- -
- 100%
- +
– Егор, а ты не находишь, что это как-то бездуховно – тащиться на природу с полным мешком еды и выпивки?
Егорка, несмотря на своё обжорство и пьянство, считал себя личностью духовной и малость юродивой.
– Нет, Славян, это милость божия. Раз столько еды и квасни́, значит бог нас целует в темечко.
– Ну, ты загнул. Олигархов, получается, тоже любит, по твоей-то логике?
Егорик на мгновение смутился, а потом выдал:
– У них с дьяволом договор, свои расклады. Тут, понимаешь, под чью крышу встал, от того и окормляешься.
Беседа издохла сама собой. С Егориком всегда так – то хрен остановишь, то молчит, весь направленный в себя. Мы вышли из леса, на горизонте виднелась деревушка, точнее силуэты домиков. Ни света в окошках, ни лая собак. Странно. Прямо перед нами пролегала старая разбитая асфальтовая дорога, через которую пробивался бурьян. Лет сто по ней никто не ездил. Дальше шёл крутой спуск к прудику. Туда и порешили бросить кости. Пока я разводил огонь, Егорка разговаривал с утками:
– И-и-ишь ты какая серая, на кошку похожа.
Утка крякнула и ушла под воду.
– Ныро-о-о-ок, – воодушевлённо протянул Егорка. – У зверя своя крыша – звериный бог. Дух леса.
– И у уток?
– У утков – дух воды. Кряков боженька.
– Где вычитал?
– Так знаю.
Вскоре от костра потянулся приятный дымок.
– Эх, жрать охота, – зевнул Егорка. – И бабу. Чтобы здесь с нами. Я знаешь как люблю? К бабе прижаться и в темноту лупиться. Бабы – существа метафизические, конечно.
– И у них тоже свой бог?
– Не, у них тоже бог человечий и дьявол тоже.
– А наш человечий бог он к животным как?
– Что «как»?
– Ну, как относится?
– Ну как. К ним у него ни требований, ни предъяв.
– А к людям?
– Как договоришься. Станешь зверем – к тебе никаких предъяв, попытаешься стать богом – другой коленкор.
– Хм, а если человеком остаться?
– Тогда морали хватит с тебя. Давай уже жрать.
Егорка достал из рюкзака колбасу, разломил на два куска, тот, который побольше, отдал мне.
Он всегда делил в пользу ближнего своего.
Мы отломили по прутику, насадили на них колбасу, хлеб, и стали коптить над огнём. Небо постепенно стягивалось тучами. Беззвёздное небо.
– Эх, щас бы транзистор, только чтобы программу крутил пятидесятилетней давности.
– А чего сразу пятидесятилетней?
– Ну, это я к примеру. Но старое – оно подушевнее как-то.
Я достал креплёное винцо, разлил по пластиковым стаканчикам.
– Ну, вмакарим.
– Дай бог.
Выпили.
Егорка высморкался, откусил колбасу.
– Вот люблю, когда сначала так грелкой спиртяндра по нутру разольётся, а потом сверху вкусненьким вдогонку. Какое-то равновесие в этом.
Я не нашёл, что ответить, оно и вправду было хорошо. Допили бутылку, потом ещё одну, и после длинного дня нас сморило. Такое чувство комфорта и благодати объяло, что захотелось зависнуть в нём на подольше.
Засыпая, я заметил низко летящих птиц.
Мне снилось тёплое море, по которому я шёл босиком, шёл и наслаждался солнцем. Впереди маячили девушки, и я пошёл к ним. Однако на подходе я резко провалился в воду, которая резко стала холодной. Проснулся от крика Егорика и от того, что меня заливало.
– Полу-у-у-ндра, полу-у-у-ундра.
Нас накрыл ливень. А Егорик бегал по берегу и кричал.
– По-у-у-уундра. Полу-у-у-ундра.
