Турнелли (Kazan et ses habitants. Esquises historiques, pittoresques et descriptives. 1841), в которой он писал о том, что с точки зрения изучения восточных языков Казань является лучшим и уникальным городом, где есть не только высочайший уровень их преподавания, но и уникальные возможности для языковой практики, так как, в отличие от Европы, именно сюда стекаются персы, монголы, турки, армяне, татары и пр.[2]

Толстые видели Льва как исключительно способного к иностранным языкам, продолжателем дипломатической карьеры своего великого пращура – первого графа, дипломата и разведчика Петра Андреевича Толстого, – но зачисляют молодого человека в студенты престижного вуза только с третьей попытки, и то исключительно благодаря усилиям семьи, как «своекоштного», то есть оплачивающего обучение из собственного кармана. На бюджет Лев Николаевич не прошёл…

Турецкий и татарский языки ему начинает преподавать профессор А.К. Казем-Бек – блестящий лингвист, первый декан факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета и основоположник знаменитой Казанской школы востоковедения. Иностранные языки в то время учили в основном через, скажем так, усидчивость; также познавали священные тексты в большинстве медресе или в еврейских хедерах, где главным было сначала запоминать, а понимание сути прочитанного должно было прийти с опытом. Для Толстого такой механистический подход был удручающе скучен, тем более когда в соседней аудитории проводил очередной диспут со своими студентами профессор Фогель и атмосфера там, по рассказам очевидцев происходящего, по своему накалу походила на судебное заседание по резонансному делу. Разрешения о переводе с философского на юридический факультет пришлось просить у ректора университета Николая Ивановича Лобачевского – гениального русского математика. 25 августа 1845 года Лев Николаевич обратился к нему с такой просьбой: «По желанию моему и совету родственников имею намерение переменить Факультет Восточной Словесности на Юридический», обосновав её тем, что приложение юридической науки «к нашей частной жизни делается легче и естественнее любой другой» (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 59). В фондах Музея истории Казанского государственного университета сохранилось прошение Л. Толстого от 14 марта 1846 года о приёме «за слушание лекций десяти рублей серебром» (Мартышкин В.Н. Юрист граф Л.Н. Толстой. Юридическая наука. 2015. № 3).

Попечитель учебного округа[3] М.Н. Мусин-Пушкин, являвшийся фактическим хозяином университета, со свойственной руководителям его уровня прямотой называл юридический факультет местом, где «что ни юрист, то дурак». Нам такие места тоже известны…

Теперь среди наставников будущего правоведа были настоящие звёзды российского уголовного права и цивилистики, в том числе профессор Дмитрий Иванович Мейер – автор ставшего академическим учебника «Русское гражданское право».

«Во всём Казанском университете был только один симпатичный Толстому профессор – это был профессор гражданского права Мейер, имевший сильное влияние на Льва Николаевича. Мейер предложил Толстому столь интересную тему для сочинения, что Толстой весь ушёл в эту работу, перестал заниматься остальными факультетскими предметами и не готовился к экзаменам. Сравнение Екатерининского «Наказа» с «Духом законов» Монтескье – такова была тема, которой в течение года Толстой посвящал все своё время», – вспоминал немецкий славист и хороший знакомый Толстого Рафаэль Левенфельд (Эйхенбаум Б. Из студенческих лет Л.Н. Толстого // Эйхенбаум Б.О прозе. Л.: Худож. лит. Ленингр. отд., 1969).

Профессор Д.И. Мейер

В Казанском университете Дмитрий Мейер появляется не по доброй воле. После двухлетней стажировки в Германии талантливый студент Петербургского Главного педагогического института позволил себе публичную критику Указа императора Николая I от 2 апреля 1842 года «Об обязанных крестьянах», принятого для исправления «вредного начала» Указа «О вольных хлебопашцах», за что и был направлен преподавать на периферию.

26-летний профессор, несмотря на свой возраст, обладает огромным влиянием и авторитетом среди студентов – его ровесников; вдобавок ко всему он поддерживает тесные связи с кругом В. Белинского и с «неутомимым борцом с режимом» Николаем Чернышевским. После выхода в свет посмертного издания лекций «Очерк вексельного права», записанных студентами Мейера, Чернышевский написал о Дмитрии Ивановиче как о редком явлении «не только по своей непреклонной честности и великим талантам, но и потому, что одинаково ревностно исполнял свою обязанность в самых неважных положениях, между тем как, собственно, был создан только для верховного управления целой нации».

Позднее, редактируя свою биографию, над которой работал П. Бирюков, Толстой внесёт в неё собственную правку: «…меня эта работа увлекла; я уехал в деревню, стал читать Монтескье, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому что хотел заниматься».

Надо сказать, что полученное Львом Николаевичем исследование действительно было довольно непростым. «Наказ» Екатерины II от 1766 года представлял из себя изложение основных принципов политики государства и его правовой системы для кодификационной комиссии, специально созданной императрицей в целях проведения политической и правовой реформы в стране. Его содержательную основу составляли идеи, которые были заимствованы, чего никто особо не скрывал, из популярных трактатов Шарля Монтескье «Esprit des lois», Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», трудов Дени Дидро и Жана Д’Аламбера.

