Огни Стормхолла
- -
- 100%
- +
– Какое начало?
– А такое! – Летиция схватила подушку и прижала к груди. – И Дориан. Ты заметила?
– Он молчал почти весь ужин.
– Почти! А потом спросил тебя о Боттичелли. Не о погоде, не о дороге – о Боттичелли. Дориан Торнлей, который при дворе разговаривает с женщинами исключительно о пустяках, вдруг спрашивает семнадцатилетнюю девушку, что она думает о «Рождении Венеры». Тебе не кажется это странным?
– Может, ему просто интересно искусство.
– Ему интересна ты, – Летиция ткнула в неё пальцем. – И «интересная мысль» из уст Дориана – это больше, чем все комплименты Генриха, вместе взятые. Поверь мне.
Элин отошла от окна и села рядом с подругой.
– Летиция, – сказала она мягко. – Ты все выдумываешь! Ты устала. Все о чем ты говоришь смешно и просто невозможно!
– Невозможно, – она передразнила подругу. Потом легла на спину и уставилась в потолок. – Знаешь, при дворе это слово произносят чаще всего. Обычно – за неделю до того, как всё начинается.
Элин рассмеялась – тихо, устало.
– Спи, Летиция. Завтра будет обычный день.
– Конечно, – пробормотала та, закрывая глаза. – Обычный день. С королём и герцогом за завтраком. Совершенно обычный.
Элин задула свечу. Темнота заполнила комнату, мягкая, знакомая. Тени от ветвей старого дуба танцевали на потолке – те самые тени, которые она помнила с детства.
Она думала о том, как странно было сидеть за столом, за которым она выросла, и чувствовать себя так, словно пол под ногами чуть заметно качнулся – как палуба корабля, который только что отчалил от берега. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл – был глубоким и без сновидений.
Часть третья: Дымовая завеса
Комната Дориана в гостевом крыле пахла дымом – он успел раскурить сигару ещё до того, как Генрих вошёл без стука, как входил всюду.
– Не спишь? – король плюхнулся в кресло у камина, вытянув ноги. Его лицо светилось тем особенным возбуждением, которое Дориан знал слишком хорошо.
– Сложно уснуть после такой оленины, – Дориан выпустил кольцо дыма. – Или ты пришёл поговорить не об оленине?
– Чёрт побери, Дориан, – Генрих не стал притворяться. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени. – Ты видел её?
– Видел. И?
– И? – Генрих уставился на него. – И всё? Ты слепой или каменный?
– Трезвый. Что хуже.
– Нет, ты видел, как она говорила? Эти глаза, этот смех, эта чёртова история про скульптора и персики. Когда последний раз женщина говорила мне что-то, от чего я не хотел зевнуть? Я даже не помню.
– Леди Фэйнворт неплохо рассказывает. Когда рот не занят.
– К чёрту Фэйнворт! – Генрих вскочил и заходил по комнате. – Изабелла – это мясо. Сытно, но забываешь через час. А эта девочка… – он остановился, голос стал ниже. – Когда она смеялась, её шея изгибалась так мягко… тонкая линия от уха до ключицы, будто нарочно создана, чтобы её коснуться губами. И эти губы – живые, чуть приоткрытые, без всякой искусственности. Хочется узнать, как они дрожат, когда дыхание сбивается.
– Понимаю, – Дориан затянулся. – Ты хочешь её.
Генрих обернулся. Его глаза блеснули.
– Да. Хочу. Скажешь, ты бы не хотел? Эти руки, эти глаза – и ты сидишь тут как монах со своей чёртовой сигарой, и у тебя ничего не шевельнулось?
– Я не монах. Но я и не кобель, который теряет голову от каждой новой юбки. Хотеть – твоё право. Ты король. Но она – не придворная шлюха с удобным мужем, которого можно отослать в Антверпен. Она – дочь Джеймса. Единственная дочь человека, который только что налил тебе своё лучшее вино и доверяет тебе, как другу.