– Да уймись ты, – с сонной досадой крикнул я. Деваться было некуда. Раскинувшаяся над нашим импровизированным биваком нива совсем не спасала от дождя. Я застегнул рюкзак, взял Егоркин и подошёл к спутнику.
– Слушай, пойдём в деревню. Хоть какая-то крыша, к кому-нибудь да прибьёмся.
– Страшно.
– Ну что тебе страшно?
– А вдруг там людоеды или ещё хуже – душееды?
– Какие ещё к чёрту душееды? Ты чо, Егорка, совсем взбрендил?
– Не скажи, душу съедают, а дух арканят.
– Егор, а скажи, вот в человеке же душа и тело едины, так?
– Ну.
– Так чем тогда людоеды отличаются от душеедов?
– Ну, ты крендель. Смотри, – высморкался Егор, – современный человек живёт телом, душа остаётся за скобками. Так?
– Допустим.
– Вот. Допустим, древние каннибалы, они занимались сакральным каннибализмом, но съев тело, душу отпускали. А душееды высасывают душу, и дальше ты ходишь как живой труп.
– Я запутался. Если были древние, то есть и современные?
– Ну, конечно, бомжи какие-нибудь. Или во время голода. Просто сжирают мясо, и всё. Тут нет никакого ритуала.
– Так к чему ты ведёшь?
– Вот сожрут твою мясу – узнаешь. А то, что душа в муках, неподготовленная, улетит и будет шарахаться по Вселенной, неприкаянная.
Мы уже вымокли, а стояли как дураки, увлечённые беседой. Послушай кто нас со стороны – сразу бы в дурдом отправил.
– Другой вопрос. А душееды… – закурив, начал я, но Егор меня прервал.
– Давай лучше в водичке постоим, так теплее.
И тут, как по заказу, молния полоснула по глади пруда. Вспышка отпечаталась на сетчатке глаза ещё на некоторое время.
Егор, потеряв всякую рассудительность, отпрыгнул.
– Полундра! Господи, спаси и сохрани, отец наш небесный, прости меня грешнаго. Мать сыра земля, не серчай.
– Я смотрю, ты себе много крыш нахватал.
– Да ну тебя.
– Ну, раз меня ну, я пошёл искать кров, а ты со своими утками оставайся.
Я повесил рюкзак на спину и отправился в сторону деревни. Егорка засеменил за мной.
– Подожди, не оставляй меня. Ну что ты.
Алкоголь быстро выветривался из наших тел и душ, делая нас раздражительными. Я достал бутылку, и тут оказалось, что штопор, похоже, мы оставили возле костра. Я повернул обратно, Егор за мной.
– Слав, ты чего куропатишься?
– Как?
– Ну, суетишься как дикая куропатка.
– Да штопор посеял.
– Эко.
Следующие полчаса мы шарили под ивой в поисках штопора, но так его и не нашли. А дождь продолжал лить.
– Вот же прорва, – чихнул я.
Егор достал бутылку водки.
– Во.
Я поморщился. Последний раз пил водку на поминках у Сивого, и после этого смотреть на неё не мог.
– Ладно, давай уж. Запить есть чем?
Егор кивнул и достал «Тархун».
Я сделал пару глотков и быстро залил их эстрагонной газировкой. Егор не запивал, а только крякнул, как мужик из произведений разночинцев. Мы поняли друг друга без слов и двинули к деревне.
Когда мы подошли к первому дому, нас ждало разочарование.
– Похоже, нежилой, – поколупал штукатурку Егор.
– Да тут по ходу все нежилые.
Мы обошли округу. Дома выглядели изнасилованными и зверски убитыми. Разбитые стёкла, сорванные с петель двери, смрад и матерные надписи.
– Ни одной собаки. И кошки ни одной, – сказал я.
– Это неспроста. Животинка всё чувствует. Пойдём отсюдова, – дёрнул меня за рукав Егорка.
– И куда мы на ночь глядя по такому дождине? Надо хоть маленько обсохнуть.
Я достал телефон, но связь не ловила. На часах – давно за полночь.
