- -
- 100%
- +
Вернувшись домой, Андрей поспешил поделиться с матерью впечатлениями от разговора. – Мам, представляешь? Сделал один несложный расчёт, а профессор так обласкал, что чуть ли не с самим Королёвым сравнял!
– Очень лестно слышать, – улыбнулась Тамара Фёдоровна. – Отцу уже рассказал?
– Ты бы ещё сказал с Гагариным! – встряла в разговор сестра. – Совсем, Андрей, помешался на своём.
– Да что ты понимаешь, Анька, в конструкторских расчётах? – В расчётах я, конечно, не смыслю. Зато в психологии, кажется, начинаю разбираться. И вижу, как ты, братец, съезжаешь с катушек от профессорского внимания.
Анна заканчивала первый курс института. Профессию она выбрала не из лёгких, решив помогать людям, которые лишились рассудка или попали в жизненные тупики, и поступила на факультет психиатрии.
– Анечка, зачем ты так? – вмешалась мать в роли миротворца. – У Андрея свои интересы, у тебя – свои. Вы оба нашли дело по душе, и дай Бог, чтобы каждый на своём пути состоялся.
– Я могу продолжить? – спросил Андрей. – Конечно, сынок.
– Понимаешь, эти сравнения для меня очень важны. Они заставляют углубляться в расчёты, искать новые решения.
– Углублённый анализ необходим в любом серьёзном деле, а в самолётостроении – и подавно, – согласилась Тамара Фёдоровна.
Она очень любила эти беседы, в которых раскрывались интересы её детей. Именно в таких, казалось бы, обыденных разговорах проступали контуры их будущего. Они охотно откровенничали с ней в тёплой, домашней обстановке. В одной из предыдущих бесед Андрей рассказывал ей о допусках углов в конструировании, а Анна поведала, что психосоматика изучает проблему взаимосвязи психики и тела, находящуюся в центре вопроса о биопсихосоциальной сущности человека. Тамара Фёдоровна мало что в этом понимала, но соглашалась с каждым их словом и изо всех сил старалась поддержать говорящего. Она невероятно гордилась детьми и верила в их светлое будущее. А они, в свою очередь, горячо любили родителей, хоть и спорили друг с другом, как, наверное, все в их возрасте.
Позже, когда на кухне остались только мать и дочь, Аня, устроившись на табуретке и обхватив колени, тихо спросила: – Мам, а ты никогда не боялась? – Чего, доченька? – не оборачиваясь, отозвалась Тамара Фёдоровна. – Что не получится. Не справишься. Вот Андрей со своим двигателем – он же гений, а всё равно сомневается. А я… я ведь людей буду лечить. Их души. А если не смогу? Если мой пациент… – она замолчала, не в силах договорить.
Тамара Фёдоровна вытерла руки фартуком, подошла и мягко пригладила дочери волосы. – Всякий, кто берёт на себя ответственность за другого, боится. Это нормально. Моя мать, когда за отцом в партизаны уходила, сапоги ему штопала – руки тряслись. Но делала. Потому что знала: без неё – никак. Запомни: твоё дело не в том, чтобы всех вылечить. А в том, чтобы каждый, кто к тебе придёт, знал – он не один. И ты с ним.
Аня прижалась щекой к её прохладной руке. Этого было достаточно.
На следующий день Аня отправилась в Ленинскую библиотеку. После разговора с матерью ей захотелось глубже изучить труды Фрейда и Юнга, которые на лекциях лишь слегка затрагивали.
В читальном зале пахло старыми книгами и пылью. За соседним столом кто-то тихо перелистывал страницы. Аня открыла тяжёлый том «Толкования сновидений» и погрузилась в чтение. Вдруг её взгляд упал на заметки на полях, оставленные предыдущим читателем – чётким, почти чертёжным почерком. «Сопротивление материала здесь проявляется в виде вытеснения», – стояло рядом с описанием комплексов.