– Я помню, чья она дочь. – с раздражением ответил Генрих.
– Тогда помни и то, что с ней нельзя как обычно. Поиграл, наигрался, бросил. Джеймс тебе этого не простит. Генрих скривился, как от зубной боли.
– Какого чёрта ты всегда всё портишь?
– Не порчу. Предупреждаю. Ты сейчас думаешь не головой, Генрих.
Дориан молча выпустил дым.
– Я хочу увидеть её завтра, – продолжил Генрих. – На воздухе. Верхом. Не за столом, не при свечах. Хочу увидеть её раскрасневшейся, живой, без этих проклятых реверансов. Хочу услышать как смеётся, когда не думает о реверансах.
– Джеймс обещал показать андалузца.
– Вот именно. Элин покажет окрестности. Она знает эти места.
Дориан кивнул.
– Разумно. Нужно же кому-то показать тебе дорогу, а то опять три часа по кругу.
– Я не…
– По кругу, Генрих.
Тот фыркнул, но рассмеялся – и напряжение чуть отпустило, как отпускает канат, который перестали тянуть.
– А ты? – Генрих посмотрел на него в упор, и смех ушёл из глаз. – Ты-то что думаешь о ней? Как мужик мужику.
Это был тот момент, когда важно было сказать ровно столько, сколько нужно. Ни словом больше, ни словом меньше. Дориан знал эти моменты, как знал запах пороха перед залпом.
– Думаю, что у неё красивые ноги, – он стряхнул пепел, не меняя выражения лица. – И что она понятия не имеет, что с ними делать. Но вся эта свежесть интригует лишь в начале. Затем становится утомительно. Мои вкусы проще. Мне нужна женщина, которая понимает правила игры. Которая знает, что её тело – валюта, а удовольствие – сделка. Которая не станет мучить тебя вопросами о чувствах наутро. Изабелла, например, прекрасно осознаёт свою ценность. И цену моему вниманию. С ней нет этой… липкой, сладковатой чепухи. Только взаимный расчёт и хорошо исполненные роли.
Генрих долго смотрел на него – молча, тяжело. Потом отвернулся к окну. Дориан видел, как Генрих стоит у окна, упершись кулаком в подоконник, и думает. Голова чуть наклонена, челюсть сжата, взгляд – в одну точку. Дориан знал это состояние. Так Генрих выглядел, когда на карте появлялась новая линия наступления. Когда из хаоса рождался план.
– А что если вернуть Джеймса ко двору? – сказал Генрих, не оборачиваясь.
Вот оно. Дориан замер с сигарой у губ. Двадцать минут. Двадцать минут понадобилось Генриху, чтобы из «хочу быть рядом» выстроить стратегию.
– Он ушёл сам. Пять лет назад.
– Он ушёл, потому что устал от Волиса и его крысиной своры. Волис давно сдох и гниёт в земле. Двор изменился. Джеймсу самое место в Тайном совете – он умнее половины тех болванов, которые там заседают, и честнее их всех, вместе взятых.
– И вместе с Джеймсом приедет Элин, – тихо сказал Дориан.
Генрих обернулся. И не стал прятаться – это было то, за что Дориан его уважал, несмотря ни на что. Генрих мог лгать послам, епископам, жене, всему двору – но не ему. Не в этой комнате, не в два часа ночи.
– Да, – сказал он просто. – И вместе с Джеймсом приедет Элин. В этом весь смысл.
Дориан затянулся. Выпустил дым. Подождал.
– Джеймс в совете – это сильный ход, – продолжил Генрих, и теперь в его голосе зазвучала та стальная нотка, которая появлялась, когда он переставал мечтать и начинал действовать. – Он уважаем, он независим, он не продался ни одной фракции. Мне нужен такой человек. Это – правда. Чистая, голая правда.
– А вторая правда? – спросил Дориан.