– И чего ты в эту железяку щеришься?
– Да хотел Тёркину звякнуть.
Тёркин – наш старый приятель, который подрабатывал извозом.
– Станет он на ночь глядя ехать в такую даль.
– Это да.
Я убрал бессмысленный телефон.
Егор вообще не признавал гаджетов – даже кнопочные телефоны вызывали у него оторопь.
В квартире у него до сих пор стоял допотопный аппарат с диском. Егор был самым странным из моих знакомых, потому меня к нему и тянуло.
И тут мы дочапали до домика, который на фоне остальных выглядел настоящим дворцом, хотя и был по факту заурядной избёнкой. Стёкла целые, на подоконнике – герань, дверь на месте. Я дёрнул за ручку, но дверь не поддалась. Я собрался уже высадить её плечом, и тут Егорик каким-то петушиным голосом прокричал:
– Постой!
Он нагнулся, приподнял пенёк, на котором дрова рубят. Чертыхнулся, поставил обратно.
– Да чего ты ищешь? – начал закипать я, – стоим тут как два хмыря обоссанных.
– Погоди.
Он сунул руку под оконный карниз и достал оттуда ключ.
– Ни фига се, ты откуда узнал про это?
– Так знал.
Егор часто так отвечал на вопросы, на которые не было логичного ответа.
Мы вошли внутрь, и нас обдало запахом уюта.
– Как-то это ненормально. Мёртвая деревня, и тут один жилой дом. А где тогда хозяева, – тут уже параноика включил я.
Однако на Егора напало несвойственное для него спокойствие.
– Аура хорошая. Можем располагаться.
В углу были свалены дрова и щепа, рядом чернел антрацит и лежала стопка пожелтевших газет.
Я вытянул одну наугад. Это оказалась «Советская культура» №86 за 23 июля 1960. Я бегло прочитал первую полосу: «Пробуждать в каждом человеке творца и создателя». На фотографии Никита Хрущёв и министр культуры Фурцева. Пробежался дальше по заголовкам: «Внимание и забота окрыляют», «Работать на коммунизм», «Огромные возможности», «Пропагандисты нового», «Мы живём в прекрасную эпоху». Но тут меня из газетного трипа выхватил Егор.
Он прыгал по избе голяком:
– Ну чего ты мешкаешь, давай печку затапливать.
Дрова были сухими и приятно пахли сосной. Накидали дровец, наложили щепы, я смял газету и зачиркал зажигалкой.
– Вот чёрт, а жига-то вымокла вся.
– Не поминай всуе, – крикнул Егор и затрясся. Комичная картина: щупленький парнишка неопределенного возраста прыгал, мотая своим стручком и крича свои всякие суеверия.
Меня тянуло ко всему странному, но где-то в глубинной основе оставался материалистом. Россказни Егора я воспринимал как прикольные байки.
На столе Егор нашел спички и протянул мне.
– Вона.
Я зажег, потянуло тлеющей старой газетой, потом занялась щепа, и как-то приятно запахло.
Через полчаса в избе стало жарко. Я тоже оголился, и теперь мы напоминали то ли мужичков в бане, то ли двух юродивых. Добавляло колориту то, что Егор всё время крестился и приплясывал. Мы развесили одежду на верёвку.
Я поперебирал газеты, но позднее 1964-го года ничего не нашёл. Потом я вспомнил про принесённую в жертву периодику. Там стояло 23 июля.
– Егор.
– Чавой?
– Какое сегодня число?
– А я почем знаю.
Я достал мобилу, она показывала 23 июля 2020 года.
– Ну, это уже слишком для моего материального ума.
– Что такое?
– Сегодня двадцать третье июля две тыщи двадцатого, я достал первую попавшуюся газетёнку, и она оказалась за двадцать третье июля тысяча девятьсот шестидесятого.
На удивление, Егор не придал этому значение.
– Да брось, всё это трюки бесовские и кукольные шашни. Главное в доме аура есть.
