От полудня до полудня

Пролог

Первый год второй половины ХХ века начался интересной темой. К полудню вышли свежие газеты с новыми призывами к прежним интересам. Таковой темой стали трудовые подвиги. Люди, досрочно закончившие первую послевоенную пятилетку и пережившие войну, каждый на своем месте – честно делали свое дело. Коллектив «Известий» трудился вместе со всеми, возвращая страну к нормальной жизни.

Открывая «Известия» 1951 года, четко понимаешь: прошло время Маяковских – наступило время Сидоренко: «Восславим песней мира торжество!» – кричит первая полоса. И стихотворный тост:

За то, чтобы умолкли батареи

В глухих чехлах на долгие года.

За то, чтобы цвела земля Кореи,

Чтоб стал Вьетнам свободным навсегда!

Страна работала, приближала наступление коммунизма, в который все искренне верили. В молодости в него, кстати, верил и писатель Андрей Платонов, о котором «Известия» напишут в 1991-м.

Он умер в Москве 5 января 1951-го от туберкулеза, которым заразился в 1940-м от своего репрессированного сына-подростка (сын умер в 1943-м). Платонов прошел войну военкором в звании капитана. Но орденов, как Симонов и Шолохов, не удостоился. Последние годы жизни бедствовал. Его смерть прошла незамеченной. Лишь спустя 40 лет «Известия» опубликуют крик о помощи дочери писателя.

Гоголь – писатель мистический, и это доказывает даже судьба его московских памятников. К 100-летию со дня смерти Николая Васильевича Гоголя, в 1951 году, решили увековечить память классика на новый лад. Первый монумент, работы Николая Андреева, справедливо считавшийся шедевром скульптуры, украшал Пречистенский (Гоголевский) бульвар еще с дореволюционных времен. Советский скульптор Николай Томский создал новый памятник. Его поставили на месте первого, а «андреевский» Гоголь стал путешествовать – сначала переместился в Донской монастырь, а позже – во двор Дома-музея Гоголя на Никитском бульваре. Хорошо еще, что он не летал! Интересно: обоих авторов памятников Гоголю с разницей в 40 лет создавали скульпторы по имени Николай. А Томский даже звался… Николаем Васильевичем. Без чудес тут точно не обошлось!

Вот и в одной из московских семей в этом же 1951 году ближе к полудню появился на свет долгожданный сын, которого нарекли Андреем. О его появлении авторитетное издание, конечно, не указало ни строчки. Точно так же, как и о его уходе из этого мира не будет сказано ни единого слова. Но я все-таки не буду забегать вперед, а расскажу вам о жизни замечательного человека. За всю свою жизнь этот человек, как истинный патриот, сделает немало. Благодаря его усилиям в небо поднимется не один летательный аппарат, и не без участия Андрея Сергеевича граждане смогут без всяческих опасений добираться из одного участка в другой за максимально короткие сроки.

Это будет гениальный авиаконструктор своего времени.

Глава первая

Направление главного удара

Дым съедал глаза. Сергей, тогда ещё не Александрович, а просто Серёжа, лейтенант Зацепин, прижался щекой к прохладному стволу ППШ. В ушах стоял оглушительный звон после разорвавшегося рядом снаряда. Перед ним, в воронке, лежал молоденький санитар, и из его горла с бульканьем вытекала алая пена. Смерть была будничной и безжалостной.

Их батальон занял оборону в полуразрушенной деревне с незнакомым названием. Немцы контратаковали трижды, и к вечеру от роты осталось человек двадцать. Командир, капитан с посеревшим от усталости лицом, указал ему на самый уцелевший дом на окраине.

– Зацепин, там медпункт. У них рации нет. Сходи, узнай обстановку, сколько раненых, свяжись со штабом, если получится. Возьми с собой Сашку.

Дом оказался не домом, а чудом уцелевшей сельской школой. В классе с выбитыми стёклами пахло кровью, йодом и смертью. На партах, сдвинутых вместе, лежали раненые. Стонал кто-то тихо, кто-то громко, а кто-то уже не стонал вовсе.

И тут он увидел её.

Она стояла на коленях рядом с бойцом с развороченной ногой. Движения её были быстрыми и точными. Руки в крови по локоть, но ни тени сомнения или суеты. Она не замечала его, целиком отдавшись борьбе за чужую жизнь. Лицо – бледное, исхудавшее, но в глазах горел такой яростный, несгибаемый огонь, что Сергей на мгновение забыл, где находится.