Аня улыбнулась. Точно подмеченная, почти инженерная метафора сразу напомнила ей об Андрее. «Мы с тобой, брат, вроде бы в разном копаем, – подумала она, – а сталкиваемся с одним и тем же. Ты – с сопротивлением металла, а я – с сопротивлением души». Эта мысль неожиданно придала ей уверенности.
Вечером за чаем Сергей Александрович, отложив газету, внимательно посмотрел на дочь. – Говорят, ты у нас теперь в психологи подалась? – спросил он. В его голосе не было насмешки, лишь лёгкая, отцовская озабоченность. – В психосоматику, пап, – поправила Аня. – Это которые душевнобольные? – прямо спросил он. Аня вздохнула. Она ждала этого вопроса. – Не только. Это те, у кого душевная боль становится болью физической. Кого общество, обстоятельства, жизнь сломали.
Сергей Александрович помолчал, разглядывая свою кружку. – На войне такое бывало, – тихо сказал он. – Солдат, вроде целый, невредимый, а – не встаёт. Глаза пустые. Контузия, говорили. А по-твоему выходит… – Душа не выдержала, – закончила за него Аня. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. – Трудное дело ты выбрала, дочка. Куда труднее, чем бетонные плиты. Те хоть по ГОСТу делаются. А душа… у каждой свой ГОСТ. – Он тяжело поднялся. – Но раз выбрала – иди до конца. Ты у нас умница.
Эти мудрые мысли пришлось отложить. Из прихожей донёсся телефонный звонок, и по нервному, надрывному гудку Сергей Александрович безошибочно определил – звонят с завода. Через минуту, нахмуренный, он слушал доклад: в четвёртом цеху на третьей линии пошёл брак…
В цеху стоял привычный гул: рокот кранов, стук молотков, скрежет металла. Рабочие коротко перебрасывались словами, перекрикивая шум машин.
У стены, на лавочке, сидели двое – Борода и Андрюха. Борода, высокий мужик с густой бородой, почесал затылок и с ленивой усмешкой произнёс: – Милейший, сейчас бы Петра Арсеньевича да с курочкой бы… – И не говори, любезный, – отозвался Андрюха, подтягивая ремень.
К ним подошёл электрик Серёга. В руках у него была стеклянная банка, а из кармана торчала ложка. – Что, обедать не садитесь? – спросил он. – Сейчас директор должен зайти, – отозвался Борода. – Не время. Серёга пожал плечами, уселся на лавку, открыл банку с пшеном, сваренным на воде. Достал ложку и принялся медленно есть, смакуя, с закрытыми глазами, словно лакомился чем-то изысканным.
Цыпенко, стоявший неподалёку, наклонился к Василичу: – Опять «голубок» пшено клюёт. Рабочие хмыкнули, но в этот момент в цех вошёл Сергей Александрович в сопровождении начальника цеха и мастера. Шум стих, все быстро поднялись с мест. – Докладывайте, – коротко бросил начальник цеха. – Третья линия, – заговорил Борода, переминаясь с ноги на ногу, – брак пошёл. Формы не выдерживают, бетон ведёт, трещины даёт. – Проверяли матрицы? – строго спросил Сергей Александрович. – Проверяли, – вмешался Андрюха. – Думаем, что арматура виновата. Партия пришла ржавая, металл повело.
Сергей Александрович нахмурился, прошёлся вдоль линии, внимательно оглядывая конструкции. Рабочие молча следили за ним, понимая: от решения начальства сейчас многое зависело. – Заменить арматуру и проверить все матрицы, – отрезал директор и вышел из цеха.
Вернувшись домой поздно, он застал на кухне одну Тамару. Она штопала Андрюшины брюки под светом настольной лампы. – Опять брак? – тихо спросила она, видя его осунувшееся лицо. – Арматура, – коротко бросил он, снимая пиджак. – Ржавая. Весь график под угрозой. А ведь знают, знают все, что мы для новостроек, для людей стараемся!