В соседней комнате было две панцирные кровати с пуховыми перинами. Я лёг на одну, Егор на другую. Лежали некоторое время, хлопали глазами. Тут он вскочил:
– Транзистор, транзистор.
И приволок старую жёлтую «Спидолу».
– Видал-миндал?
– Да куда ты её вставлять будешь – электричества тут сто пудов нет.
Он обиженно посопел, потыкался в одну из розеток, но я оказался прав. Егор поставил приёмник на пол возле своей кровати.
– Домой заберу. История.
– Ага, до дому ещё добраться надо. Ты не находишь странным, что вот среди богом забытого места…
– У бога нет забытых мест.
– Ладно, вот посреди этого всего…
Я не находил подходящих слов.
– Посреди, короче, откуда ни возьмись стоит эта жилая изба. Да быть такого не может.
– А ты веруй в абсурдное, как Тертуллиан говорил.
– Не знаю я никакого Тертуллиана, но чертовщина тут точно какая-то есть.
– Не поминай…
– Заткнись.
Я кинул в него подушкой, он в ответ кинул в меня. Чутка подурачились, а потом веки отяжелели, и лично я провалился в сон.
Именно что провалился. В уютную яму, обитую чем-то очень мягким и уютным.
Проснулся от того, что играла музыка. Она пробивалась сквозь радиошум.
Пел, кажется, Ободзинский.
Для тех, кто будит утро голосами,
Кто видит мир влюбленными глазами,
Для тех, кто обойти готов полсвета,
Любимых повторяя имена.
Три месяца лето, три месяца осень,
Три месяца зима и вечная весна.
Я был готов уже подивиться чуду, поскольку музыка играла из того самого приёмника. Но тут я увидел светлый женский силуэт. На Егоре скакала какая-то баба, а он мял её груди и пел какой-то псалом. А она подпевала Ободзинскому, и то ускоряла, то замедляла темп. Я попытался привстать, но ничего не вышло, тело будто стянуло оковами. Мне было знакомо это ощущение, это вроде бы сонный паралич. Тут я успокоился, поняв, что это всего лишь сон. Однако то, что происходило по соседству, меня завело. Это сочетание жути, беспомощности и эротики было мне в новинку.
Из этого сна не хотелось вырываться. Я надеялся, что этот суккуб вскоре пересядет на меня, и подарит мне вечную весну. Но она продолжала извиваться на Егорике, будто меня здесь и не существовало. Я попытался что-нибудь крикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий шелест.
После заиграла песня «Вся страна – это наша работа».
Я хохотал от нелепости происходящего, но смех уходил внутрь и щекотал меня так, что я начал задыхаться.
Поэтому я стал дышать медленно, глубоко, используя технику «пранаяма», она меня всегда успокаивала. Так и здесь. Вскоре я задремал или перешел в другой сон, сквозь который доносились хрипы и песнопения Егора, стоны барышни, лёгкий терпкий запах соития и советские песни.
«Сколько же ей лет? На вид будто бы двадцать пять», – подумал я, засыпая.
В следующий раз я проснулся, когда солнце пробивалось сквозь тюль, и в окно стали пробиваться первые лучи солнца. Я протёр глаза, с удивлением обнаружив, что могу двигаться, и уже готов был растормошить Егора, чтобы поведать всю эротическую ахинею, что видел во сне, как оторопел.
На табуретке возле второй кровати сидела женщина лет шестидесяти – шестидесяти пяти, в которой смутно угадывались черты той ночной прыгуньи. Она сильно постарела, и груди, похоже, обвисли. Она сидела в черном халате и гладила Егора по голове.
– Ты ж мой миленький, ты мой сладенький. Подарил мне рай. Капельки свои божественные. Господи, прости. Только и времени на ласку у меня плотскую, что с двух до четырёх. До этого девчонкой безмозглой насаюсь по полям, потом курносым подростком лазаю, малину ему, смутно что-то понимаю. А когда наливаюсь соком, так и похлебать некому. Бог тебя послал, да пусть хоть дьявол, для меня неважно.