– Сестра! – окликнул он, заставляя себя говорить строго, по-уставному.

Она подняла на него взгляд. Серые, усталые глаза, казалось, видели уже всё на свете. – Что, лейтенант? – Доложите обстановку. Я для связи. – Раненых семеро. Трое тяжёлых. Перевязочного нет, морфия нет. Если не эвакуируем до утра, умрут.

Она говорила чётко, без тени жалобы, словно докладывала о положении на фронте. И в этой её суровой сдержанности было что-то, от чего у Сергея сжалось сердце.

Ночью немцы начали артобстрел. Один из снарядов угодил в крыло школы. Послышался крик – рухнула часть потолка. Сергей, пригнувшись, бросился внутрь. Сквозь пыль и дым он снова нашёл её. Она прикрывала своим телом раненого юнца, а с балки прямо на неё сползала тяжёлая штукатурка. Сергей рванул её за шинель и оттащил в сторону – как раз в тот миг, когда балка с грохотом обрушилась на то самое место.

Она отшатнулась, отдышалась и посмотрела на него. В её взгляде не было страха – только холодная ярость. – Я могла его держать! – Вы могли там и остаться! – рявкнул он, сам испуганный до смерти за неё.

Они просидели в подвале до утра, прижавшись спинами к холодной земляной стене. Раненые стонали в темноте. Где-то наверху грохотало. В разгар самой оглушительной канонады она вдруг тихо спросила: – Как тебя зовут? – Сергей. – Я – Тамара.

Больше они не говорили. Но в тот миг, в аду войны, между ними протянулась невидимая нить. Нить взаимного спасения. Он спас её от балки. А она своим спокойным, твёрдым присутствием спасала его от отчаяния.

Под утро пришло подкрепление. Немцев отбросили. Раненых начали эвакуировать. Сергей помогал грузить носилки в полуторку. Когда подошла очередь Тамары, она была уже в чистой, хоть и пропитанной кровью форме. Она протянула ему свою красноармейскую кружку. – Пей. Чай, с сахаром.

Сергей выпил залпом. Горячий, сладкий чай был лучшим, что он пробовал в жизни. – Спасибо, – сказал Зацепин. – За всё.

Она кивнула, и в уголках её глаз дрогнули лучики морщин, похожие на улыбку. – Встретимся после войны, Серёжа. Расскажешь, как ты там, в своей мирной жизни.

Она прыгнула на подножку уезжающей машины. Он смотрел ей вслед, пока полуторка не скрылась за поворотом, увозя с собой частицу его сердца и обещание будущего, в которое Сергей теперь обязан был поверить.

Дым съедал не только глаза – он въедался в лёгкие, в поры, в самую душу. Сергей, привалился к грубо сколоченному аналою, изрешечённому осколками. Рядом отстреливался Сашка – Александр, – рядовой, пулемётчик, не раз спасающий Сергею жизнь.

Их было двое. Из всего взвода – двое. Остальные полегли вчера, прикрывая отход батальона. Они остались как дозор, как приманка, чтобы немцы думали, что деревня ещё держится. Деревня с незнакомым, гортанным названием, от которой теперь остались только головешки да этот старый, деревянный храм на пригорке.

Немцы взяли их в кольцо. Сперва обстреляли из миномётов, потом пошли в атаку. Они отбили три. На четвертую не было ни патронов, ни сил. Только холодная, ясная уверенность: свой долг они выполнили. Батальон успеет отойти.

– Серёга, – хрипло позвал Сашка, перезаряжая последнюю дисковую магазинную коробку к ППД. – Кажись, наш последний причал. Церковь-то, выходит, нам и домом, и крепостью оказалась.

Сергей молча кивнул. Он не верил в Бога. Его, как и всех, воспитывали в уверенности, что религия – опиум для народа. Но здесь, в этом пахнущем ладаном и кровью пространстве, под древними, почерневшими от времени ликами, было что-то, что заставляло сердце сжиматься не от страха, а от чего-то иного.

Немцы пошли в очередную атаку, деловито и методично. Видимо, поняли, что сопротивляться почти некому. Пули со свистом впивались в толстые брёвна стен, звенели о металл купола и креста.

И тут Сергей увидел его. Метрах в трёхстах, из-за развалин хлева, выполз расчет с огнемётом. Два фашиста, один с баллоном за спиной, другой – со шлангом и стволом. Ледяная волна ужаса подкатила к горлу. Сжечь заживо. Здесь негде спрятаться.