– Вторая правда – что она будет жить при дворе. Каждый день. Каждый вечер. За ужином, на балах, на прогулках в саду. Не в этой деревенской глуши, куда нужно скакать два дня, а рядом. И я не собираюсь от этого отказываться.
Он сказал это так, как говорил о военных кампаниях. Без бравады, без похоти – с холодной, расчётливой ясностью человека, который видит цель и убирает всё, что стоит между ним и ею.
Дориан долго смотрел на него сквозь дым.
– Ты опасный человек, Генрих.
– Я король. Это одно и то же.
– Не всегда. Но сейчас – да.
Генрих усмехнулся. Подошёл к столику, плеснул себе из графина, выпил одним глотком.
– Одобряешь?
– А у меня есть выбор?
– Нет, – Генрих оскалился. – Но мне нравится делать вид, что он у тебя есть.
Он поставил кубок и двинулся к двери. На пороге остановился.
– И, Дориан. Про её ноги. Я запомнил.
– Спокойной ночи, Ваше Величество.
– Пошёл ты.
Дверь закрылась. Тяжёлые шаги стихли в коридоре, и дом снова стал тихим – той особенной деревенской тишиной, в которой слышно, как потрескивают угли и скребётся мышь за стеной.
Он не солгал Генриху. Ни слова. «Красивые ноги – факт. Глаза, в которые хочется смотреть дольше, чем положено – факт. Кожа, которая светилась в полумраке так, что руки сами тянулись проверить – нежная ли – тоже факт. Дориан видел сотни красивых женщин. Спал с доброй половиной из них. Он умел оценить женское тело так же точно, как оценивал породистую лошадь – быстрым, холодным, профессиональным взглядом. Элин Розвуд была хороша. Чертовски хороша. Это он заметил в первую же секунду, когда она влетела в гостиную со своей дурацкой земляникой.»
Он затушил сигару о каминную полку – точным, коротким движением. Но вот что его злило. Любую другую он бы уже разложил по полочкам. «Фигура – хороша. Лицо – ещё лучше. Характер – покладистый или с норовом, и то, и другое решается за пару ночей. Точка. Следующая.
С этой не получалось. Что-то мешало, как камешек в сапоге – мелкий, незаметный, но не дающий идти ровно. «Никто не видит, что ей холодно». Вот что мешало. Эта чёртова фраза. Потому что так не говорят девочки, которые только что воровали персики и плели венки у ручья. Так говорят люди, которые знают, каково это – стоять голым перед чужими глазами и чувствовать холод.
А откуда, чёрт возьми, ей это знать? В восемнадцать лет? После тётушкиной Флоренции? Дориан лёг и натянул одеяло. Хороша. Молода. Не его дело.
Генрих хочет – пусть берёт. Имеет право. Он король, она – никто. Красивая дочь старого друга, каких десятки».
Он закрыл глаза.
«Каких десятки».
Сон не шёл. Дориан перевернулся на другой бок, выругался сквозь зубы и уставился в темноту.
Глава 4
Утро в Уиндем Кросс было ясным и звонким, будто вымытым ночным дождем. Солнце еще только набирало силу, и длинные тени от вековых дубов лежали на лужайке, обещая прохладу. Воздух пах влажной землей, скошенной травой и дымком из кухонной трубы – запах спокойной, устоявшейся жизни.
Элин стояла уже одетая для верховой прогулки в простом платье из темно-зеленого сукна. Летиция, вечно нетерпеливая, болтала ногой, сидя на подоконнике и наблюдая за суетой внизу.
– Ты не нервничаешь? – наконец спросила она, лениво перебирая кисти шлейфа своего платья.
– Зачем мне нервничать? – Элин не обернулась. – Обычная прогулка. Но чувствую, как кто-то страдает от избытка воображения.
– Это не воображение, дорогая. Это инстинкт выживания. Два самых опасных хищника королевства ждут нас внизу, а ты «зачем мне нервничать». – передразнила она подругу.