Она гладила его по жиденьким волосам и плакала.
– Потом, к рассвету, начинаю увядать. И так каждую ночь, милый ты мой мальчик. Остался бы ты со мной, жили бы ладно, я бы тебе подарила золотые времена. Девчонкой бы играла с тобой как с папкой, подростком смущалась тебя и кормила бы малиной, а потом мы бы пировали всладкую, встречали вечную весну. Зимой бы спали как медведи в берлоге…
Тут я не выдержал:
– Сгинь, старуха. Харэ моего кореша своей чертовщиной сманивать.
И в ту же секунду обезображенное ненавистью лицо этой женщины обернулось в мою сторону, и зарычало:
– Ш-ш-а!
Больше я не мог вымолвить ни слова, и тело снова объял паралич.
Женщина снова повернулась к моему приятелю.
– Говорила тебе, что надо было мне его высосать, так нет, умолял не трогать. Вон он теперь оскорблениями кидается.
Егорка поднял голову.
– Оставь его. Пусть ступает с миром.
Я в это время пытался порвать невидимые оковы, и как мне казалось, брыкался как необъезженный конь, но со стороны выглядел трупом с мигающими глазками.
– Верни ему волю.
Женщина вздохнула и выдохнула:
– Годы годуй, здесь не балуй.
В тот же момент ко мне вернулась власть над моими членами и голосовыми связками.
Я вскочил, выбежал в кухню и начал натягивать на себя одежду, которая к тому времени просохла.
Ко мне вышел Егор, по-прежнему голый и счастливый.
– Я так знал. Ты не сердись.
– Егор, одевайся и погнали до первой электрички.
Он покачал головой.
– Есть судьба и божий перст.
– Какой к черту божий перст, тут чертовщина настоящая творится.
– Ты не поймёшь, – вздохнул он с сожалением.
Когда я выходил из хаты, в глаза мне бросился потерянный штопор, два гранёных стакана и почти пустая бутылка вина. Я допил остатки и вышел на божий свет.
Больше я Егора не видел. Всё, что я рассказал полиции, сочли за бред и отправили меня в дурдом. Там, в минуты досуга, когда общий распорядок и беспокойная суета больных, до странности напоминающая нашу обыденную мышиную возню на улицах, я и написал этот рассказ.
2023
ПОДСЕЛЕНЕЦ ИЗ ИГРОВОЙ КОМНАТЫ
Жизнь казалась бы Шмылю воистину жалкой и бессмысленной, если бы в пятнадцати минутах от его дома некий предприимчивый араб не открыл игровой клуб под вывеской Extra Experience. Местные называли его «Экстрой», и, сказать по правде, молодняк ходил туда в основном для того, чтобы втихую пьянствовать. В середине нулевых ещё ощущался дух некой свободы, и у школьников старших классов реализовывался вот в таких походах в игровые клубы.
Шмыль пил редко, и только для поднятия самоуважения. Опять же, шумных компаний избегал, презирал их. Порой он представлял себя вожаком такой стаи. При этом использовал свою власть крайне специфично. Ему нравилась одна библейская притча, в которой в свиней вселились бесы, из-за чего ошалевшие хрюшки бросились в море и потонули вместе с бесами. Так вот и свою стаю Шмыль «направлял» на крышу самого высокого здания в городе, а затем заставлял их оттуда прыгать вниз. В такие моменты Шмыль сладострастно похихикивал и даже похрюкивал от возбуждения. Местный молодняк будто что-то чувствовал, и Шмыля не трогал, не задевал, не шпынял, а только плевал ему вслед. Ходили слухи, что у него справка из психушки – 7Б или что-то в этом духе. Сам Шмыль трактовал это по-своему, считая, что их пугает сила его внутреннего духа. Сказать, сколько Шмылю было лет, нельзя. Жил он с бабкой, которой приходился то ли сынком, то ли внучком, то ли подопечным. Существовал он преимущественно внутренней жизнью, зарывшись в книги и размышления. Однако до тех пор, пока предприимчивый араб не открыл на районе игровой клуб, Шмыль не находил выхода скопившейся энергии.
