От полудня до полудня

Глава вторая

Москва, 1964 год. Первый майский день выдался на редкость тёплым. От Белорусского вокзала двинулась праздничная колонна. Шли, как полагалось, весело и с размахом – с песнями, транспарантами и лозунгами вроде: «Даёшь завтра больше, чем сегодня!». Семья Зацепиных ни разу не пропускала первомайских демонстраций. Да и как они могли их пропускать, если отец семейства, Сергей Александрович, с недавних пор являлся директором железобетонного завода. Какой же пример подал бы он работникам своим отсутствием? Зацепины шагали в первых рядах родного предприятия, задавая общий ритм и настроение. В тот день с ними впервые шли оба их ребенка – Аня и Андрей.

На следующий день, выходя из отцовской «Волги», Андрей машинально потрогал пальцем значок «Мир! Труд! Май!», оставшийся на его школьном пиджаке. Яркий солнечный день был таким же, как вчера, но теперь он освещал не море радостных лиц, а скучный асфальт школьного двора. Праздник кончился, начались будни.

У порога его уже поджидал Олег, лучший друг, с которым они были не разлей вода с первого класса. – Андрей, ты сегодня с нами в футбол? – поинтересовался он. – Нет. Я хотел доклеить макет, – ответил Андрей. – Выходи! Поиграем часик, а потом доклеишь свой самолёт. – Понимаешь, там самая тонкая работа начинается. Никак не смогу, прости. – Ну, как знаешь. Давай прибавим шаг, а то на урок опоздаем. Людмила Валентиновна не любит, когда опаздывают. – Ань, мы побежали, чтоб не опоздать! – крикнул Андрей сестре, и они ускорились.

На физике мысли его витали далеко от урока. Он обдумывал, как надёжнее скрепить фюзеляж и заменить пластмассовые шасси на более совершенные, максимально приближенные к настоящим. Ломал голову, где достать уменьшенную копию, и понимал, что без помощи отца тут не обойтись.

– Я смотрю, у нас Зацепин слишком активно крутится, – раздался голос учительницы. – Стало быть, материал усвоил лучше всех? – Я слушаю, слушаю! – встрепенулся Андрей. – Выходи к доске! Теперь мы тебя с удовольствием послушаем. Андрей вышел, взял мел и вопросительно посмотрел на преподавателя. – Пиши. Первое тело массой в три килограмма движется со скоростью один метр в секунду, а второе тело массой один килограмм – со скоростью три метра в секунду в противоположном направлении. Равны ли импульсы этих тел? Реши задачу, и я поверю, что ты меня слушал. Андрей взглянул на учительницу и принялся за решение, сопровождая его комментариями. – Импульсы равны по модулю, согласно формуле: p равно m, умноженное на v. Модуль импульса первого тела: три умножить на один – три килограмма-метра в секунду. Модуль импульса второго: один умножить на три – тоже три. Следовательно, импульсы равны. – Молодец! Садись на место. Вот как нужно уметь решать поставленные задачи!

Аня на уроке литературы смотрела в окно. Несмотря на начало мая, на улице установилась по-настоящему летняя жара. Тёплый воздух и предвкушение свободы не давали ей сосредоточиться. Все мысли были около кинотеатра, а никак не на уроке.

А Инесса Марковна, женщина со строгой гримасой и пучком седых волос, тем временем разбирала «Молодую гвардию». Аня, обычно с интересом слушавшая её рассказы о войне, сегодня ловила себя на том, что думает о Саше, о его загадочной улыбке и о том, как он сегодня нёс её портфель.

– Зацепина! – голос учительницы прозвучал прямо над ухом. Аня вздрогнула. – Ты, кажется, сегодня не с нами. Поделишься, о чём твои грёзы? Может, о подвиге молодогвардейцев? Девочки захихикали. Аня покраснела. – Нет, Инесса Марковна. Я… я думала о том, что даже в страшное военное время люди, наверное, всё равно влюблялись. Писали друг другу письма. Мечтали о будущем… Класс затих. Инесса Марковна смотрела на Анну поверх очков. Все ждали взрыва. – Мечтали, – наконец произнесла учительница, и в её голосе прозвучала неожиданная нота грусти. – Конечно, мечтали. И это была их самая страшная форма сопротивления. Сопротивления смерти. Садись, Зацепина. Пять.