– Они друзья отца, – напомнила Элин, поправляя манжету. – А не стая волков.
– Друзья, – протянула Летиция, поднимаясь и подходя к окну. Она выглянула. Внизу у крыльца уже суетились конюхи, выводя лошадей. – Посмотри на них. Друг отца, – она кивнула на Генриха, который что-то оживленно говорил Джеймсу, жестикулируя. – И другой друг отца. – Теперь ее взгляд указал на Дориана.
Тот уже был в седле, слегка развернувшись к Генриху, чтобы услышать очередную шутку. Усмешка тронула его губы, и он что-то коротко ответил, жестом указав на андалузца Джеймса – видимо, тема была знакомой. Он поправил перчатку, перехватил поводья, всем видом показывая готовность трогаться. И лишь перед тем, как повернуть коня, взгляд его на мгновение скользнул вверх, к окну на втором этаже, где в проеме виднелись силуэты Элин и Летиции.. – Видишь разницу?
Элин видела. Генрих был солнцем – шумным, ярким, согревающим все вокруг. Дориан был тенью от высокого дуба – холодной, четкой. И оба они, каждый по-своему, заставляли воздух вокруг сгущаться.
– Я вижу двух мужчин, которые приехали поохотиться и навестить старого друга— сказала Элин, больше для самоуспокоения. – Идем. Негоже заставлять их ждать.
На крыльце пахло лошадьми, кожей и мокрым камнем. Генрих, заметив их, прервал разговор с Джеймсом и обернулся. Улыбка, которую он им подарил, была широкой, дружелюбной, но лишенной той пронзительной интенсивности, что была за ужином. Это была улыбка гостя, радующегося хорошей погоде и обществу.
– А вот и само очарование этого прекрасного утра! – воскликнул он. – Леди Элин, леди Летиция, вы вдыхаете жизнь в этот старый дом. Без вас он был бы просто грудой камней с отличным вином.
– Вы слишком добры, Ваше Величество, – отозвалась Летиция, приседая в безупречном реверансе. Элин последовала ее примеру.
– Я честен. Ну что, Джеймс, ваши дамы готовы показать нам владения?
– Все готово, Ваше Величество, – улыбнулся Джеймс. Его взгляд мягко встретился с дочерью, словно спрашивая: «Все в порядке?» Элин ответила едва заметным кивком.
Для Элин вывели Ивлин, ее серую в яблоках кобылу. Увидев старую знакомую, Элин не смогла сдержать улыбку. Все церемонии забылись на секунду.
– Ивлин! Ничего не изменилось! Семь лет прошло, а ты всё равно первым делом лезешь за яблоком! – она вытащила яблоко из кармана, и Ивлин съела его с такой скоростью, будто боялась, что передумают. – Дурочка, ты меня помнишь?
Лошадь фыркнула и ткнулась ей в плечо теплыми губами. Элин рассмеялась, почесала ей холку.
– Видимо, помнит, – сказал Дориан с своего вороного. Его голос прозвучал неожиданно близко. Он подъехал, почти бесшумно. – Животные редко ошибаются в людях.
Элин взглянула на него. Он смотрел на нее сверху, его лицо было в тени от полей шляпы. Выражение – нейтральное, как всегда.
– Вы так думаете, Ваша Светлость?
– Я в этом уверен. Они чувствуют страх, ложь, слабость. А еще – искреннюю привязанность. – Он слегка тронул поводья, и его конь сделал шаг назад, давая ей пространство для посадки. – Вам помочь?
– Благодарю, я справлюсь, – Элин ловко вставила ногу в стремя и взлетела в седло с той естественной легкостью, которая приходит только с многолетней привычкой. Она поправила юбки, взяла поводья. Ивлин под ней затанцевала на месте, чувствуя знакомую всадницу и Элин легко рассмеялась этой реакции.
Джеймс с гордостью смотрел на дочь. Генрих, уже сидевший на своем гнедом, наблюдал с нескрываемым интересом.