В клубе он открыл для себя игру GTA VICE CITY. Играть по сюжету, проходить всякие дурацкие миссии ему не в кайф было. Его манили другие возможности открытого мира. Можно было практически безнаказанно воровать и убивать, угонять машины и вертолёты, бить морду первому встречному. Если героя арестовывали – он просто платил штраф. Если убивали – он воскресал. В процессе игры ему казалось, что он расщепляется на две личности, будто бы от него отделяется ещё кто-то, кто-то более настоящий, чем он сам.
В мае 2004 года Шмыль пришёл в клуб раз в сотый по счёту. Сел за свой любимый компьютер под номером «13». Кстати, если кто-то занимал его место, Шмыль брезговал занимать какое-то другое и с ненавистью буравил спину конкуренту, буквально прожигая её, из-за чего бедолага действительно чувствовал какой-то жжение в области седьмого грудного позвонка, из-за чего начинал чесать его и ёрзать как грешник на сковороде. А Шмыль в свою очередь мерзко хихикал, и уходил бродить по городу. Было в нём что-то такое, что заставляло дворовых псов рычать на него, а котов шипеть.
Но в тот майский день место номер «13» было свободно. С какого-то времени местные выпивохи-игроманы стали обходить его стороной, считая его проклятым. Довольный Шмыль плюхнулся в дерматиновое кресло, запустил игру, хлебнул энергетик и погрузился в злодеяния. В этот раз он был намерен продержаться подольше, натворить побольше бед в городе, сильно напоминавшем киношный Майами. Он поднаторел в игре, усвоил некоторые хитрости, в конце концов начал баловаться чит-кодами, то есть командами, дававшими герою некоторые сверхспособности. Вскоре получил статус преступника первого эшелона, на экране горели все звёздочки, а это значило, что за его героем охотятся спецслужбы. В тот момент, когда Шмыль угнал вертолёт, он почувствовал, как на него накатывает экстаз, а вскоре что-то щёлкнуло, и Шмыль обнаружил себя, стоящим за спиной… Шмыля. То есть Шмылей стало двое: первый продолжал рубиться в игрушку, а второй стоял за его спиной и растерянно озирался. Никто из присутствовавших в тот день в зале ничего подозрительного не заподозрил, даже администраторы залипли на свои рутинные дела. Шмыль-2 вскоре обвыкся, гадко хихикнул и вышел на божий свет. Светило солнце, гудели автомобильные клаксоны, прохожие ходили туда-сюда, будто бестолковая массовка из игры. «И куды они вечно спешат? – подумал Шмыль. – Ведь и сами скорее всего не отдают себе в этом отчета, биороботы». Да, людей он не больно жаловал.
Сам он прошелся не спеша с видом триумфатора. Потом он заприметил растерянного ханыгу, стрелявшего мелочь у толпы. Прохожие шарахались от его запаха, вида, нечленораздельной речи. Зомбиподобие его вызывало смешанные чувства жалости, страха и брезгливости. Шмыль подошёл к ханыге и заглянул в его глаза, и там было пусто, лишь на дне шевелилось что-то жалкое, но при этом тотальное. Тотальное желание выпить.
Самого Шмыля мутило не по-детски. А главное – он не мог понять, что из себя представляет его отделившаяся сущность. Когда он щупал себя, трогал за нос, он вроде бы получал соответствующие тактильные ощущения. Попытка помочиться также увенчалась успехом, но тут всё стало понятно: струйка мочи не оставила следов. Но это вопрос воздействия на мир извне. А мог ли Шмыль воспринимать воздействие этого мира? Он подошёл к ханыге вплотную и попробовал вдохнуть смрад его тела. И вот здесь случилось нечто необъяснимое. Если предыдущее раздвоение можно было ещё объяснить галлюцинацией, то последовавшее далее – никак.