Выйдя из школы, девочки быстро переключились на насущное. – Анют, что у нас сегодня в кино показывают? – спросила Настя. – «Три тополя на Плющихе». Ты собралась? – Я ещё не решила. Меня Саша пригласил, а я ответить не могу! Как думаешь, сходить с ним? Он вроде ничего, симпатичный! – Сходи, – поддержала подругу Аня. – Я подумаю! Если не пойду, забегу к тебе. Ты будешь дома? – Да, у меня сегодня английский. – Бедная ты, Анька. – Вот и я о том же. Зачем он мне, этот английский? Я бы лучше латынь освоила. – А латынь тебе зачем? – Хочу в медицинский поступать.

Аня поднялась по лестнице, вставила ключ в замочную скважину, но не смогла его повернуть. Она знала, что дома в это время никого не бывало, она всегда возвращалась первая, но, преодолев лёгкий страх, всё же вошла внутрь. – Дома есть кто? – несмело окликнула она. – Есть. Ты что, сестрёнка, так кричишь? – Фу, дурак! Напугал до смерти! Ты что так рано? С уроков сбежал? – Нет, Ольга Сергеевна заболела, а биология у нас последним уроком была. Нам разрешили уйти. – Заболела? А у нас завтра биология первым. Может, ко второму уроку пойти?.. Ты чем занят? Опять свои самолётики клеишь! Не надоело? Смотри, какая на улице погода! Пригласил бы Светку погулять. Она от тебя без ума. – Не хочу. Ты суп на плиту поставила? – Поставила. – Иди помешай, а то подгорит. А меня, пожалуйста, не донимай. – Смотрите, какие мы нервные, слова не скажи! Ой, Андрей, смотри, папка приехал! – Где? – Выгляни в окно. Видишь, «Волга» к подъезду подъехала? – А что он так рано? Отец вошёл в квартиру. – Папочка! Ты будешь кушать? – встретила его Аня. – Да, милая, буду! – Пап, ты почему так рано? – удивился Андрей. – Я, сынок, в командировку еду. Решил переодеться и вещи собрать. – Ты не мог бы посмотреть там… Ну, куда ты едешь… Одним словом, мне нужны шасси! В модели они пластмассовые, а я хочу поставить настоящие, ну, или почти настоящие. – Я попробую, конечно. Но сам понимаешь, ничего не обещаю. Покажи, как они должны выглядеть. – Вот, смотри: это пластмасса, а мне нужны металлические, с резиновыми колёсами, – уточнил Андрей. – А может, их и в природе не существует? – Есть! Мне о них Егор рассказывал, он видел у Лёшки. Тот поставил их на модель Туполева. – Хорошо, сынок, постараюсь найти. Может, тебе в кружок авиаконструкторов записаться? – Зачем, пап? Я клею макеты так, как вижу их сам, а в кружке работают по шаблонам. – А ты, выходит, к своим шестнадцати годам по шаблонам работать уже не желаешь? – Выходит, так! – А как же быть с тем, что если ты решишь связать жизнь с самолётостроением, тебе придётся работать по шаблонам? Боюсь, без этого никак. – Когда это ещё будет! Мне об этом рано думать. – Нет, сынок! Так только кажется, что жизнь длинная и всё успеется. Иллюзия! Не заметишь, как институт окончишь, и твои труды начнут приносить плоды государству. – В институт ещё поступить надо. – Поступишь! – А мне кажется, что моё счастливое детство будет длиться вечно. – Мне тоже так казалось! Но не успел я институт окончить, как война началась. А на войне я научился ценить каждый день, который мне свыше отпущен. – Свыше? – Конечно, свыше! – Ты веришь в Бога? И не боишься об этом говорить? Ты же член партии. – Ты уже взрослый, поэтому я отвечу тебе как равному. Ты спрашиваешь, не боюсь ли я? Нет! По-настоящему страшно мне было там, где рядом рвались снаряды. Страшно было в тех местах, где из-за угла могла подстерегать смерть. Вот там я боялся по-настоящему. Пока наш отряд не занял оборону в одной полуразрушенной деревушке. Мы отбили три атаки, и как ты думаешь, где нам пришлось держать оборону в последний раз? – Не знаю. – В храме! Вернее, в маленькой деревенской церквушке. Я стоял у узкого оконца и вёл огонь. Враг был беспощаден, они практически стёрли ту деревню с лица земли. – Но вы её отстояли? – Ценой больших потерь. Фашисты выжгли огнемётами почти все дома и вплотную подобрались к церкви. И вот тогда произошло чудо! – Чудо?! – Да, сынок, самое настоящее чудо! Я стоял у окна, слышал, как пули звенят, врезаясь в стены и купол. И когда метрах в трёхстах я заметил карателя с огнемётом, понял – это конец. Невольно повернул голову к иконе Богоматери… Трудно передать словами, что я увидел. Образ Девы Марии мироточил! – Это как? – Это когда икона плачет! – Плачет? – Да, плачет. В тот день она заплакала от фашистского зверства. Я почувствовал невидимую связь с ней, с Богом, встал на колени и начал молиться! – Ты знал молитвы? – Нет, не знал. Я просто говорил с иконой, как с живой. Как мы сейчас с тобой. Просил пощады, спасения… И ты не поверишь – не прошло и пяти минут, как к нам подошло подкрепление. Я услышал гул наших танков! Фашисты отступили. А я вышел из того храма совершенно другим человеком. – Мужчины, вы идёте? – окликнула их Аня, прерывая беседу. – Идём, милая, идём! – отозвался отец.

