Дивный новый мир. Фантастика, утопия и антиутопия писателей русской эмиграции первой половины XX века
- -
- 100%
- +
Однажды его преподобие Меррик, направляясь со своим еженедельным визитом к Дицци, подслушал следующий разговор у гаража:
– Встречали ли вы когда-нибудь таких дураков? Этот иностранный принц Монморанси входит в кабинет и громко докладывает, как будто перед ним сидит английский король:
– Сэр, мистер Стивен Росс просит аудиенции, – и ждет, что он ответит. Конечно, тот молчит.
Тогда этот жулик Монморанси делает вид, будто он что-то услыхал, поворачивается и говорит директору:
– Мистер Росс, шефу угодно вас принять.
– Да, доложу вам, можно лопнуть со смеху, глядя на все их фокусы.
Это говорил шофер Руфус Джонсон, бездельник и игрок, но великолепный шофер, которого приняли на службу, потому что он действительно с необыкновенным искусством управлял машиной.
Как все игроки, Руфус был суеверен и аккуратно посещал церковь, так как думал, что это приносит ему счастье в игре. Его преподобие Меррик опустил свою широкую руку на плечо Руфуса и сказал с упреком:
– Руфус, клевета – большой грех. Ирония – это оскорбление святого духа, живущего в каждом из нас.
– Но, ваше преподобие, он ведь не человек, а…
– Он ничем не отличается от нас, – прервал его строгим голосом Меррик.
– Твое заблуждение происходит оттого, что твоя душа не озарена истинным духом христианской веры и ты взираешь на вещи не духовным оком, а своими жалкими плотскими глазами. Святой дух явился в виде голубя к нам на землю, и наш спаситель изображается в виде ягненка. Разве эти примеры тебе недостаточно ясно доказывают, что мы обязаны почитать всякую земную тварь, а не величаться перед нею.
Но Руфус не поддался.
– Ваше преподобие, почему же вы в прошлое воскресенье отняли у меня моего белого маленького слона, который принес бы мне счастье в игре, и назвали его идолом?
Но тут его преподобие рассердился.
– Если ты сейчас же не замолчишь, то я скажу герцогу (его преподобие больше всего любил титулы), чтобы тебя в 24 часа рассчитали.
Руфус замолчал.
И очень скоро искусственное уважение, оказываемое Дицци, перешло во вполне искреннее преклонение перед ним. Здесь действовали разные причины – вначале страх потерять место, затем взаимная конкуренция, потом привычка, еще позднее – подчинение общей традиции, и, наконец, все, решительно все без исключения высокопоставленные чиновники, финансовые короли, банкиры, газетные короли, пасторы, священники, офицеры, одним словом, «весь цвет общества» – пришли к заключению, что:
Дицци вполне на своем месте;
Дицци великолепно выполняет свои обязанности;
Дицци вполне заслужил свое богатство, свои экономические и социальные привилегии.
Вразрез с эти общим мнением шло только мнение мало влиятельных и малочисленных радикалов. Но влияние их агитации не распространялось за пределы фабрик.
IX. Дицци задает тон в общественном мнении
На заседания главного управления Дицци являлся с точностью, достойной его предшественника.
Опытный дрессировщик очень скоро научил Дицци сидеть в кресле «по-европейски».
Главные директора также скоро привыкли к своему шефу.
Более того, они ежедневно обнаруживали в характере Дицци все новые преимущества по сравнению с покойным Томасом Гирном.
Директора установили, как непреложный факт, что сравнение это говорит в пользу Дицци в следующих отношениях:
Большая уравновешенность характера;
Более внимательное отношение к чужому мнению;
Уступчивость.
В то же время они пришли к заключению, что Дицци в смысле:
хладнокровия,
выдержки –
никоим образом не уступает Томасу Гирну.
Дицци был молчалив, но его молчаливость была равноценна золоту. Редко вмешивался он в споры своих директоров, но партия победителей всегда находила тысячу признаков, на основании которых оказывалось, что Дицци на стороне большинства.
Как известно, большинство всегда право.
И очень скоро за Дицци установилась репутация никогда не ошибающегося финансиста.