– Сашка! Огнемёт! – крикнул он, вжимаясь в пол.

Сашка, не отрываясь от прицела, дал очередь. Один из немцев упал. Но второй, огнемётчик, уже поднял ствол. Длинный, жирный язык пламени лизнул стенку храма, сухая древесина тут же занялась.

– Всё, – прошептал Сашка, и в его голосе не было страха, лишь горькая усталость. – Прощай, браток.

Он перекрестился широким, небрежным жестом, как делал это в детстве, и снова прильнул к пулемёту, отвечая на огонь короткими, экономными очередями.

Сергей же смотрел на огнемётчика. На этого человека в серо-зелёном мундире, который сейчас превратит их в живой факел. Он чувствовал, как по спине ползет жар от горящей стены. Смерть была в трёхстах метрах. И она была неизбежна.

В отчаянии он повернул голову. Его взгляд упал на большую, в золочёном окладе икону Божией Матери, висевшую на центральной стене. Лик был тёмным, строгим, глаза, казалось, смотрели прямо на него, сквозь дым и ужас происходящего.

И Сергей заговорил. Не зная молитв, не веря, а просто обращаясь к Ней, как к последней надежде, как к живому существу.

– Мать… – выдохнул он, и голос его сорвался. – Ну помоги… Не дай сгореть заживо… Помоги…

Он не молился – он просил. Впервые в жизни по-настоящему, отчаянно просил.

Сашка, услышав его, обернулся. И замер. Его лицо, чёрное от копоти и пороха, исказилось гримасой изумления.

– Серёжа… Гляди… – он прошептал, указывая пальцем на икону.

Сергей присмотрелся. Из-под оклада, из тёмных глаз Богородицы, по щеке медленно, тяжело, как живая слеза, скатилась и побежала вниз капля густой, янтарной жидкости. Она блестела в отсветах пожара. Потом вторая. Икона плакала.

– Миро… – благоговейно прошептал Сашка. – Мироточит, Серёга… Она с нами…

В этот миг снаружи раздался нарастающий, оглушительный гул. Не миномётный, не пулемётный. Глухой, мощный, рокочущий. Гусеничный.

Сергей рванулся к окну, рискуя быть сражённым пулей. И увидел. Из леса, сминая кустарник и плетни, выползали наши 34-ки. За ними, с криками «Ура!», бежала пехота.

Немцы, застигнутые врасплох с тыла, запаниковали. Огнемётчик бросил свой аппарат и побежал. Атака захлебнулась в считанные секунды.

В храм ворвались наши бойцы. Санитары бросились к бойцам.

Сергей стоял, прислонившись к стене, и не мог пошевелиться. Он смотрел на икону. Слёзы на лике Богородицы высыхали, оставляя лишь тёмные, блестящие дорожки.

Сашка подошёл к нему и тяжело опустил руку на плечо.

– Видел? – спросил он.

– Видел, – кивнул Сергей.

Зацепин вышел из церкви на подожжённую фашистами паперть. Воздух пах гарью, порохом и… чем-то новым. Жизнью. Он был жив.

Тогда, стоя на пепелище, он дал себе слово. Если выживет в этой войне, его жизнь будет другой. Он будет жить так, чтобы быть достойным этого чуда. Чтобы тот взгляд, полный скорби и милосердия, не был напрасным.

А Сашка, его боевой товарищ, в тот же день поклялся, что если останется жив, примет сан. И сдержал слово, став после войны отцом Александром.

Мирная жизнь наступала медленно и болезненно. Москва, 1946 год. Повсюду – руины, очереди, люди с потухшими глазами. Тамара Фёдоровна, демобилизовавшись, устроилась медсестрой в заводскую поликлинику. Война оставила в ней глубокий шрам – не физический, а душевный. Тишина по ночам казалась ей подозрительной, а запах йода и пыли вызывал в памяти не больницу, а тот самый класс с выбитыми стёклами.

Она жила у тётки, ходила на работу и старалась не думать о будущем. Будущее казалось туманным и ненужным. Она выжила – и на этом всё.

