Песчинки лета

Гремели возгласы, хрипло выкрикивались цены, шипели сертанки, пытаясь удержать детей за лапы. Толпа сжимала, давила все дальше, вперед. Они подходили к центру. Когда стало жарче, запах сладостей смешался со специями, а в голове застыл грохот, звон и общий шум криков, что-то золотом блеснуло в щелке меж хвостов и лап. Зыбучим песком Шу утянуло в сторону, свозь кафтаны и джелабу. Шум прекратился. Он открыл глаза и обнаружил себя на краю урагана переливающейся чешуи. Сертан стоял на берегу лавок, разделенных со второй половиной бесконечным потоком. Шум не исчез, он, вмиг, стал тише.

– Мы на месте, – Скарнар рассматривал золотые чеканные сосуды и серебряные блюда с гравировкой. – Остается ждать близнецов. Я надеюсь, они найдут нас в этом, – он лапой указал в сторону смерча дорог, дышащего огненной духотой.

Шу уселся рядом с лавкой. Какой толк стоять, если есть брат? Его быстрее заметят. Что-то скрипнуло за спиной. Молодой сертан вышел из-за прилавка, потянув в коричневой лапе тканый квадратик от табуретки.

– Чего на пыли-то сидеть?

Шу кивнул, уложив на пол тканое полотно и устроившись, приготовился мучительно и долго ожидать появления заветных друзей, принявшись пересчитывать цвета чешуи на лапах прохожих. Он желал выяснить какие самые частые. Оказалось их не три. И не восемь. Явно больше десяти, с учетом того, как много встречалось оттенков. Насчитал около двадцати, а потом решил дать всем названия. Проще было бы описать саванну или высохший оазис пустыни. Все, что уловит глаз! Но Шу посчитал это слишком скучным и у него получалось: «Листья пальмы», «Высохшее алое», «Песок», «Песчаная пыль», «Верблюжья колючка», «Теф29», «Какао бобы», «Кора баобаба». Он задумался над различием «Како бобов» и «Коры баобаба», но Шу отвлек воинственный возглас, принадлежащий только одному сертану.

– Вот и мы! – Алай, протаскивая за собой близнеца, продирался сквозь поток сертан и кейвов, прожигавших его гневными взглядами.

Брат и сестра выскочили у лавки, рассматривая поблескивающую чеканку. Усум первая оторвалась от зрелища, медленно произнеся:

– И зачем вы нас позвали?

Шу повернулся к брату.

– Ты не сказал им?

– Не было времени, – он пожал плечами. – Да и место было не то.

Шу уселся на месте, ожидая. Усум покачала головой.

– И потому, мы пришли на неизвестно какое дело, непонятно зачем, – коричневые глаза сжались в щелку, – Верно?

– Совсем нет, – Скарнар присел на уровень сертанки. – Мы будем ловить тень!

Усум не успела открыть пасть, как из-за плеча высунулась вторая радостная морда.

– Ловить тень? – Алай, казалось, был просто без ума от этой идеи. – Я первый! – мальчишка выскочил на край берега перед потоком посетителей.

В вышине базар освещало солнце. Темное очертание выскочило на пыльную дорогу под Алаем. Сертан присел, приготовив когти и накинулся на него, кувыркнувшись и кубарем полетев к лавке. Удар о стенку и звон чеканки. Серебряное блюдо с гулом прокатилось ребром по дороге и шмякнулось на песок. Алай оглянулся на недовольного продавца и хлопнул в ладоши.

– Здорово! Давайте еще! – мальчишка подскочил, но что-то усадило на пол.

– Пожалуй, хватит, – Усум отдала блюдо сертану за лавкой. – Так дело не пойдет, – она обернулся к Скарнару. – Что за глупости?

Кейв пожал плечами, издав непонятный вопросительный звук, похожий на: «м?»

Собеседница взмахнула лапами.

– Ловить тень! Что за глупости? А главное, кто все это придумал?

Шу сжался в бирюзовый комочек под тенью лавки. Идея была настолько плоха?

– Усум! – Алай подскочил к брату. – Не злись так, это будет весело.

– Не думаю.

Алай обошел его по кругу.

– И необязательно же ловить именно свою тень?