Еженедельно газеты печатали подробнейшие сообщения о новых предприятиях и спекуляциях Дицци, имевших всегда успех и приносивших большие барыши.
На бирже Дицци играл так удачно, что всегда выходил победителем.
В одно прекрасное утро мистер Уигль явился к мистеру Стивену Россу с предложением, которое в первый момент так огорошило мистера Росса, что он от удивления разинул рот.
Мистер Уингль проектировал заняться изданием еженедельника, в каждом номере которого опубликовывались бы в виде передовиц политические и финансово-экономические взгляды Дицци.
– Мистер Росс, – объяснил свой план мистер Уингль, – мнение нашего шефа в этих важных вопросах имеет слишком большое значение, чтобы умалчивать о нем. К тому же положение, занимаемое нашим шефом среди финансовых королей нашей страны, такое выдающееся, что каждый гражданин естественно должен интересоваться мнением нашего шефа о современном политическом положении.
Мистер Росс повернулся на своем стуле и непонимающими глазами уставился на Уингля.
– Как же вы хотите устроить это? – произнес он наконец, с трудом овладевая собою.
Беззвучными эластичными шагами Уингль приблизился к главному директору и что-то шепнул ему на ухо.
– All right, – сказал мистер Стивен Росс, – начинайте.
С этих пор американская пресса обогатилась новым периодическим изданием. Оно называлось «Radiopolis’s Independent», что приблизительно обозначает «Независимый из Радиопо лиса».
Этот «независимый» был Дицци.
Его статьи помещались на первых страницах, они трактовали о всевозможных вещах, и в них выявлялась удивительная начитанность и ориентация решительно во всех политических и финансовых вопросах.
Судя по этим статьям, мировоззрение Дицци было либерально-консервативным и основывалось на убеждении и уверенности в том, что все на свете хорошо, что способствует делу – «business’у», а все, что ему вредит, не нужно и аморально.
Принцип частного предприятия и священного права собственности являлся, конечно, краеугольным камнем этого миросозерцания.
А лейтмотивом служил здоровый патриотический оптимизм.
Все находятся на своем месте, если не во всем мире, то, по крайней мере, в «этой излюбленной богом стране» (god’s own country).
Только иногда в статьях Дицци проскальзывали сердитые нотки, или же требования политического характера.
Последнее совпадало большею частью с теми днями, когда мистер Уингль, весьма несчастный в супружеской жизни, получал от своей лучшей половины хорошую взбучку.
Ежегодно второго января, после подсчета годичного баланса, публиковались пожертвования, назначенные Дицци в пользу приютов, училищ и церквей.
Это нововведение было обязано своим существованием Дицци; при жизни Томаса Гирна ничего подобного не практиковалось.
Немудрено поэтому, что третьего января газеты ежегодно посвящали длинные статьи величайшему благотворителю всего мира.
В этих статьях Дицци сравнивался с милосердным самаритянином, с кроткой евангельской Марией и с такими благотворителями прошлого, как Рокфеллер или Карнеджи.
Популярность Дицци затмила популярность президента американского промышленного союза, самых любимых артистов и даже мирового чемпиона бокса.
X. Как пучок сена соблазнил Дицци и что из этого произошло
Раз в году Дицци посещал главную фабрику своей фирмы «Акционерное Общество Гирн».
Это напоминало военный парад под предводительством генерала-фельдмаршала.
Как полагается в таких случаях, Дицци сопровождала целая свита, состоявшая из главных директоров и руководителей отдельных отраслей производства.
Эти выходы Дицци в скором времени сделались во всей стране такими же популярными, как выборы президента или же открытие бального сезона.
Свой обход шеф начинал обыкновенно с машинного отделения и заканчивал его второстепенными отделениями – как гараж, оранжереи и т. д. Администрация и весь персонал старались, конечно, изо всех сил обставить это событие как можно более торжественно.
Отношение же рабочих на фабрике Гирна было, надо сознаться, несколько иное. Так как революционная пропаганда достаточно их деморализовала, то они встречали шефа в высшей степени холодно, почти враждебно, и считали такой парад оскорблением своего человеческого достоинства.