Он сел напротив, провёл рукой по лицу. В его глазах стояла усталость не физическая, а какая-то глубинная, от постоянной борьбы с системой. Достал из холодильника бутылку, налил полную рюмку, опрокинул её и лишь тогда сел за стол. – Иногда кажется, что мы продолжаем воевать, только не с фашистами, а с чем-то другим, – прошептал он. – С каким-то внутренним саботажем. С равнодушием. С враньём. И непонятно, где фронт и кто враг.
Тамара Фёдоровна молча положила свою руку на его. Её тёплые, шершавые пальцы сжали его ладонь. – Ты же выстоишь, Серёжа. Ты у меня сильный. Он посмотрел на неё, и в уголках его глаз дрогнули знакомые лучики морщин. – Справлюсь, Тома, справлюсь… Потому что эту силу я черпаю от тебя. И от Саши. – Ты снова ходишь в церковь? – тихо спросила она. Сергей Александрович молча кивнул.
В пустой церкви пахло воском и старым деревом. Сергей Александрович стоял рядом с невысоким коренастым мужчиной в чёрном – со седой бородой и спокойными, уставшими глазами.
– Никогда не думал, что буду здесь вот так стоять, – тихо сказал Сергей. – После всего, во что нас учили верить… – Бог разными путями ведёт, – так же тихо ответил отец Александр. – Одних – через разум, других – через боль, третьих – через чудо. Ты пришёл через чудо, Серёжа. Тот день в старой церкви… Мы с тобой не забудем его никогда.
Он перевёл взгляд на потемневшую от времени икону, и память на мгновение вернула его в ту самую деревенскую церковь, где когда-то, во время войны, они с Сергеем держали оборону. Где отчаянно молились о жизни, когда смерть была в трёхстах метрах, в образе карателя с огнемётом.
– Я, Саш, тогда просил Бога только об одном – о жизни, – голос Сергея дрогнул. – А я в тот же миг дал обет, – отец Александр положил руку на плечо друга. – Стоял там, в пыли, смотрел на мироточивую икону и поклялся: если выживу – стану священником. Вот и стал. А ты не переживай, Сереж, Господь тебя не оставит. Тот, кто даровал нам чудо тогда, не оставит и сейчас.
Он перекрестил Сергея, и то невыразимое чувство мира, что когда-то наполнило их в полуразрушенном храме под огнём, снова коснулось их душ – тихое и несомненное, как дыхание.
Глава пятая
Май 1972 года выдался на удивление тёплым. Москва, ещё не раскалённая летним зноем, была полна ароматом цветущих лип и предвкушением скорых каникул. Для Андрея Зацепина это время было особенным: через пару недель – защита диплома в МАИ и долгожданный прыжок во взрослую, самостоятельную жизнь.
Его друг детства Олег, чья жизненная стезя уже свернула в сторону аграрной науки, уговорил его на «последний студенческий вечер». В небольшой квартирке на Ленинградском проспекте собралась шумная компания: кто-то из МАИ, кто-то из МГУ, пара девушек из педа.
Андрей, всегда чувствовавший себя не в своей тарелке на шумных сборищах, притулился у окна с банкой томатного сока, наблюдая, как Олег с азартом что-то доказывает широкоплечему парню в форме. Форма была не армейская, а тёмно-синяя, с голубыми петлицами – курсанта одного из лётных училищ.
– Андрей! Иди сюда, познакомлю! – окликнул его Олег, заметив уединение друга.
Андрей нехотя подошёл.
– Андрей, это Максим, «старый друг», в кавычках! – Олег хлопнул лётчика по плечу. – В одном дворе на Соколе выросли, пока он на крылья не встал. Макс, а это тот самый гений, о котором я тебе рассказывал. Будущий Королёв, только в авиации.