Шмыль оказался внутри проспиртованного бомжа, и теперь смотрел на мир его глазами. О, сколько презрения в людях он наблюдал. Как они ускоряли шаги, убегая от человеческого несчастья. Шмыль напоминал себе угонщика, которому нужно взять два проводка и потереть их друг о друга. Но где у человека, а бомж ведь тоже является человеком, такие проводки? Отбросив рефлексии, Шмыль попробовал двинуться к ближайшему киоску, где недавно совершил бестелесное опорожнение мочевого пузыря. Теперь он попробовал отлить с помощью ханыги.
Ханыга долго трясущимися руками расстёгивал свои портки, затем достал полумёртвый член и начал поливать киоск смрадной жижей, выдающей проблемы с почками. Проходящий мимо жлоб дал бомжу пинка, и тот вместе с сидящим внутри Шмылем полетел кубарем. Однако Шмыля это задело, он поднял своё новое тело и устремился за мужиком. Тот обернулся.
– Ты чо, в натуре, синяк, ещё захотел?
Шмыль поозирался в поисках какого-нибудь предмета, нащупал бутылку, подошёл к оторопевшему жлобу и разбил её о его толоконный лоб. Лопнула лобная вена громилы, полилась смрадная алая кровушка по шее бедолаги, окрасила майку-алкоголичку, окропила землю. А вслед за кровушкой свалился и увалень. Подивился Шмыль, сидевший в теле бомжа и подумал, что это хорошо. Теперь он захотел сладенького.
И вот уже Бомж-Шмыль завалился в магазин. Лениво жующая продавщица с бессмысленным взглядом зыркнула на смердящий силует:
– Ну, что опять надо? Под тады не дам.
– Водки и сладенького, – прохрипел Бомж-Шмыль.
– Деньги, – стукнула по прилавку тётка, приосанилась, и в тот же момент её харя исказилась от боли – это Бомж-Шмыль схватил её за пергидрольные кудри и ударил пару раз о прилавок для убедительности.
Потянулась было к тревожной кнопке, но подселенец из нутра Бомжа зарычал:
– Лишь попробуй, удавлю.
Сгребли водку, шоколадки, энергетический напиток, да деньги из кассы. Напоследок оглушили тётку.
Солнце палило без каких-либо представлений о норме. Да и норма человеческая – штука для него смешная. Шмыль, подселившийся в тело бродяги, начал примерять себя на Солнце, и даже повёл от его лица монолог:
«Была бы моя воля – давно спалил вашу хату к едрене фене. Больно жалкий вид у вас, хомо сапиенсов, да зверюшек жаль. Вот бы так сделать, чтобы человеков выжечь, а зверьков оставить. И деревья бы ещё хорошо. Впрочем, деревья мы и на другой планете насадим, и зверьков там наплодим».
Пока убредали в лесопосадки, чтобы скрыться с человеческих глаз, Шмыль достал из кармана бродяги его паспорт и заглянул в него.
Новосёлов Матвей, 1969 года рождения, место рождения – Озёрск.
– Эх, и как же тебя занесло сюда, бедолагу?
Со стороны Матвей напоминал сбрендившего деда, который разговаривает сам с собой. На дереве каркали вороны, полосатая кошка шипела на Матвея, а бабки крестились. Потом Матвея куда-то ноги понесли, появилась сила, которой Шмыль не мог противостоять. Куда-то в подвал, смердящий тайнами и бедой. Забрёл в закуток и сел в продавленное кресло, по которому бегали клопы. Клопы кусали Матвея. Матвей достал бутылку водки и влил её в себя винтом. Шмыль достал шоколадку и зажевал сладеньким. Очертания предметов начали проявляться. На стене висела икона с Тримифунтским Спиридоном, покровителем нищих. Неподалёку были начерчены различные руны, значения которых Шмыль не понимал, но руна с птичьей лапкой показалась ему смутно знакомой.