С целью предотвратить возможные демонстрации приходилось нанимать клакеров и содержать целые отряды сыщиков и полисменов.
Три года спустя после занятия Дицци высокого поста шефа, во время парада случилось, на первый взгляд, незначительное событие, чреватое, однако, большими последствиями.
Осмотр близился к концу.
Дицци качал головой и старался освободиться от цилиндра, прикрепленного резинкой к его голове; он мигал глазами, уставшими от палящих лучей солнца и назойливых мух.
Все существо Дицци выражало полнейшее безразличие.
Главные директора делали все возможное, чтобы закончить как можно скорее официальный обход фабрики.
Дицци уже находился у выходных дверей оранжереи, как вдруг кто-то громко и добродушно рассмеялся.
Это был молодой садовник, неделю тому назад поступивший на службу. Этот деревенский мальчишка никак не мог себе представить осла во фраке и цилиндре.
Он смеялся от всей души при виде Дицци.
Общее возмущение было ответом.
Спокойнее всего реагировал на это оскорбление сам Дицци; остановившись возле цветочной клумбы, он добродушно поглядывал на молодого садовника.
Не обращая никакого внимания на возмущение директоров, парень подошел к шефу, похлопал его покровительственно по спине и протянул ему охапку свежескошенного сена.
Чтобы представить себе жадность, с которой Дицци набросился на свежее сено, необходимо принять во внимание, что он в течение трех лет не ел ничего другого, кроме артишоков, спаржи, цветной капусты и французского салата.
Дицци блаженно жевал это дивное ароматное сено, почти рискуя вывихнуть челюсти в приливе гастрономического восторга.
Требования этикета, заставлявшие Дицци до сих пор удерживать в покое свой хвост, были забыты, и, к величайшему конфузу всех окружающих, задняя часть белых панталон шефа вдруг быстро заходила взад и вперед, как будто под ними происходила жестокая борьба.
Насытившись, Дицци с благодарностью посмотрел на садовника и, не зная, как лучше выразить свое восхищение, нежно провел своим длинным языком по лицу мальчика.
Поцелуй шефа спас деревенского парня от немедленного увольнения.
Более того: придерживаясь правила, что «победителя не судят», правление назначило мистера Фицпатрика (это было имя садовника) директором одного провинциального предприятия Акционерного О-ва Гирн, с ежегодным содержанием в 24 тысячи долларов.
Последовав в этом случае совету мистера Стивена Росса, директора одним ударом убили двух зайцев:
Они доказали всему свету, как много значит для них личная рекомендация шефа.
Они освободились от опасного конкурента, успевшего приобрести особенное благоволение шефа.
Для мистера Фицпатрика это было, так сказать, почетной ссылкой.
После заседания, где была принята эта резолюция, Стивен Росс вернулся домой, насыщенный электричеством, словно грозовая туча, и немедленно созвал семейный совет.
В его голосе звучало отчаянье человека, близкого к самоубийству.
Поэтому супруга главного директора, миссис Эвелина Росс, велела своим дочерям Мариори и Марион (других детей у них не было) сейчас же явиться в салон.
Мариори из-за этого должна была отказаться от театра, а Марион – от лекции одного писателя-радикала.
Мариори, прелестная Мариори, как писалось в газетах, интересовалась, как и следует порядочной молодой девушке из хорошей семьи, только театрами, спортом и балами. Ее заграничные поездки не простирались дальше Лондона.
Марион, далеко не такая прелестная, как ее старшая сестра, посещала экономический факультет университета и ежегодно совершала далекие путешествия, во время которых она заполняла пробелы в своих знаниях в области социологии.
Одну из таких поездок она посвятила Союзу Советских Республик средней и восточной Европы.
Эта поездка продолжалась более 5 месяцев и превратила Марион в убежденную коммунистку, что доставило немало горя ее родителям.
Когда собралось все семейство, мистер Росс рассказал им с начала до конца случай с Фицпатриком.
Потом, утомленный, он опустился в кресло, как будто силы оставили его.
На лицах миссис Эвелины Росс, Мариори и Марион отразилось величайшее удивление.