Парень в форме обернулся. У него было открытое, обветренное лицо с ясными, насмешливыми глазами и коротко стриженными волосами. Он оценивающе взглянул на Андрея и протянул руку. Рукопожатие было твёрдым, ладонь – шершавой.
– Максим Иволгин. Не слушай его, он всех своих друзей «гениями» величает. Особенно тех, кто помогает ему с термином. – Его голос был негромким, но уверенным, с лёгкой хрипотцой, будто от частых переговоров с землёй сквозь шум мотора.
– Андрей Зацепин. И я ему не помогал, просто объяснил пару формул, – смущённо улыбнулся Андрей.
– Скромничает, – фыркнул Олег. – Сам все контрольные у него срисовывал. Ладно, вам, технарям, есть о чём поговорить, а мне надо решить стратегически важный вопрос насчёт последней бутылки «Тархуна». – И он растворился в толпе.
Неловкая пауза повисла между ними. Первым её нарушил Максим.
– Так ты из МАИ? Конструктор?
– Пока ещё студент. Через две недели – как повезёт. А ты откуда? Качинское?
– Борисоглебское, – с явной гордостью поправил его Максим. – Приехал на стажировку в Жуковский. Испытываем кое-что интересное.
Глаза Андрея вспыхнули. Вся его скованность мгновенно испарилась.
– На «спарке» летаешь? Или уже на «мигах»?
– Пока больше на L-29, но пару раз уже поднимал МиГ-21. Зверь, конечно, но красавец. А ты в каком направлении работаешь?
Разговор закрутился сам собой, подхваченный общим вихрем страсти к небу. Они отошли в сторону, к тому же окну, забыв обо всех на вечеринке. Андрей, обычно скупой на слова, не мог остановиться, рассказывая о своём дипломном проекте – расчётах системы управления для перспективного двигателя. Максим слушал не как простой собеседник, а как будущий потребитель его идей.
– Понимаешь, главная проблема – не мощность, – говорил Андрей, жестикулируя, будто в руках у него был мел, а перед ним – доска. – Проблема в том, чтобы сделать эту мощность управляемой, предсказуемой. Чтобы пилот чувствовал её не как дикую лошадь, которую нужно укротить, а как продолжение себя.
– Вот именно! – оживился Максим. – Бывает, выжмешь из машины все соки, а она не слушается, упрямится. Чувствуешь, что там, в железе, есть свой характер, и не всегда дружелюбный. А твоя задача – с ним поладить.
– Я как раз пытаюсь этот «характер» просчитать и поставить ему рамки, – улыбнулся Андрей.
– Чтобы он был не упрямым осликом, а арабским скакуном? – предположил Максим.
– Да! Именно! – Андрей рассмеялся. Он впервые за долгое время чувствовал такое полное понимание без лишних слов.
Они говорили ещё долго: о штопорах и перегрузках, о том, как дрожит ручка управления на критическом режиме, о тонкостях аэродинамики, которые знают только те, кто сам парил в небе. Андрей смотрел на мир через призму формул и расчётов, Максим – через ощущения и практику. Их миры идеально дополняли друг друга.
– Слушай, – вдруг сказал Максим, прерывая спор о преимуществах треугольного крыла. – А не хочешь на аэродром приехать? В воскресенье у нас лётная смена. Посмотришь на всё это не с земли, а с края лётного поля. Пощупаешь, так сказать, жизнь.
Глаза Андрея выразили всё, что он чувствовал. Мечта всего его детства становилась осязаемой.
– Я бы с огромным удовольствием! Ты прав, чертежи – это одно, а когда видишь, как твои расчёты оживают в металле…
– …понимаешь, ради чего всё это, – закончил за него мысль Максим. – Договорились. Вот, нацарапаю тебе адрес, пропуск будет ждать.
Он достал из нагрудного кармана гимнастёрки блокнот, оторвал уголок страницы и что-то быстро написал.