Андрей и Аня росли в обычной московской квартире на третьем этаже кирпичного дома. Летом окна выходили на зелёный двор, где мальчишки гоняли мяч, а девчонки играли в «классики». Зимой взгляду открывалось белое поле, где с утра до вечера стоял визг санок и скрипел под лопатами снег.

Андрей с ранних лет любил мастерить. Его можно было застать либо с книгой про самолёты, либо с клеем и ножницами в руках. Бумажные модели, вырезанные из журналов «Крылья Родины», теснились на полке, а под кроватью ютились коробки с обрезками фанеры, алюминиевыми пластинами и старыми болтиками. Его комната больше походила на маленькую мастерскую.

Аня была другой. Она проводила больше времени с книгами, но не с чертежами, а с романами и стихами. Она любила смотреть в окно и мечтать – то о далёких странах, то о сцене, то о будущей профессии.

Они ссорились, как все дети. Андрей дразнил сестру за «вздыхания над книжками», а Аня называла брата «самолёточником» и ворчала, что от его клея в квартире нечем дышать. Но при этом были неразлучны. По вечерам они слушали рассказы отца о войне: о деревенской церкви, где случилось чудо, о фронтовых друзьях, которых он запомнил навсегда. А мать, готовя ужин, мягко вставляла: «Учитесь быть людьми. Самолёты и книги – это хорошо, но главное – себя не потерять».

У Андрея было особое чувство к небу. Порой он часами лежал во дворе на траве, следил, как над Москвой проплывают серебристые Ил-18 или редкие военные истребители, и представлял, что однажды в кабине такого самолёта будет сидеть он.

Аня, напротив, тянулась к людям. В школе она опекала слабых и обиженных, могла заступиться даже за мальчишку, которого все дразнили. Учителя часто говорили матери: «Дочка у вас – с сердцем».

Детство Зацепиных было советским – со школьной формой, горьковской «Книгой о бойце» в списке чтения, с походами в кино и пионерскими кострами. Но за всеми этими обычными деталями скрывалось главное: Андрей и Аня учились смотреть на мир по-разному. Он видел линии, схемы и крылья будущих машин. Она – человеческие судьбы, слёзы и умы. Именно это различие и сделало их такими, какими им было суждено стать: инженером и врачом, братом и сестрой, двумя половинами одной семьи.

А ещё в их доме всегда ощущался тихий, но твёрдый голос матери – Тамары Фёдоровны. Она была женщиной светлой и надёжной, хранительницей домашнего очага. В квартире почти всегда пахло пирогами, щами или свежим хлебом. Готовка для неё была не обязанностью, а радостью.

По вечерам, когда отец читал газету, а дети готовили уроки, она садилась у окна с вязанием или шитьём. Под её руками рождались свитера для Андрея, платья для Ани, кружевные салфетки для стола.