– Да разве вы не понимаете, – мистер Росс начал почти кричать, – что этот случай является сигналом для меня, вашего отца, а также и для вас, черт возьми!
– Сегодня какой-нибудь Фицпатрик, благодаря пучку сена, попадает в особую милость к этому ослу (мистер Росс забыл всякую осторожность), завтра появится другой дурак, и этому конца не будет!..
Я ведь уже не молод. Каждый молодой интриган может меня перехитрить, если он этого захочет.
До сих пор мы беззаботно сидели на своих местах.
Теперь же начинается конкуренция.
Вы понимаете, что это значит: конкуренция!
Я себя не чувствую больше спокойным на своем посту.
Но если я потеряю свое место, то мы нищие. Понимаете ли, нищие!
– Я буду работать, – сказала Марион.
– Подумаешь, как много толку из этого выйдет! – возразила Мариори.
– Но я не понимаю, – сказала супруга, – разве ты не получишь пенсии?
– Нет. В завещании не было упомянуто о пенсиях. Да, нужно сказать, что вы все до сих пор себе ни в чем не отказывали. Подумать только, на какие пустяки у нас тратились деньги?
– Но, папа, – сказала Мариори.
– Помолчи-ка! Скоро наступит конец вашему райскому житью, и вам придется распродавать свои меха и тряпки.
Этой печальной перспективы было достаточно, чтобы вызвать истерический плач мистрис Росс и Мариори.
– Но, папа, я буду работать, – повторила Марион.
– Глупости. Сколько ты можешь заработать?
– Что будет, что с нами будет! – закричали в один голос мать и Мариори.
– Я знаю, что нам надо делать. Садитесь и слушайте.
И мистер Росс сообщил свой план, состоявший в том, чтобы Мариори вышла замуж за Дицци.
После этого мистер Росс выслушал громовую тираду от Марион, назвавшей его безжалостным зверем, после чего он выпроводил ее на лекцию писателя-радикала. Потом он стал приводить в чувство свою супругу, лежавшую в глубоком обмороке, и принес Мариори ее сумочку с пудрой и губной помадой, чтобы дать ей возможность скорее прийти в себя.
Первый взрыв бури улегся.
Тогда мистер Росс сказал как можно мягче:
– Дорогая Эвелина, я никак не пойму, что вас привело в такой ужас. Если здраво рассудить, то трудно подыскать лучшего жениха, чем наш шеф. Что касается его наружности, то она, конечно, не очень привлекательна, особенно для такой легкомысленной девицы как Мариори, признающей только внешний лоск и красоту, но укажите мне жениха, в котором соединялись бы все хорошие качества?
Объективно рассуждая, наш шеф нисколько не хуже прославленного Томаса Гирна.
– Но, Стивен, – решилась возразить мистрис Росс.
– Не мешайте. Я еще не кончил. Что касается характера нашего шефа, то все преимущества на его стороне.
– Но, Стивен, он ведь осел.
Мистер Росс бросил уничтожающий взгляд на свою супругу.
– Как вы недальновидны! Пройдет год, в крайнем случае, полтора – и Мариори потребует развода (мистер Росс при этом задумался)…
– Не думаю, чтобы неверность супруга могла быть выставлена поводом для развода. Надеюсь, что такого повода не будет и со стороны Мариори… Но я ни минуты не сомневаюсь, что развод всегда возможен вследствие различия характеров. Мариори потребует развода и получит часть состояния, соответствующую общественному положению ее супруга.
Мистрис Росс сперва вздохнула, потом слегка улыбнулась.
Мариори же захлопала в ладоши и спросила отца, какую фамилию она будет носить после свадьбы.
На это, однако, мистер Росс не дал определенного ответа.
Он лишь поцеловал свою дочь в лоб и кратко произнес:
– Когда разрешаются важные вопросы, то обыкновенно не думают о вещах второстепенных. Пора спать.
Неделю спустя все газеты сообщали о необычайном внимании, которое оказывает прелестной Мариори Росс наследник Томаса Гирна.
Слухи эти нисколько не были преувеличены.
Дицци действительно очень полюбил красивую девушку.