Близнец закрыла глаза.

– Меня больше интересует, как ты вообще будешь тень ловить!

Алай задумался:

– Ну, если ловить не свою, а чужую, это будет в разы легче… Не так разве?

Усум ударила лапой по морде.

Скарнар оперся на лавку с чеканкой, рассматривая отблески отражающихся лучей. Изогнутые круги на золотом металле ловили лучи и опускали их на стойку солнечными зайчиками. Золотые пятнышки скользили по черной лапе то вправо, то влево. Под лапой еле видно легла тень.

– Чтобы поймать тень, нужно поймать свет.

Шу поднял голову с колен.

– Что ты сказал?

Скарнар не отвлекся от отблесков на стойке.

– Поймаешь свет ‒ поймаешь тень.

Что-то высунулось из-за Усум.

– Видишь, как просто! – Алай встряхнул близнеца. – Я даже знаю, кто сможет нам помочь!

– Правда? – Шу поднялся с пола.

– Конечно! За мной!

Ветер колыхал музыку ветра у двери. Бамбуковые трубочки постукивали друг о друга, извлекая незатейливую мелодию, танцуя на потоках, вместе с деревянными фигурками верблюдов. Фигурки бились о привязанные зеленые осколки стекол. Дверь скрипнула, закрылась и мелодия осталась далеко позади. Где-то там, под палящим солнцем пустыни.

Здесь было жарко. Ковры заменяли стены, развеваясь орнаментом. Они висели на нитях полотнами до самого пола, лежали вместо диванов, скрученные, словно рулет. Громоздились друг на друге цветными пушистыми горами и украшали стены, подобно картинам. Здесь было все! От бушруита до циновки. И не было ничего не покрытого ковами или не сделанного из них. Квадратные пуфики облачились желтой грядой пятен, высокие кресла покрылись гладкой тускловатой тканью килима, резные ножки деревянного стола покрывало тонкое тканое полотно, нитями вырисовывая вьющийся черный силуэт каравана, шествующий по вечной пустыне в лучах заката. В буйстве красок и цветов полотен, окружающих стол с креслами, это место отдыха выделялось более выцветшими узорами, но, при этом, не спешило полностью выбиваться из окружения.

Солнечный свет из мелких выточенных окошек пробивался через ковры, выливаясь на покрытый полотном стол. Лучи переливались на чеканке ибрик30а. Он, подобно шейху, расположился на золотистом блюде среди сияющих стеклом армуд31, слугами окруживших его. Алай вышел вперед, рассматривая пустующую лавку.

– Есть кто-нибудь? – он прошел дальше, приближаясь к столу с ибриком. Мальчик всмотрелся в золотистые бока, кривовато отражающие песчаную морду. Коготь прошелся по железу. Алай выпрямился, взглянув на металлический сосуд с изогнутым высоким носиком. – Он начищен.

– И произносишь ты это так, словно это что-то значит, – в боках сосуда выплыла вторая фигурка. Усум указала на ибрик. – Не у всех сертан хаос в жизни. Многие любят порядок.

– Да нет, ты не поняла! – железо гулко звякнуло от когтя. – Он еще и полон, – Алай обошел сосуд, чуть не уткнувшись в тоненькую прорезь высокого носика. Оттуда шел горячий пар. Сертан обернулся к сестре. – Там кипяток!

Усум промолчала. То ли пытаясь сопоставить данные, то ли ожидая, когда у близнеца пройдет желание побыть детективом. Скарнар слился с тенью, оставшись у входа. Шу замешкался, проходя к близнецам. Он взглянул на сосуд, потом на Алая, все еще скачущего вокруг ибрика.

– И как нам это поможет?

Алай подскочил, выпрямился и странно покосился на бирюзового сертана.

– С чем поможет?

– С тенью.

Послышалось шипение. Усум накрыла морду лапой.

– Мы просто тратим попусту время.

Алай скрестил лапы.

– Это ты попусту время тратишь…

– А вы что? Тень пытаетесь поймать? Как ты собрался это осуществить в ковровой лавке?

– Ты моего плана не знаешь!

– Мне и ненужно, все твои планы летят к кутрубе.