Летом Тамара Фёдоровна увозила детей на дачу. Там она часами возилась в огороде, радовалась каждому ростку, советовала соседкам, как лучше подвязать помидоры. «Смотришь – и видишь, как жизнь растёт прямо из земли», – говаривала она.

Дни на даче текли так же беззаботно, как и в городе. В городе стояло знойное лето, трава на газоне выгорела и пахла пылью. Андрей с Анюткой лежали на спине, уставившись в бесконечную синеву над головой. – Вон тот, гляди, прямо дракон! – прошептала Аня, указывая на причудливое облако. – Нет, – не отрывая взгляда, флегматично ответил Андрей. – Это «Ту-104». Видишь, крылья стрелочкой? А вон тот, пузатый, – «Ан-2», «Кукурузник».

К ним неспешно подошёл дядя Паша, опираясь на свою неизменную метлу. – Андрюх, опять небо клеишь? – прищурился старик. – Гляди, голуби разлетятся от твоих самолётов. Андрей приподнялся на локте, глаза его загорелись. – Дядя Паша, а вы знаете, почему облака не падают? Потому что воздух обладает подъёмной силой! Вот если сделать крыло с таким профилем… – он начал выводить в воздухе замысловатые кривые. Дядя Паша внимательно слушал, покачивая головой, будто проверяя, накрепко ли она прикручена. – Эх, парень, – наконец произнёс он. – Ум – хорошо, а два – не помеха. Только гляди в оба, а то в небе, как и на земле, без оглядки пропасть недолго. Лети высоко, да не забывай, где земля-матушка. Он потрепал мальчика по волосам, поправил метлу на плече и пошёл прочь, оставив их под безоблачным небом, где уже рождались крылатые машины будущего.

Город утомлял своим зноем, но ближе к выходным семья обязательно выбиралась на дачу. Были у Тамары Фёдоровны на даче свои маленькие радости: книги о воспитании, журналы «Работница» и «Здоровье», походы с детьми в гости и в кино. Она любила музыку по радио – от Утёсова до Чайковского, от Анны Герман до старых романсов. Слушая, закрывала глаза и тихо улыбалась: «С музыкой жить легче».

Но главное – в любой ситуации Тамара Фёдоровна умела сохранить мир в семье. Если отец бывал излишне строг, она мягко сглаживала острые углы; если Андрей с Аней ссорились, находила слова, чтобы их помирить. «Всё в жизни можно потерять, – говорила она, – но, если семья держится, значит, ты не один».

Однажды Андрей смастерил в городе огромного бумажного змея. Не просто ромб, а сложную конструкцию с хвостом и деревянным каркасом, подсмотренную в «Юном технике».

День испытаний настал. Во дворе собралась вся ребятня. Дули сильные ветра – самое то для запуска. – Держи крепче! – скомандовал Андрей Ане, которая, задрав голову, придерживала змея. – Держу! Лети, мой хороший! – прошептала она ему на ушко. Андрей разбежался. Верёвка натянулась, змей дрогнул, неуверенно подпрыгнул… и вдруг могучий поток воздуха подхватил его. Он рванул вверх, словно живой, – стремительный и грациозный, поблёскивая на солнце голубыми бумажными боками. – Полетел! – закричал Андрей, и в его голосе звучал не детский восторг, а торжество творца. Он стоял, запрокинув голову, чувствуя, как дрожит и поёт в его руках верёвка – нить, связывающая его с небом.

Аня смотрела то на змея, парившего высоко-высоко, почти у самых облаков, то на брата. Его лицо, озарённое изнутри, было прекрасно. В тот миг она поняла: его самолёты – не просто игрушки. Это нечто гораздо большее. – Андрей, – сказала она, когда он начал сматывать леску. – Ты настоящий волшебник. Он улыбнулся ей в ответ.

Глава третья

В командировку Сергей Александрович прибыл ранним утром. Ленинград встретил его прохладой и настойчивым перезвоном трамваев. На железобетонном заводе, куда он направлялся, коллеги уже ждали его.

В кабинете директора обсудили рабочие вопросы – планы по поставкам, новые методы формовки, организацию труда. После беседы втроём – директор, мастер цеха и Сергей Александрович – отправились в цех. Там стоял оглушительный гул: воздух был густ от запахов цемента, стали и резины; стук молотов и скрежет металлических форм сливались с голосами рабочих. Сергей Александрович внимательно слушал мастера, задавал вопросы, отмечал для себя полезные новшества.