В этот момент к ним подошёл Олег с парой полных стаканов. – Ну что, я вижу, вы уже нашли общий язык? Дружите против меня, да? – Против тебя дружить не надо, тебя и в одиночку обыграть можно, – парировал Максим, пряча блокнот. – Ага, щас. Я тут пока за вас «Тархун» отбивал, вы тут, вижу, весь мировой авиапром поделили. Ладно, выпьем за это! За небо! За вас!
Олег протянул им стаканы. Максим взял свой, Андрей после секундной паузы – тоже.
– За небо! – сказал Максим, глядя на Андрея. – За небо, – тихо, но твёрдо ответил Андрей.
И в этот миг, поднимая стаканы с дешёвым газированным напитком в душной комнате студенческой квартиры, они заключили негласный договор. Договор двух людей, которые ещё не знали, что их дружба, рождённая под крылом одного самолёта, пройдёт через годы, взлёты и падения, но навсегда останется скреплённой одной страстью – бескрайним, манившим их обоих небом.
Страна вошла в десятилетие, как входят в широкую, полноводную и почти неподвижную реку. Течение замедлилось. Всё было прочно и основательно, надолго.
Воздух пах, на улице – бензином и угольной пылью, в подъездах – котлетами и лавровым листом, в учреждениях – дешёвым одеколоном и бумажной пылью. Включаешь телевизор – «Голубой огонёк», открываешь газету – передовица о перевыполнении плана. Казалось, что так будет всегда.
Но под этой толстой ледяной коркой уверенности бурлила своя жизнь. Интеллигенция ловила замирающее сердце голосом Галича и Высоцкого из раритетных магнитофонов. Молодёжь, отбросив пионерские галстуки, трясла чёрными копнами волос под «Битлз». А страна в целом, устав от бесконечного ожидания «светлого будущего», училась жить в настоящем – с его маленькими радостями, дефицитом, верой в «авось» и тихим, почти бытовым фатализмом. Время текло медленно, как мёд, и так же сладко обещало затянуть в себя всё и вся.
Глава шестая
Андрей стоял в цеху опытного производства, где пахло остывшим металлом и горькой пылью от шлифовки. Перед ним на стапеле темнел угловатый каркас – его первое настоящее задание, не учебный макет, а узел крыла для нового пассажирского лайнера. В руках он сжимал пачку расчётов; бумага отсырела от пота.
«Теоретик» – слышалось ему в вежливом, но отстранённом тоне старших коллег. Он был «молодым специалистом», мальчишкой из МАИ, и его чертежи проверяли с удвоенной придирчивостью.
«Зацепин, к директору».
Сердце ушло в пятки. В кабинете главный конструктор, седой, испещрённый морщинами человек по имени Виктор Петрович, молча протянул ему тот самый чертёж. Красным карандашом была обведена целая секция.
– Объясни, – прозвучало это слово как приговор.
Андрей начал, запинаясь, сыпать формулами. Голос срывался. Виктор Петрович слушал, не перебивая.
– Ошибка, – наконец сказал он. – Не в расчётах. В подходе. Ты проектируешь идеальную деталь для идеального самолёта. А его будут собирать усталые люди на изношенном оборудовании. Ты не предусмотрел технологический допуск. Его здесь, – он ткнул пальцем в чертёж, – никогда не выдержат.
Андрей молчал. Вся его уверенность, все университетские «звёзды» рассыпались в прах.
– Переделывать? – с трудом выдохнул он.
– Учиться, – поправил Виктор Петрович. – С завтрашнего дня – в цех. На две недели. Смотреть, как работают руки, а не только циркули.
Андрей вышел из кабинета, не чувствуя под собой ног. Унижение жгло изнутри, как кислота. «Идеальная деталь для идеального самолёта…» – эти слова звенели в ушах, смешиваясь с беззвучным хохотом старших коллег. Он был «теоретиком». Мальчишкой. И этот ярлык, казалось, намертво прилип к его репутации.