После неприятных формальностей, связанных с его официальным положением, Дицци отдыхал душою в саду виллы Стивена Росса, где выхоленная, розовая ручка угощала его благоухающим сеном. Там ему разрешались разные вольности; он мог на свободе рыться в клумбах и лакомиться молодой травкой. Иногда маленькая ручка осторожно приподымала головной убор Дицци и нежно чесала тонким пальчиком у него за ухом.
В такие минуты Дицци мигал своими грустными, влажными глазами, и его большой шероховатый язык благодарно лизал пальчики, доставлявшие ему такое огромное удовольствие. Всегда скромный и нетребовательный, Дицци со временем так избаловался, что стучал лбом в ладонь Мариори, как будто прося подаяния, если она убирала руку.
– Пожалуйста, прошу еще немножко!
Во время подобных прогулок корреспонденты всех больших газет, скрывавшиеся в придорожных кустах и оврагах, не обращая внимания ни на какую жару, с затаенным дыханием наблюдали за каждым шагом «счастливой парочки».
Один наиболее навязчивый репортер держал даже со своим коллегой пари, что ему непременно удастся лично проинтервьюировать Дицци, чтобы точно установить характер его отношений к Мариори Росс.
Репортер поймал Дицци как раз в тот момент, когда он в самом приятном настроении выбежал из сада Мариори на площадку, отделявшую его дворец от виллы Стивена Росса.
Костюм Дицци был в полном беспорядке:
Мягкая шляпа съехала на его левое ухо и держалась уже не резинкой, а каким-то чудом. Фланелевый жилет был испачкан садовой землей, а одна пуговица была оторвана.
После трех утомительных заседаний Дицци позволил себе маленький перерыв и с большим увлечением рылся во всех грядках. Но репортер об этом ничего не знал и думал:
– Ого! Первоклассный материал для газеты!
Как вдруг он услышал над своим ухом строгий вопрос:
– Позвольте вас спросить, что вам здесь угодно?
Это был инженер Робур, направлявшийся домой после продолжительной работы в лаборатории.
Репортер не узнал Робура и так же сердито набросился на него:
– А вам какое дело?
– Я некоторым образом имею отношение к администрации акционерного общества. Мое имя Робур.
Репортер смутился; надо заметить, что после утверждения завещания общественное мнение Америки привыкло приписывать инженеру Робуру такое же значение, как, например, главному поверенному «Американского промышленного союза». Авторитет Робура был тем более велик, что он жил одиноко, не имея ни с кем общения и всецело отдаваясь своим занятиям в лаборатории.
Между тем Дицци не проявлял ни малейшего интереса к их разговору; он прислонился к дереву и изо всех сил чесал себе спину, безуспешно сражаясь со своими подтяжками. Эта штука невыносимо щекотала его.
Костюм Дицци слева уже был разорван, подтяжки, однако, не поддавались.
Репортер почтительно приподнял шляпу и смущенно оправдывался:
– Я… Я хотел попросить разрешения проинтервьюировать…
– Ну, что ж, – сказал Робур, – пожалуйста, начните. Надеюсь, я не помешаю вам?
– О, нет, пожалуйста. Я буду только благодарен. Может быть, я могу даже рассчитывать на ваше содействие?
– Ошибаетесь, – оборвал его Робур. – Меня это совершенно не касается.
Низко кланяясь Дицци и почтительно сняв свою шляпу, репортер приблизился к дереву как раз в тот самый момент, когда Дицци на минуту перестал чесаться и, усталый, высунул изо рта свой широкий язык.
Робур стоял в стороне и не слышал подробностей происходившего разговора. Он лишь видел, как репортер довольно долго вертелся вокруг Дицци и как Дицци упорно поворачивался к нему спиной.
Но вдруг Дицци резко изменил свою тактику.
Он хрипло закричал, вызывающе закинул назад голову, при чем мягкая шляпа перелетела через забор, и, изогнувши шею, бросился на репортера. В глазах Робура на мгновенье слились в один клубок падающий репортер и Дицци с мелькающими в воздухе задними копытами.
Когда Робур поднял репортера и тот, очистив глаза и ноздри от набившейся в них земли и исследовав шишки на своем лбу, убедился, что он еще жив – Дицци уже исчез.