Вернувшись в кабинет, они подписали бумаги, сверили графики и уже собрались расходиться, как Сергей Александрович вспомнил о просьбе сына.

– Коллега, – обратился он к директору, – не подскажете, где у вас в городе можно раздобыть шасси для авиамодели? Только не пластмассовые, а настоящие, металлические, с резиновыми колёсами. Сын выпросил – уж очень руки чешутся, всё самолётики свои клеит.

Директор задумался, поглаживая подбородок. – Вопрос сложный… Попробуйте в «Умелых руках», там разное бывает. Загляните в Пассаж. И, конечно, Гостиный двор – там есть всё, хотя и давка невообразимая.

– Благодарю, – улыбнулся Сергей Александрович. – Обязательно загляну.

Попрощавшись с коллегами, он отправился по указанным адресам. В «Умелых руках» полки оказались пусты – продавщица лишь развела руками: «Были ещё вчера, всё разобрали». В Пассаже постигла та же неудача. И лишь в Гостином дворе, где толпа сновала во всех направлениях, где каждый спешил, толкался, хватал товары с прилавков. Сергею Александровичу удалось выстоять очередь и получить заветный ответ.

– Шасси для моделей? Есть пара комплектов, недавно завезли, – сказал продавец и достал из-под прилавка небольшую коробочку.

Сергей Александрович расплатился, аккуратно уложил покупку в портфель и вышел на улицу с неожиданно лёгким сердцем. Усаживаясь в свою «Волгу», сказал водителю: – Всё, Игорь, можно ехать домой.

Машина плавно тронулась с места, набирая скорость по ленинградской мостовой. Спустя несколько минут водитель спросил: – С заданием справились, Сергей Александрович?

– Да, Игорь, справился, – с удовлетворением ответил директор. – Андрюшка обрадуется.

– И правильно! – улыбнулся Игорь. – А вот мой Егор, знаете ли, совсем не усидчивый. Спорт да беготня – вот его страсти. Ни в шахматы его усадить, ни за конструктором удержать. Один у него интерес – мяч, хоккей да дворовые разборки.

– У всех дети разные, – мягко ответил Сергей Александрович. – Одни мечтают о небе, другим подавай движение на земле. Главное, чтобы честными людьми выросли.

Через несколько часов они были уже в Москве. Первым делом Сергей Александрович заехал домой. Андрей, услышав, что отец привёз из Ленинграда подарок, вылетел в прихожую. Увидев в его руках заветные металлические шасси с резиновыми колёсами, мальчик просиял.

– Папа! Настоящие! Спасибо! – воскликнул он, крепко обняв отца.

Вернувшись под вечер, Тамара Фёдоровна застала дома редкую идиллическую картину: Андрей, расположившись на полу, старательно примеривал новые шасси к фюзеляжу Ту-104, а Сергей Александрович, сняв пиджак и галстук, сидел в кресле с газетой «Правда» – не читал, а с тихой улыбкой наблюдал за сыном.

– Ну что, конструктор, доволен? – спросила Тамара Фёдоровна, вешая пальто.

Андрей лишь кивнул, не отрываясь от работы, но по сжатым губам и сосредоточенному взгляду было ясно – это и есть высшая степень счастья.

– Спасибо, пап, – наконец выдохнул он. – Они идеально подходят.

За ужином, за большим круглым столом, накрытым клетчатой скатертью, царила особая, праздничная атмосфера. Пахло щами и свежим хлебом. Аня, помирившись с братом, с жаром рассказывала о новой подружке в школе, которая приехала из Ленинграда и своими глазами видела море.

– Пап, а ты в Ленинграде Неву видел? – спросила она, вытирая куском хлеба тарелку со сметанным соусом.

– Видел, – улыбнулся Сергей Александрович. – Широкая, холодная. И мостов там, Анечка, не сосчитать.

Андрей слушал, отложив в сторону нож с вилкой. Его взгляд был устремлён в одну точку, теряясь где-то вдали.

– О чём задумался, сынок? – спросила Тамара Фёдоровна.

– Представляю, какой должна быть подъёмная сила, чтобы преодолеть такую влажность, – тихо проговорил он. – Над рекой, над морем… Воздух-то другой, плотнее.