– Мастерство видно, – заметил он. – Не каждый мой офицер так чисто садится в седло.
– Спасибо, Ваше Величество. Просто много практики.
Все были готовы и они тронулись в путь. Джеймс, Генрих и Дориан ехали чуть впереди, образовав тесную группу. Сначала доносились обрывки обычных фраз – о лошадях, о дороге, – но с каждым шагом разговор впереди становился тише, переходя в негромкое, деловое обсуждение. Элин уловила лишь отдельные слова: «северные рубежи», «казна», «Совет».
Она и Летиция держались позади, на почтительной дистанции, достаточной, чтобы не мешать, но и не терять мужчин из виду. Тишину между ними заполнял лишь цокот копыт, щебет птиц да шелест листьев под легким ветром.
– Совсем не похоже на охотничью прогулку, – тихо заметила Летиция, кивая на строгие профили всадников впереди. – Больше на заседание Тайного совета верхом.
Элин молча кивнула, стараясь расслышать. В этот момент Дориан, ехавший слева от Генриха, обернулся, бросив быстрый, оценивающий взгляд назад – не на девушек, а на дорогу и лес по сторонам. Его взгляд скользнул по группе позади, и на мгновение задержал его на Элин. Та в это время с улыбкой что-то отвечала Летиции, глядя не на него, а на лесную опушку, и всё её лицо было озарено тихим, почти детским удовольствием от родных, но уже подзабытых пейзажей. Она смотрела по сторонам, на знакомые с детства дубы, на кусты орешника, на убегающую вглубь леса тропинку, по которой они с Летицией когда-то бегали босиком.
– …именно поэтому я прошу тебя об этом, Джеймс, – донесся более четкий голос Генриха. – Не как король. Как друг, который уважает твой ум и твою честность. Мне нужен ты. При дворе. В Совете.
Элин невольно задержала дыхание. Летиция тут же оборвала свой рассказ о таксе своей тетушки.
Джеймс ехал молча несколько секунд, глядя между ушей своей лошади.
– Ваше Величество, – начал он осторожно. – Я давно отошел от дел. Я стар. Мои мысли – здесь, в Кентберри, с моими книгами, моими яблонями и…
– И с дочерью, – мягко закончил за него Генрих. – Я понимаю. Но подумай. Ей восемнадцать. Ее будущее – впереди. Разве Уиндем Кросс – это все, что ты хочешь ей предложить? Заточение в деревенской тиши, пусть и прекрасной? Она умна, образованна, жива. Ей нужен достойный круг. Возможности. Будущее.
Элин почувствовала, как у нее похолодели пальцы, сжимающие поводья. Отец молчал. Она знала это его молчание – тяжелое, вдумчивое.
– При дворе сейчас… неспокойно, Ваше Величество, – наконец сказал Джеймс.
—Тем более! – воскликнул Генрих. – Мне нужны люди, на которых можно опереться. Не интриганы, не подхалимы, а те, кто помнит, что такое долг и честь. Ты был одним из лучших. Ты ушел не потому, что проиграл, а потому что устал от вони. Я это понимаю. Но вони стало меньше. А пустоты на твоем месте – больше.
– Вы предлагаете мне вернуться в ту же реку, Ваше Величество.
– Я предлагаю тебе помочь мне очистить ее. Хотя бы в том уголке, который тебе отведен. Ради страны. Ради… – он обернулся, и его взгляд скользнул по Элин, ехавшей в десяти шагах сзади. – Ради будущего. Твоего и ее.
Это был мастерский ход. Не давление, не приказ. Апелляция к долгу, к дружбе, к отцовским чувствам. Элин видела, как плечи отца напряглись под камзолом.
– Мне нужно подумать, Генрих, – сказал Джеймс, опуская на мгновение формальности. – Это не просто решение для меня. Это решение для Элин.