Революционность подхода Ш. Монтескье заключалась в том, что, по его мнению, признание роли государства и его властных институтов совершенно не означало наличия конфликта между законами государственными и законами нравственными, которые должны быть «согласны», при этом учёный-философ последовательно выступал как противник рабства и крепостничества в любых его формах.

«Наказ», состоявший из 506 статей, должен был служить в качестве руководства к действию для депутатов Уложенной комиссии, которая была призвана изменить действующее законодательство в виде Свода законов, который должен был прийти на смену устаревшему к тому времени Соборному Уложению 1649 года. Сам документ отличался возвышенностью формулировок, смелостью мыслей и, по существу, единственной задекларированной целью: ничего не менять в государстве российском, оставив дворянскому сословию его привычные привилегии.

Вот, например, один из его постулатов: общество разделено «естественным образом» на тех, кто правит (император и дворяне), и тех, кем правят (все остальные), или «государь обязан заботиться о своих подданных – повышать их образованность, способствовать развитию медицины, искусств и науки». И с ведь таким подходом не поспоришь – вечные истины: бери и вставляй в новую редакцию Конституции РФ.

«Я и сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать её, думая, что найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей», – писал об этом периоде своей жизни Толстой.

Дмитрий Иванович Мейер после опубликования своей программной брошюры «О значении практики в системе современного юридического образования» для большей наглядности организует в университете «юридическую клинику», в которой проводит бесплатные правовые консультации для всех желающих в присутствии своих студентов.

Так студент Толстой придёт к естественным для себя выводам о том, что законы государственные должны соответствовать общепринятым законам нравственным, а наказание виновного – содеянному им проступку или преступлению.

В заключение своего исследования молодой граф напишет: «Наказ принёс больше славы Екатерине, чем пользы России» (Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М.: Изд. АН СССР, 1954).

Наказание за подобную вольность не заставило себя долго ждать – за нарушение университетских правил и непосещение лекций по истории Толстой был посажен в карцер.

Немалую роль в формировании мировоззренческой позиции Льва Николаевича сыграл и другой университетский профессор – статский советник Густав Львович Фогель, доктор философии и доктор права, выдающийся теоретик уголовного процесса и тоже убеждённый противник смертной казни как уголовного наказания. По его рекомендации студент увлечённо изучает рукописный курс лекций по энциклопедии права профессора Казанского и Харьковского университетов А.Г. Станиславского и «Энциклопедию законоведения» ректора Киевского Императорского университета св. Владимира профессора К.А. Неволина, наследие графа М.М. Сперанского, зачитывается его книгой «Правила высшего красноречия», к которой будет обращаться в течение всей своей жизни.

Вольную атмосферу в Казанском университете в определённом смысле характеризует и совершенно выдающийся факт направления в него из Киевского университета группы студентов-поляков А. Россоловского, А. Станиславского, Г. Вольтковича, И. Бржовского, Э. Цилли, И. Варавского, Д. Ячевского и С. Стройновского. Молодые люди высланы под особый надзор полиции как сочувствующие осужденным по делу Шимона Конарского – одного из активистов восстания 1830 года и эмиссара эмигрантского движения «Mloda Polska», расстрелянного по приговору военного суда в Вильно в 1839 году, и их появление в студенческих аудиториях производит настоящий фурор.

Однако уже на втором году обучения, 12 апреля 1847 года, Лев Толстой подал новое прошение на имя ректора об исключении из студентов, которое было вскоре удовлетворено.

В выданном графу свидетельстве (этот важный документ заменял паспорт) было указано: «Объявитель сего, граф Лев Николаевич Толстой… из разряда арабско-турецкой словесности перемещён на юридический факультет, в коем обучался с успехами… Поведения он, Толстой, во время бытности в Университете был отличного. Граф Толстой, как не окончивший полного курса университетских наук, не может пользоваться правами, присвоенными действительным студентам… при поступлении на гражданскую службу сравнивается в преимуществах по чинопроизводству с лицами, получившими образование в средних учебных заведениях, и принадлежит ко второму разряду гражданских чиновников. В удостоверении чего и дано ему, графу Льву Николаевичу Толстому, сие свидетельство из правления Казанского университета на простой бумаге» (Бирюков П.И. Биография Л.Н. Толстого).

Уже в конце апреля 1849 года Толстой уверенно держит экзамен на звание кандидата права в Санкт-Петербургском императорском университете (два испытания по уголовному праву и уголовному судопроизводству пройдены им вполне успешно, а третий экзамен он решит не сдавать), после чего вновь возвратится в Ясную Поляну. О причинах отъезда Толстой укажет в своём официальном прошении: «по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам». Несмотря на незавершённость университетского образования, Лев Николаевич, по мнению его современников, действительно разбирается в вопросах юриспруденции на достаточно высоком профессиональном уровне, тем более что он продолжает активно изучать гражданское и уголовное право, как иностранное, так и российское. Теперь в центре его исследований и размышлений были проблемы соразмерности совершённых уголовных преступлений и наказаний за них, применения в России смертной казни, вопросы «судоговорения», судебной медицины, криминологии и девиантологии, наследственного и земельного права, организации пенитенциарной системы.