Он не пошёл домой, а дошёл до пустого цеха, где в сизых сумерках темнел его недоношенный каркас. Простоял там почти час, глядя на груду металла – олицетворение его провала. Впервые вера в безупречную мощь формул дала трещину. Наконец, он махнул рукой и вышел прочь.
Андрей шёл через тёмный двор, еле переставляя ноги. Тени от фонарей ложились на асфальт длинными, искажёнными силуэтами, будто повторяя его собственное состояние. В руках он сжимал папку с чертежами, которые теперь казались бесполезным хламом.
Из тьмы возникла знакомая фигура с фонарём в руке.
– Что, инженер, небо к земле притянул? – раздался спокойный голос дворника дяди Паши.
Андрей лишь молча махнул рукой, не в силах подобрать слова.
Старик подошёл ближе, и свет фонаря выхватил из мрака его морщинистое лицо.
– Помнишь, как бумажного змея запускал? Весь день с сестрой возились, а он взял да с первого раза взлетел. Потому что с душой делал. – Дядя Паша помолчал, давая словам просочиться в сознание. – А без души, сынок, и железная птица не полетит. Небо фальши не прощает. Оно как люди – чувствует, когда к нему с правдой идут, а когда так, для галочки.
Он протянул Андрею фонарь.
– На, освети дорогу. А утром приходи пораньше – двор подметём вместе. Руки работой займёшь – голова прояснится.
Андрей взял фонарь, и тяжёлая папка в его другой руке на мгновение показалась легче.
На следующее утро он снова пришёл в цех – не как наказание, а как в лабораторию. Первые часы были самыми тяжёлыми. Он стоял в стороне, а рабочие, бросая на него косые взгляды, переговаривались через его голову, словно его не существовало.
Всё изменилось после обеда, когда пожилой фрезеровщик Николай, по прозвищу Дед, негромко окликнул его:
– Эй, теоретик! Подойди-ка сюда.
Андрей подошёл, готовый к новому унижению.
– Видишь эту фаску? – Дед ткнул засаленным пальцем в деталь. – По твоим чертежам, она под сорок пять градусов. А я сорок семь даю. Знаешь, почему?
Андрей молча покачал головой.
– Потому что на сборке её чуть поведут, и твои сорок пять превратятся в сорок три. А зазор будет – как чёртова пропасть. Твоя формула этого не учла? – Дед хитро подмигнул. – Вот и считай теперь, гений. Жизнь – не учебник.
Именно тогда Андрей впервые за два дня улыбнулся. Он спрашивал, почему фрезеровщик меняет угол, почему сборщик ругается на слишком тугое сопряжение. Он учился у металла и у людей, которые его покоряли.
Вернувшись домой, пропахший машинным маслом, с руками, исцарапанными о заусенцы металла, он застал отца в гостиной.
– Ну что, как там, в окопах? – пошутил Сергей Александрович, откладывая газету.
– Без потерь, – буркнул Андрей, плюхаясь в кресло.
– Слушай, сынок… – отец помолчал, выбирая слова. – Я свою первую домну тоже чуть не угробил в своё время. Казалось, всё по науке, а она – бац! – и в «козла». Меня тогда сталевары, бывалые волки, на смех подняли. Говорили, мол, институт окончил, а в простом деле провалился.
– И что? – мрачно спросил Андрей.
– А ничего. Месяц потом у них же учился. Руки марал, шишку набивал. Самое главное – не то, что ты оступился. А то, как ты поднимаешься. И какие выводы делаешь. Запомни: любой станок, любой механизм – он на людей работает. И люди его собирают. Без понимания этого – ты не конструктор, ты калькулятор.
В тот вечер Андрей впервые за долгое время не сел за чертежи. Он просто сидел и думал. О людях. О металле. О том, что гениальная формула бесполезна, если для её воплощения нужны руки волшебника.