– Куда летят? – Алай приблизился к близнецу, напоминая озлобленное отражение, ысвободившееся из зеркала.

– Глухой? К кутрубе, я сказала!

С шипением и оскалом песчаная гурьба из, когда-то различимых брата и сестры, рухнула на пол, свалилась на висящие ковры, швырнувшие одинаковых сертан в гурьбу бушруита. Шу бросился за ними, спотыкаясь о полотна, путаясь в ворсе, пока в морду не прилетело что-то яркое, всем весом откинув назад. Он плюхнулся в что-то теплое, темное, шерстяное и пыльное. В горячем воздухе слышалось пыхтение, шорох когтей и возгласы: «Извиняйся!», «Еще чего!», «Ты начал!», «Вот ты и закончи!».

Шу пополз вверх или вниз. Он забыл, где какая сторона. Что-то провалилось, и он полетел вниз. Или же это был верх? Под ним холодный пол. Точно не потолок. Значит, все-таки, вниз. Где-то сбоку пробился свет.

Сертан пополз, раздвигая черные мохнатые препятствия, еле вытащив себя наружу. Над ним высились горы ковров. Желая не обрушить их на себя, он пополз быстрее, пытаясь понять, где валяются близнецы. Шу взобрался на очередную гору ковров, балансируя хвостом, пробрался на самую вершину. Вокруг еще строились барханы наслоенных полотен, а после шли руины, разбросанные неясными шмотками, накрытые друг другом.

– Сколько раз говорить? – посередине хаоса стоял высокий пожилой сертан, с чешуей, для которой у Шу не нашлось названия. Нет, уже придумал: «Высыхающая опунция».

Сертан в темной рубахе и выцветших шароварах держал за вороты двух песчаных сертанов. Кто из них был Алай, а кто Усум, Шу так и не понял.

– Что у вас за привычка? Как ко мне в лавку ‒ так драка? Все вас уму-разуму учить надобно, – он потащил близнецов от разбросанных ковров к столу с креслами и отпустил рубахи, когтем указав на сваленные полотна. – Теперь все убирать будете, как было… – он замолчал, странно рассматривая испуганного бирюзового сертана, балансирующего на горе ковров.

Хвост, не слушаясь, повис к полу, когти заскрипели, гора накренилась и ковры с песчаной пылью обрушились на пол.

– И это тоже убрать.

– Все в Кардшамане знают, что главная традиция нашей страны ‒ это…

– Кофе?

– Чай.

– Верно, Усум. Уж кто-кто, а мы с вами имеем потрясающую традицию гостеприимства, которая не обходится без чая.

Алай насупился, глядя на торжествующую сестру. На столе, накрытом полотном с изображением верблюжьего каравана, расставились пустые мерцающие армуды, среди которых поблескивал ибрик. Шу рассеянно осматривал стол, изучил пиалу с сухими листками чая и, наконец, осмелился взглянуть на Скарнара. Черным силуэтом он возвышался рядом, опустив взгляд зеленых глаз на полотно стола. Шу уже не вслушивался в болтовню Гюнема, складывающего полотенца в чеканную посуду. Все разговоры казались глупыми и бессмысленными. Они не говорили о морали, не рассказывали о лжи, не вели долгих размышлений о совести. Все что их окружает, почему-то, не имеет значения, все, что давно смыто временем, почему-то, приобретает ценность. Традиции Кардшамана забыты, вот уже сколько веков, а если где-то и сохранились, то только в местечках для приезжих и чисто из желания поразить гостей.

Кражи, ложь, предательство сплошь и рядом, их никто не прячет, о них никто не молчит. Они не подобны старому рецепту кофе в далле32, что передается из поколения в поколение и держится в секрете, прячась в сундучке ветхого чердака, ожидая пока кто-нибудь вновь вспомнит о нем и возьмет в теплые лапы. Хотя, возможно, именно в этом заключается причина любви к старым обычаям и желание подвергнуть забвению все то, что окружает нас изо дня в день.

– Почему ты не помог?

Скар молчал. И молчал не потому, что сказать было нечего, а потому, что ответ таился в тишине. Он не двинулся, обсидиановым идолом возвышаясь над столом.