Как-то раз её вызвали в цех – рабочий получил травму. Цех гудел, пахло металлом и машинным маслом. Пока она перевязывала ошпаренную паром руку токарю, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она подняла глаза – и обомлела. В дверях цеха, в форменной одежде начальника смены, стоял он. Высокий, худой, с теми самыми усталыми, но твёрдыми глазами. Сергей. Он подошёл, не сводя с неё взгляда. – Сестра, – сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего у Тамары ёкнуло в груди. – Лейтенант, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он проводил её до проходной. Шли молча. Москва встретила их моросящим дождём. – Я тебя искал, – вдруг сказал он, остановившись. – После госпиталя. Писал запросы. Мне сказали, что ты демобилизовалась и уехала в Москву. Я отправил сюда десять писем. На твоё имя, в главный военкомат. – Я… я не получала, – прошептала Тамара. Она смотрела на него и видела не начальника сменя, а того самого лейтенанта в запылённой гимнастёрке. – Я теперь здесь работаю, – сказал Сергей. – Восстанавливаю завод. Учусь на вечернем. Он помолчал, глядя на мокрый асфальт. – Ты помнишь своё обещание? Рассказать о мирной жизни? – Я ничего не обещала, – сдержанно ответила Тамара, пряча внезапно навернувшиеся слёзы. – Я сказала: «Встретимся после войны – расскажешь». – Ну вот, встретились, – он неуверенно улыбнулся. – Моя мирная жизнь… она пока что вся здесь. Завод, общежитие, институт. И… надежда тебя найти.

Они стояли под дождём у проходной завода, два бывших солдата в серой, послевоенной Москве. Вокруг них кипела жизнь, город зализывал раны, но для них в этот момент существовали только они двое.

– Пойдём, – наконец сказала Тамара, и её голос смягчился. – Я живу недалеко. Я приготовлю ужин. – И чай. С сахаром. – Хорошо, и чай с сахаром…

Он взял её санитарную сумку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Это прикосновение было тёплым и таким долгожданным, что Тамара поняла – её личная война, наконец, закончилась.

Они шли по её улице, только, только закончился дождь. Вечерний воздух был влажным и свежим, пахло мокрым асфальтом и сиренью. Они не говорили о войне. Он рассказывал про станки, которые никак не могли настроить, она – про то, как тётка учила её варить на скорую руку борщ.

В коммунальной квартире пахло капустой и лавандой – тётка перед уходом разложила её в комоде от моли. Тамара провела Сергея в свою комнату, притворив дверь.

– Тёти Кати не будет, до вечера, – сказала она, снимая платок.

Комната была крошечной: две железные кровати, посередине комнаты стол и у окна, комод. На подоконнике цвела герань, а на стене висел коврик с лебедями – единственная роскошь, привезённая с войны.

Сергей сел за стол, положив ладони на столешницу. Тамара села напротив. И снова – это молчание, густое, как мёд. Он смотрел на её руки, лежавшие рядом с его руками. Руки, которые он помнил в крови, а теперь они были просто руки – узловатые вены, коротко остриженные ногти, след от ожога на указательном пальце.

Тамара заметила его взгляд и смущённо убрала руки под стол.

– Не прячь, – попросил он. – Какие у тебя красивые пальцы.

Она покраснела, как девчонка. – Что ты… Обычные руки.

– Красивые, – повторил он твёрдо. – Я два года искал тебя.

– Два года, – повторила она, глядя в стол.

– Два самых долгих года моей жизни.

Она встала, чтобы скрыть дрожь в коленях, подошла к примусу, который стоял в углу. Налила чай в две чашки – не фронтовые, а мирные, с блюдцами.

Сергей взял свою кружку, сделал глоток. Горячее, сладкое.

– Такой же вкусный, как и в прошлый раз.

Тамара улыбнулась, и в этот миг он сказал просто, без пафоса, как констатировал бы факт:

– Выходи за меня замуж.

Она замерла с кружкой в руках.

– Я не смогу без тебя жить. Просто не смогу. Будь моей женой.

В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как на кухне капает вода из крана. Тамара медленно поставила чашку на стол. Потом подняла на него глаза – серые, усталые, и такие полные.

– Да, – сказала она. И слово это было тихим, но окончательным. – Да, Серёжа.

Через пять лет, ровно в полдень на свет появится их первенец – Андрей, будующий гениальный авиаконструктор, а за тем и дочурка Анна, Зацепины.

Сергея Александровича Зацепина через несколько лет после рождения детей назначили мастером на формовочном участке.