– Как это случилось? – спросил Робур.
– Сперва все шло гладко, – захрипел репортер. – Правда, он ничего не отвечал, но зато внимательно слушал меня. Но когда я задал вопрос, как далеко зашли их отношения и когда состоится свадьба… тут он, по-видимому, потерял всякое самообладание.
– Но вы не станете отрицать, – сказал Робур, – что каждый джентльмен на его месте поступил бы точно так же.
– Не стыдно ли вам, мистер Робур, издеваться над несчастным человеком, который должен страдать только из-за того, что его заставляют совершать разные глупости в погоне за куском хлеба?
Робур неожиданно поднялся с земли и резко повернулся в другую сторону.
– Если не ошибаюсь, я имею честь говорить с мисс Росс?
– Да, я Марион Росс, сестра невесты вашего шефа.
– Прошу прощенья, – ответил спокойно Робур, – у меня нет иного шефа, кроме моей лаборатории.
– Это все равно. Не говорите пустых слов… Вы все, все служите ему. Все вы потеряли человеческое достоинство и всякий стыд. Вы лжете, унижаетесь, лицемерите, подлизываетесь и ведете себя так, будто Дицци ваш хозяин. Но Дицци только бедный, несчастный осел, и мне его жаль от всей души, мне его больше жаль, чем вас всех вместе взятых.
– Прошу вас, не сердитесь, – ответил, добродушно улыбаясь, Робур и протянул Марион свою руку. – Вы совершенно правы. Я во всем согласен с вами. Бессмысленно было бы жалеть людей. Мы живем в сумасшедшем доме, обитатели которого всячески стараются уничтожить друг друга. Самое лучшее, что может сделать наука, это способствовать их полному и безболезненному уничтожению.
– И ваша работа в лаборатории преследует эту цель? – быстро спросила Марион. – В таком случае, я от всей души желаю вам полного провала.
Помолчав немного, она продолжала:
– О, если бы вы использовали свои знания для освобождения страдающего большинства и для уничтожения подлого, потерявшего человеческий облик меньшинства! О, если бы вы положили конец господству золотого осла!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
1
http://nabokov-lit.ru/nabokov/proza/pamyat-govori/pamyat-govori-14.htm
2
В романе “Клодиус Бомбарнак” Верн описал журналиста, который по заданию редакции совершает поездку по Трансазиатской магистрали – от Каспийского моря до Пекина. На русском языке роман вышел в 1906 г., когда Закасапийская железная дорога еще строилась. О влиянии Жюля Верна на творчество упоминали Л. Толстой, А. Чехов, В. Брюсов и др.
3
Ш. Рише. Через сто лет = (Dans cent ans) / Шарль Рише; Пер. с фр. под ред. [и с предисл.] Евгения Гаршина. – Санкт-Петербург: типо-лит. Б.М. Вольфа (1893), А. Кирхегейм «Вечная утопия» (1902), А. Фойгт «Социальная утопия» (1906), В.В. Битнер «Социальная утопия» (1910). Подробнее об этом: Вечер в 2217 году. Русская литературая утопия. Утопия и антиутопия ХХ века. Сост., авт. Пред. В.П. Шестаков., М.: Прогресс, 1990. С. 15–16.
4
Напр.: В. Брюсов «Республика Южного Креста»; К. Мережковский «Сон в зимнюю ночь»; А. Богданов «Красная звезда» и «Инженер Мэнни»; А. Чаянов «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии»; П. Краснов «За чертополохом» и др.
5
Е. Замятин. Бич божий // Е. Замятин. Собрание сочинений в 5 томах. Том 2. Русь, Русская книга, 2003, С. 369.
6
Елена Обатнина. Царь Асыка и его подданыее. Обезьянья великая и Вольная палата А.М. Ремизова в лицах и документах. Изд. Ив. Лимбаха, 2000. https://imwerden.de/pdf/obatnina_tsar_asyka_i_ego_poddannye_ remizova_2001_text.pdf
7
Впервые киносценарий «Восстание вещей» был опубликован в «Новом журнале», № 79, 1965 г. С. 44–79.