– Львиное мужество не годится лисице, – послышался теплый голос, – лисья хитрость не годится льву.

Шу поднял голову, увидев зеленоватую морду Гюнема.

– Не забывай об этом, – сертан протянул мальчику свернутое белое полотенце, отдающее запахом солнечного лимона. – У каждого свой путь, Шу, – он обернулся к близнецам, вытиравшим лапы белыми теплыми полотенцами. – А теперь, мальчики, покажу вам всем, как правильно заваривать чай!

Хозяин лавка поднял ибрик сильными лапами. С тихим шепотом горячего пара армуды наполнялись кипятком.

– Разве ибрик не используют для кофе? – послышалось от Усум.

Алай состроил сестре рожу, передразнивая:

– Разве ибрик не используют для кофе? – хлопнув по столу. – В нем уже давно хранят кипяток!

Близнец терпеливо вздохнул, слушая хихиканье Алая.

– В мое время, – начал пожилой Гюнем, раскладывая сухие листки по чашкам, – кофе варили в далле, а заливали в ибрик только для дальних странствий.

Мальчишки обернулись к рассказчику.

– Да и сосуды раньше были меньше, специально, чтобы в кульки помещались. Да и солнце, знаете, было, ярче, что ли?

Один из близнецов помотал мордой.

– Солнце ярче быть не может.

Гюнем придвинулся к столу, неторопливо вытирая лапы полотенцем, отдающим лимонными рощами.

– Многое возможно, Алай, особенно под конец веков.

Зеленый взгляд сверкнул в коричневых тенях. Шу прижался к столу. Нет, не похоже на зеленый. Цвет агавы, холодный и колющий. Или же… Желтый, как солнце в полдень. Потом, как тени бархан, следом перескочил на мокрый песок, на кору акации и…

– Я видел, – сертан выпрямился, – как солнце гаснет. Как его покидают последние лучи, как будто силу теряет.

Алай и Шу вытянулись в сторону рассказчика, но он поднялся из-за стола, уходя вглубь расставленных горами ковров.

– Нет, – Усум скресила лапы, – солнце не может померкнуть.

Алай повернул голову к сестре.

– А если, все же, померкнет?

Усум провела лапой в теплом воздухе.

– Никогда. Если и так, то нас бы уже давно не существовало, – кулак приземлился на стол. – Вечная мерзлота.

– А если совсем на чуть-чуть? – не унимался близнец. – Солнце ненадолго исчезнет, нигде не будет тени и тогда, считай, мы ее поймали.

– Ну и как ты солнце закроешь? – Усум уже принялась пить чай.

Алай задумался. В голову не приходило никаких идей, а если что и пришло, то, все равно казалось глупым, потому что, пока существует солнечный свет, чем бы они не накрывали лучи, тень всегда будет иметь границы.

– А что, если, – Шу поднял голову со стола, – мы будем не закрывать солнце, а использовать его для управления тенью.

– Что? – Алай отвлекся от размышлений.

– Если мы чем-то управляем, значит что-то контролируем. Мы это «что-то» уже поймали.

– Угу, – Алай покачал мордой, – поймали.

– Сахар?

Послышался вскрик. Усум закрыла лапами рот, грозно посмотрев на Гюнема, из ниоткуда появившегося между близнецами, держа в лапе пиалу с коричневыми кристаллами. Сертан добродушно улыбнулся, в темных глазах заплясал радостный огонек. Пиала звякнула жеодами.

– Сахар?

– Мне не надо – девочка отодвинула миску, указав на брата, – а у него…

– Диабет, – улыбнулся пожилой сертан.

Под недоверчивым взглядом Усум, Гюнем проплыл у стола, выкладывая тарелки с пишмание33, пахлавой, украшенной грецкими орехами, на блюдцах расположился засахаренный лимон, чередуясь с дольками апельсина. Рядом, горел пустынным огнем рахат-лукум.

– В тот день, всем было понятно, что и солнце умеет стареть. Каждый год оно отсчитывает свой возраст и, в честь этого, гаснет.

– И как вы это узнали? – Усум забрала на блюдце пахлаву. – Что оно гаснет?

– Знаешь, – Гюнем отпил чай из высокой армуды, – я просто смотрел на стекла.