Участок был его новым фронтом. Вместо карты – синюшные чертежи на стене мастерской. Вместо роты – два десятка формовщиков, в основном женщины да безусые пацаны. Лица у всех были серые от усталости и той же пыли.

План висел над ним Дамокловым мечом. Не абстрактный «план», а конкретные цифры: столько-то плит перекрытия для домов на Щербаковской, столько-то стеновых панелей для квартала у Рогожской заставы. Цифры эти он видел во сне, выбитые на бетонных плитах.

Он вставал затемно. Пока Тамара спала, прикорнув на его плече, он уже мысленно обходил свой участок: проверить вибрационные столы, где трамбуют бетон, осмотреть опалубку, принять с ночной смены партию сырых, тяжелых плит. Он уходил на завод раньше всех и возвращался затемно, пахнущий цементом и машинным маслом. Этот запах въелся в его кожу, как когда-то въелся пороховой дым.

– Опять не спишь, – говорила Тамара, встречая его у двери. Она совала ему в руки кружку, и он пил чай, молча, глотая вместе с горячим питьем свою тревогу.

На участке что-то ломалось каждый день. То конвейерная лента порвется, то мотор на смесителе задымит. Он сам лез в гудящую, замасленную механическую утробу, чувствуя себя сапером на минном поле. Одна ошибка – и простой, срыв графика. Он требовал, ругался, его голос, сорванный когда-то на плацу, теперь срывался на крик в цеховом грохоте. Но видел – женщины, выбиваясь из сил, таскали тяжеленные каркасы арматуры, а пацаны засыпали стоя, прислонившись к стене у тачки с раствором. И злость его уходила, сменяясь горькой, щемящей жалостью. Они все были как он – с измотанными нервами, с войной внутри.

Как-то раз не пришел песок. Ждали три часа. Сергей метался по цеху, кулаки сжимались сами собой. Каждая минута – это отставание, это потом ночная работа, это выговор, это позор. Он поймал на себе взгляд старшего формовщика, немого дяди Васи, прошедшего всю войну и потерявшего голос в сорок третьем под Харьковом. Дядя Васи посмотрел на него спокойно, понимающе, и медленно, по-солдатски, кивнул: мол, держись, командир. Этот кивок значил для Сергея больше, чем любая начальственная похвала.

Песок привезли. Работа закипела с лихорадочной, яростной скоростью. Он не уходил со сменой, оставался с ночными, сам встал к формовочному столу. Руки легко справлялись с вибратором. Цементная пыль забивалась под ногти, смешиваясь с потом.

Он пришел домой под утро, сел на табурет в прихожей и уснул, не снимая шапки и бушлата. Тамара разбудила его, разула, отвела к кровати. Она не спрашивала ни о чем. Она смотрела на его исхудавшее, запыленное лицо и гладила его по волосам, как когда-то гладила раненых бойцов – молча, с той же безграничной нежностью и силой.

И вот настал день, когда последнюю плиту в партии, ту самую, для Рогожской заставы, погрузили на самосвал. Сергей стоял и смотрел, как многотонные машины, урча, выползают из цеха. План был выполнен. С опозданием на шесть часов, но – выполнен.

Он пошел в свою мастерскую, прикрыл за собой фанерную дверь, сел на стул и опустил голову на руки. Не для того, чтобы плакать. Просто посидеть в тишине, в которой уже не гудел цех, не звонил телефон, не требовали немедленного решения неотложные проблемы. В тишине, где был только стук его собственного сердца, медленно утихающего после тяжёлого боя, где он снова удержал свой рубеж. Не сдал позиций. И завтра, завтра, все начнется сначала. Но сегодня он мог идти домой к Тамаре, и детям.

Апрель 1961 года. Обычный школьный день оборвался на полуслове, когда по всему классу внезапно зазвучал голос Левитана – не просто торжественный, а какой-то пронзительный, наполненный сдержанным ликованием. Учительница замолкла, поднесла руку ко рту. «Человек в космосе… Юрий Алексеевич Гагарин…»

Школа высыпала во двор. Незнакомые взрослые обнимались, кто-то плакал, не стесняясь слёз. Андрей стоял, задрав голову, и смотрел в холодное апрельское небо. Оно было пустым, но теперь он знал – там, высоко-высоко, выше облаков, летит наш человек. Не птица, не самолёт, а человек в специальном корабле. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле.