– Конечно, – немедленно согласился Генрих, и в его голосе зазвучала теплая, победная нота. Он знал, что семя посажено. – Конечно, подумай. У тебя есть время. Пока мы здесь, наслаждаемся твоим гостеприимством и этим чудным днем.
Он снова обернулся к дамам, и его лицо снова осветилось беззаботной улыбкой
– Леди Элин! Где же те самые тропинки, на которых вы разбивали коленки? Покажите нам хоть одну!
Давление спало. Серьезный разговор был отложен, но не отменен. Он теперь висел в воздухе между ними, как невидимая струна, которая могла зазвенеть в любой момент.
Элин выехала вперед, поравнявшись с отцом. Их взгляды встретились. В его глазах она прочла тревогу, усталость и какую-то новую, тяжелую решимость. Он молча кивнул, давая понять, что все под контролем. Но контролировал ли он что-либо в присутствии короля?
– Вот эта тропа ведет к озеру, Ваше Величество, – сказала Элин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если хотите.
– Хочу! Ведущая – вы. Мы – покорная свита.
Элин и Летиция выехали вперед, указывая путь. Как только между ними и мужчинами легло достаточное расстояние, Генрих пришпорил коня, поравнялся с Дорианом и наклонился к нему, понизив голос так, чтобы слова не долетели до Джеймса, ехавшего чуть позади.
– Взгляни на нее, – прошептал король, и в его голосе была плотская, неприкрытая заинтересованность. – Посмотри, как она держится в седле. Каждая линия, каждый изгиб… Спина прямая, но не жесткая, будто готовая согнуться под другой тяжестью. А когда она наклоняется к луке, чтобы поправить повод… Черт, Дориан, это же готовый сюжет для фрески. «Нимфа, удирающая от сатира». Только эта нимфа даже не подозревает, как хочется быть этим сатиром.
В этот момент из-за поворота донесся взрыв смеха. Элин и Летиция, уже свернувшие в дубовую рощу, явно были поглощены своим разговором. Летиция, видимо, выдала одну из своих нелепых придворных историй, потому что смех Элин, звонкий и непринужденный, разлетелся под сводами старых деревьев, заставив даже Джеймса улыбнуться.
Они выехали к озеру. Вид, как всегда, захватил дух.
– Великолепно, – выдохнул Генрих, спешиваясь. —Только вода, камень, небо. Как это называется?
– Просто озеро, Ваше Величество, – ответила Элин, тоже слезая с коня. – Мама говорила, что у настоящих вещей должны быть простые имена.
– Ваша мать была мудрой женщиной. Простота – это часто признак подлинности. – Он подошел к воде, задумчиво глядя на гладь. – Знаете, леди Элин, при дворе я окружен искусственностью. Искусственными улыбками, искусственными разговорами, искусственными чувствами. Иногда кажется, что если все это убрать, останется только пустота. А здесь… здесь пустота не чувствуется. Здесь есть тишина. Но она живая.
Это прозвучало не как попытка заговорить с ней. Просто мысль, брошенная в воздух. От этого стало легче, и Элин ответила так же просто.
—Здесь тишина – от того, что всё вокруг живо. Деревьям, траве, воде не нужно ничего доказывать. Они просто есть. А при дворе… там тишина от того, что все боятся лишний раз рот открыть.
Генрих обернулся к ней, удивленно приподняв бровь.
– Глубокое наблюдение для восемнадцати лет. Ваша флорентийская тетушка явно учила вас не только языкам.
– Она учила меня видеть, Ваше Величество. А не просто смотреть.
Он кивнул, и в его взгляде промелькнуло искреннее, неподдельное уважение.
– Редкий дар. И, как я уже заметил, опасный. Но бесценный. – Он повернулся к Джеймсу. – Ты слышишь, Джеймс? Твоя дочь не только красотою пленяет, но и умом. Я все больше укрепляюсь в мысли, что вам обоим нечего делать в этой глуши.
Опять. Легкий, почти невидимый нажим. Не на нее. На отца, через нее. Джеймс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.