– Стекла? – Алай отставил армуду.

– Да, но не обычные стекла. Прозрачные дают слишком мало тени, я бы не заметил, как тают лучи. Да и смотреть на солнце сквозь прозрачные труднее, потому, в моей комнате у стола висели зеленые, чтобы я никогда больше не пропустил смерть и рождение солнца.

– Ну и любишь же ты слушать всякие небылицы, а потом верить в них, – Скарнар уложил учебник географии на стол.

– Не мешай, – взмахнул лапой Шу, отодвинув в сторону географию, усердно завязывая узелки и продевая нитки. – Все-таки, Алай сказал правду.

– Если заставить солнце исчезнуть, то мы поймаем тень? Абсурд.

Шу смерил брата усталым взглядом.

– Я не об этом.

Послышалось позвякивание. Шу прошел к окну.

– Собираешься праздновать день рождение солнца? – Скар плюхнулся на кровать, укрываясь килимом, – Спешу заверить: оно мимолетно.

Нить, после нескольких упорных попыток сертана, завязалась на гвозде. Вечерние лучи скользили сквозь зеленые прозрачные частицы. Они открывали новый мир, зеленый и яркий. Мир, который не посетить, не почувствовать, который можно только увидеть. Словно, прозрачное невидимое стекло окна разбилось витражом, зависшем в воздухе. И они висели, частицы чей-то мудрости, чего-то детства.

Все равно, что скажет Скар, неважно сколько длится с смерть и рождение солнца. На это уже есть ответ, о нем рассказывает география и астрономия. Солнечное затмение ‒ ровно две минуты. Так говорилось в школьной библиотеке, в учебниках, в тетрадях. Может, в школе мало книг? Может, нужно искать ответ в других? Может, нужно спрашивать взрослых? Никто так и не дал нужный ответ. Может, потому, что на некоторые вопросы ответить возможно только самостоятельно.

поймать время в клетку

сорвать цветы ветра

закупорить запах апельсина

сохранить первый самум

не жалеть о прошлом

запомнить все следы на песке

как поймать тень?

написать письмо в будущее лето

Глава 4

Сухая ветвь ударила по морде.

– Шу, можно побыстрее? – Скар четырьмя лапами вытягивал полотна по песчаному полу.

– Я стараюсь! – сертан пополз выше, цепляясь за ветки и сбивая рыжие плоды хвостом.

– Нам еще пирог готовить…

– Подожди!

– Просто, если не успеем к обеду… – что-то просвистело в воздухе и взрезалось в голову. Кейв замолчал, поднимая с пола зеленый абрикос. – Ты же знаешь, что зеленые не срывают.

– Полез бы, лучше, вместо меня!

Скарнар уселся у невысокой теплой стены. Над ним персиковыми разводами простиралось небо. Шесть утра. Всюду по прямоугольной песчаной веранде тянулись холодные агавы, выстреливали листьями ананасы, росли странные кактусы. Одни из них умещались в горшках, размером с хорошее блюдо, другие кучками, словно в стаканах. Растения, цветущие пестрыми соцветиями, были распиханы в глиняные крынки, чашки, чайники. В тени, изморосью на листьях дышали суккуленты. Все растения не превышали роста самого высокого брата. За исключением двух деревьев: апельсина и абрикоса. Скарнар до сих пор гадал, где пожилая женщина, которой они из года в год помогали собирать урожай, нашла такие огромные горшки, чтобы содержать дерево на балконе. Но эти вопросы отступали перед перспективой забрать домой пару ведер с каждого, так еще и бесплатно! Кто от такого откажется? Неважно, что на рынке они стоили не больше медного. Медяк золото бережет!

Встрясать деревья, женщина, в силу возраста, уже не могла, да и что толку. Прилетят на пол три разбившихся фрукта, да и конец с ним. Потому, Скар расстелил полотно и не решился мешать брату вскарабкаться на верхушку. Они вдвоем больше абрикосов подавят, чем собьют. Да и желания лезть на вершину у него, особо, не было. Сегодня, как-то, странно прошла ночь, словно и не спал. Каждый раз, как он пытался сосредоточиться на чем-то, все смеркалось и темнело.

Примечания