Дома все собрались у радиоприёмника – родители, соседи, даже вечно занятый папин начальник. Андрей сидел на полу, поджав ноги, и ловил каждое слово. «Великая победа… триумф советской науки…» Он не всё понимал, но чувствовал главное: произошло что-то огромное, что-то, что перевернуло всё.

Перед сном он подошёл к окну. Звёзды казались ему теперь ближе, а небо – не бездной, а дорогой. – Пап, – тихо сказал он отцу, – а как он там летит? На чём? Сергей Александрович, глядя на серьёзное лицо сына, ответил просто: – На ракете, сынок. Умнейшей машине. Её самые умные люди придумали.

С этого дня небо для Андрея перестало быть просто небом. Оно стало целью. Сперва он вырезал из газет все заметки о Гагарине и Королёве, наклеивал в тетрадь. Потом, уже в 1963-м, робко попросил отца: – Пап, а нельзя найти книжек… про ракеты? Как их делают?

Сергей Александрович, удивлённый такой осознанной просьбой, через неделю принёс домой потрёпанный томик Циолковского и пару технических журналов. Андрей ушёл в чтение с упорством, не по-детски сосредоточенным. Он мог сидеть часами, водя пальцем по непонятным формулам и схемам, вглядываясь в рисунки дирижаблей и ракетных поездов.

– Ну как, понимаешь что-нибудь? – смеясь, спрашивала Аня. – Пока нет, – хмуро отвечал Андрей. – Но пойму. Обязательно пойму.

Вскоре на его столе, рядом с тетрадями, появилась первая коробка с картонными деталями – простейшая модель планера. По вечерам, закончив уроки, он садился её клеить. Запах специального клея «Момент» стал запахом его мечты. Он был ещё обычным мальчишкой, гонявшим во дворе в футбол, но в его комнате уже рождался будущий конструктор – упрямый, вдумчивый и навсегда влюблённый в небо. А его отец, на которого Андрей всегда ровнялся, в первый день осени 1963 года шел по длинному коридору, Сергея Александровича вызвали в райком. Он шел, гадая, за что ему влетит: то ли за срыв поставок щебня, то ли за ту самую историю с прогулом двух формовщиков, которых он отказался увольнять.

Кабинет был просторный, пахло табаком и старым деревом. Секретарь райкома, Матвеев, человек с непроницаемым лицом и тяжёлым взглядом, сидел за столом и разглядывал какую-то бумагу.

– Зацепин, садись, – сказал он, не глядя. Сергей сел на краешек стула, внутренне собравшись, как перед атакой.

Матвеев отложил бумагу и уставился на него. – Директор Семёнов слег. Инсульт. Врачи говорят, что надолго. Заводу нужен новый директор.

Сергей молча кивнул. Он хорошо знал Семёнова и искренне сожалел о его болезни.

– Партийная комиссия рассмотрела кандидатуры, – Матвеев сделал паузу, вглядываясь в него. – Решили рекомендовать тебя.

В ушах у Сергея отозвался тот самый оглушительный звон, как когда-то после разорвавшегося снаряда. Комната поплыла. Ему показалось, он ослышался.

– Меня? – выдавил он. – Товарищ Матвеев, я… я мастер участка. Я инженер. Я не…

– Мы знаем, кто ты, – сухо прервал секретарь. – Знаем твою фронтовую биографию. Знаем, как ты вытянул формовочный участок. Заводу не нужен кабинетный стратег. Ему нужен боец, который знает производство изнутри и не боится ответственности. Который не разбежится при первой же трудности.

– Но я… – Сергей искал слова, чувствуя, как на него наваливается груз, в тысячу раз тяжелее любой бетонной плиты.

– Приказ выйдет завтра, – Матвеев поднялся, давая понять, что разговор окончен. – Поздравляю, товарищ директор. Завод в твоих руках. Не подведи.

Он вышел из кабинета, и его будто вывернуло наизнанку. Он не чувствовал ни гордости, ни радости. Только леденящий ужас и полную, абсолютную пустоту. Он шёл по мокрому асфальту, не видя ничего вокруг, и повторял про себя: «Не подведи. Не подведи».

Дома он молча вошел в комнату, снял промокшие ботинки и сел за стол, уставившись в одну точку. Тамара сразу поняла, что случилось что-то из ряда вон.

– Серёжа? Что случилось? Он с трудом поднял на неё глаза. – Меня… назначили директором. Завода.

Тамара замерла с заварочным чайником в руке. Потом медленно поставила его на стол. – Директором? – переспросила она тихо.