Через месяц Виктор Петрович, просматривая исправленные чертежи, кивнул:
– Теперь другое дело. Вижу, что головой думал, а руками делал, – он метнул взгляд на зажившую царапину на руке Андрея. – Теперь можно и работать. Но сначала зайди к парткому.
Кабинет Льва Аркадьевича Новикова поражал стерильной чистотой. На столе – ни лишней бумаги, только аккуратные стопки «Правды» и журнал «Коммунист». Сам Новиков, в идеальном тёмно-синем костюме, разглядывал чертёж Андрея, будто это был не инженерный расчёт, а улика.
– Зацепин, – начал он наконец, откладывая чертёж. Его голос был тихим, почти ласковым, но от этого не становился менее опасным. – Рад, что вы учли замечания товарища Томского и нашли общий язык с рабочим классом. Это похвально. Однако… – он сделал театральную паузу, глядя на Андрея поверх очков, – меня смущает общая направленность вашей работы.
– Направленность? – насторожился Андрей. – Это перспективный двигатель, Лев Аркадьевич. Его характеристики…
– Я не о характеристиках, – мягко прервал Новиков. – Я о другом. Вот здесь, в расчётах компрессора, я вижу отсылки к западным коллегам. И здесь… не будем тыкать пальцем. – Он с лёгкой брезгливостью поддел ногтем поле с библиографией. – У нас, товарищ Зацепин, есть выдающиеся отечественные школы. Циолковский, Королёв. Не кажется ли вам, что излишнее увлечение западными методиками – это неуважение к приоритету нашей науки?
Андрей почувствовал, как у него закипает кровь.
– Наука интернациональна, Лев Аркадьевич. Я беру лучшее, чтобы сделать лучший двигатель для нашей страны.
– О, я не сомневаюсь в ваших патриотических чувствах! – Новиков сложил руки домиком. – Но есть нюанс. Вы проектируете не абстрактный агрегат. Его будут собирать простые советские люди. Рабочие. А ваш подход… он излишне сложен. Это пахнет интеллигентским снобизмом. Словно вы не доверяете нашему человеку собрать нечто простое и гениальное, а не эту… – он снова взглянул на чертёж, – кибернетическую вавилонскую башню.
Андрей молчал, сжимая кулаки под столом. Он понимал: любые технические контраргументы разобьются о непробиваемую стену идеологии.
– Я над этим подумаю, Лев Аркадьевич.
– Непременно подумайте, – улыбнулся Новиков, и его улыбка была ледяной. – И знаете, пока размышляли над сложностью вашего двигателя для рабочего класса, мне на ум пришёл один случай. Мне доложили, что вас видели в районе Никитского бульвара. Заходили в одно здание с колокольней. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. – К человеку в рясе. Это ведь не тот самый священник, с которым, по слухам, водит дружбу ваш отец? Времена сейчас такие… прогрессивные. Людям науки, а уж тем более ведущим конструкторам, негоже демонстрировать подобные… архаичные увлечения. Это бросает тень не только на вас, но и на коллектив, товарищ Зацепин. На коллектив.
Андрей вышел из кабинета, чувствуя себя грязным. Он был готов спорить с инженерами, доказывать начальству, но бороться с этим ядовитым шёпотом, который бил не в конструкцию, а в его личность, – он не умел.
Глава седьмая
Палата пахла хлоркой и немытым телом. Анна, студентка-медичка в белом, ещё чужом халате, пыталась не смотреть на человека, привязанного к койке. Он бредил, выкрикивал что-то бессвязное, и в его глазах стоял животный ужас.
– Сестренка, сделайте ему укол, успокоительный, – сказала пожилая санитарка тётя Груня, протягивая шприц. – Только осторожнее, может дёрнуться.
Рука у Анны дрожала. Она боялась не укола, а этого взгляда, этой бездны чужого страдания, в которую предстояло шагнуть. Все её знания по психиатрии казались теперь никчёмной теорией, пыльным фолиантом перед лицом живой, разрывающей душу боли.