– Лесть, даже исходящая от короля, портит характер, Генрих. Не усугубляй.
Генрих рассмеялся и поднял руки в знак капитуляции.
– Виновен! Ладно, не буду. Просто констатирую факт. Леди Элин, вы плаваете?
Вопрос был задан так же легко, как предыдущий. Без подтекста, без скрытого вызова.
– В детстве, да. Сейчас нет.
– Жаль. В такую воду так и просится. Смыть с себя всю эту… городскую пыль. – Он потянулся, и суставы хрустнули. – Ну что, дальше? Может, есть еще какое-нибудь укромное местечко?
Часть вторая: Шиповник и трещина во льду
Они поехали дальше, по более узкой тропе. Разговор снова стал общим, светским. Генрих рассказывал забавные, слегка приукрашенные истории из своих военных походов. Джеймс парировал воспоминаниями из их общей юности. Летиция вставляла остроумные комментарии. Элин в основном молчала, слушая. Дориан молчал всегда.
Он ехал сзади, и его молчание было иным, чем у Элин. Оно было бдительным, сканирующим. Он отмечал, как Генрих, рассказывая, все чаще оборачивался к Элин, стараясь включить ее в круг общения взглядом. Как Джеймс, смеясь, следил за этими взглядами краем глаза. Как сама Элин старалась держаться нейтрально, но ее щеки порозовели от свежего воздуха и, возможно, от смутного беспокойства.
Они вышли на небольшую, солнечную поляну, заросшую кустами дикого шиповника. Ягоды, ярко-красные и сочные, горели, как бусины, в зеленой листве.
– О, шиповник! – воскликнула Элин, и снова в ее голосе зазвучала та самая, детская непосредственность. – Мы с Летицией его обожали. Наня варила из него варенье. Оно было кислое-кислое, но такое ароматное!
– Как детство, – улыбнулась Летиция. – Сладкое только в воспоминаниях, а на самом деле – сплошная оскомина и занозы в пальцах.
– Но зато какое послевкусие, – сказал Генрих. – Настоящее. В отличие от приторной патоки, которой нас пичкают взрослыми.
Элин сошла с лошади и подошла к ближайшему кусту. Она наклонилась, чтобы сорвать гроздь ягод, вспоминая, как это делала в десять лет.
И в этот момент из-под самых ее ног, с оглушительным хлопаньем крыльев и тревожным криком, выпорхнула фазанка. Испуг был настолько неожиданным и сильным, что Элин резко отпрянула. Нога попала на скользкий от влаги корень, она потеряла равновесие и почувствовала, как мир наклоняется.
Но падения не последовало. Сильная, цепкая рука обхватила ее выше локтя и резко, почти грубо, дернула на себя, выравнивая. Элин на миг прижалась спиной к чему-то твердому и неподвижному – к камзолу, к грудной клетке. Оттуда исходило тепло и запах – не парфюма, не вина. Кожи, лошади, холодного металла и той самой, едва уловимой нотки – как сталь, остывающая после ковки.
Все произошло за два удара сердца. Рука разжалась. Она отступила на шаг, обернувшись. Дориан стоял прямо перед ней. Он подошел так тихо, что она не услышала. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах, прищуренных от солнца, плескалось что-то стремительное, похожее на вспышку раздражения. Или на что-то еще.
– Смотрите под ноги, леди Элин, – сказал он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. – Лес – не бальная зала.
Элин не нашлась, что сказать. Щеки горели огнем от неловкости, от глупости, от того, что ее, как неловкого ребенка, пришлось ловить на глазах у всех. Место, где его пальцы впились ей в руку, будто бы тоже зажглось и теперь выделялось на коже, словно клеймо. Она потупила взгляд, чувствуя, как краска заливает не только лицо.
– Я… простите. Спасибо.
Он просто кивнул, отступив еще на шаг, возвращая дистанцию. Его движение было четким, как отдание чести.