Сергей Александрович и Тамара Фёдоровна переглянулись. В такие мгновения они особенно остро понимали, что живут под одной крышей с человеком, чьи мысли вечно парили где-то высоко, в недосягаемой для них вышине.

И в ту самую минуту Сергей Александрович с абсолютной ясностью осознал, что все хлопоты, утомительные очереди и долгая дорога стоили того.

Глава четвертая

Город рос вверх, обрастая бетонными кварталами, похожими друг на друга как солдаты в строю. Из громких уличных репродукторов всё чаще доносились не призывы, а песни – «Не кочегары мы, не плотники» и раскатистое «Я я́сный, я я́сный, как солнышко, горячий…». Война окончательно ушла в кино и в книги, её место заняла романтика – стройотряды, гитары у костра, покорение целины и покорение космоса, уже ставшее привычным.

Казалось, жизнь налаживается. В магазинах появилась тушёнка с веселой этикеткой «Венгерская», а на кухнях, за стеклянными дверцами сервантов, выстраивались бордовые баночки с болгарским лечо. Страна принарядилась в костюмы из искусственного шёлка и уверенно смотрела в цветное будущее, которое вот-вот должно было наступить. Но за этим фасадом ровного, предсказуемого быта зрела какая-то новая, невысказанная тоска. Ощущение, что главные свершения уже позади, а впереди – лишь бесконечная, размеренная дорога, где каждый знает свою колею.

Это было время, когда громко мечтать становилось не принято. Мечты превращались в планы, а планы – в нормы.

По окончании школы Андрей поступил в МАИ – Московский авиационный институт – и наконец погрузился в дело, которое стало смыслом его жизни. За ним не числилось ни единого долга по учёбе, предметы он осваивал лучше всех, проводя долгие часы за конспектами и доскональными расчётами.

Неожиданно даже для себя он победил на институтском конкурсе авиамоделей. Его планер, собранный вручную, продержался в воздухе дольше всех.

Вечером дома устроили импровизированный праздник. Тамара Фёдоровна испекла свой фирменный яблочный пирог. Сергей Александрович, плохо скрывая гордость, расспрашивал о деталях: о размахе крыла, о центровке. – А ты представляешь, – говорил он, и глаза его блестели, – что однажды по твоим чертежам будут летать настоящие машины? Целые лайнеры!

Аня, хоть и дразнила брата «самолёточником», с восторгом разглядывала почётную грамоту. – Ну, ты даёшь, Андрюшка! Будешь знаменитым, а мы будем говорить: «А мы его с пелёнок знали!»

Андрей сидел, краснея и от счастья не находя слов. Он чувствовал, что его странное увлечение, над которым некоторые посмеивались, – не ерунда. Его ценят самые близкие. В этот миг он по-настоящему поверил в своё будущее.

В конце третьего курса на одарённого студента обратил внимание один из лучших преподавателей, академик, профессор университета. Для личной беседы он пригласил Андрея в свой кабинет и, едва тот переступил порог, предложил рассчитать ось крыла. Зацепин сделал это легко и изящно – подобные расчёты давно не составляли для него труда.

– Знаете, молодой человек, я много слышал о ваших способностях и ничуть в них не сомневался, – воскликнул преподаватель. – Но, увидев ваши вычисления воочию, готов заявить со всей ответственностью: вскоре в конструкторском бюро появится незаменимый сотрудник!

– Вы мне льстите! – смущённо возразил Андрей.

– Ничуть! Я лишь констатирую факт. Если бы вы только знали, на какой вершине ныне стоит советское самолётостроение! Поверьте, на слово: группа наших выпускников, в которую когда-то входил и ваш покорный слуга, была не только свидетельницей первого полёта в космос, но, можно сказать, и его организатором. Вдумайтесь: ещё не так давно при имени «Королёв» многие крутили пальцем у виска, а сегодня Сергей Павлович – гениальнейший конструктор современности! Вспомните речь Никиты Сергеевича после полёта Гагарина: «Товарищи, мы совершили прорыв столетия, а может, и тысячелетия! Но нам бы не удалось это без Циолковского, Королёва и, конечно, Гагарина». Так что заявляю ответственно: и ваши блестящие способности принесут немало пользы нашей стране.