Брак без любви. Жена по контракту
- -
- 100%
- +
– Войдите.
Я закрыла за собой дверь.
– Нам нужно поговорить.
Он поднял взгляд. Один короткий взгляд – и сразу закрыл ноутбук, будто уже понял: разговор не о платье и не о времени выезда.
– Садитесь.
– Я постою.
– Как хотите.
Я подошла ближе к столу.
– Почему вы выбрали именно меня?
Он смотрел спокойно. Слишком спокойно для человека, которому задают вопрос, способный перевернуть весь разговор.
– Мы уже обсуждали это.
– Нет. Вы уходили от ответа.
– Я ответил достаточно.
– Нет. Вы ответили ровно настолько, чтобы я подписала договор.
– И этого оказалось достаточно.
– Не повторяйте эту манеру говорить со мной так, будто все уже решено.
– Но многое уже решено, Алина.
– Тогда решите еще кое-что. Скажите правду.
Он откинулся на спинку кресла. Несколько секунд просто смотрел на меня, и я вдруг ясно ощутила: он прикидывает не что сказать, а сколько именно.
– Ваш отец, – произнес он наконец.
Меня будто ударили под ребра.
– Что?
– Причина частично связана с вашим отцом.
Я не сразу смогла заговорить.
– При чем здесь мой отец?
– Сядьте.
– Нет.
– Тогда хотя бы не перебивайте.
Я вцепилась пальцами в край стола.
– Говорите.
Он встал. Обошел стол, но не приблизился слишком близко. Остановился у окна.
– Пятнадцать лет назад, до того как я построил свою компанию, мой отец вел дела с вашим.
Я застыла.
– Нет, – тихо сказала я. – Мой отец никогда не вел дел с вашей семьей.
– Вел. Просто вы об этом не знали.
– Вы лжете.
– Нет.
Голос у него был ровный, но в нем не было ни тени привычной прохлады. Только усталость человека, который слишком давно носит в себе одну и ту же историю.
– Мой отец тогда работал неофициально через партнерскую схему. Часть активов была оформлена на третьих лиц. Один из документов, необходимых для сделки, исчез. Из-за этого все посыпалось. Люди, которые ждали денег, не получили их. Начались проверки, давление, долги. Через полгода мой отец умер.
Я смотрела на него и чувствовала, как холодеют пальцы.
– И вы считаете, что в этом виноват мой отец?
– Я считал так много лет.
– Считал?
– Да.
– А сейчас?
Он помолчал.
– Сейчас я знаю, что все было сложнее.
У меня пересохло во рту.
– Тогда почему я здесь?
Он повернулся ко мне.
– Потому что ваш отец незадолго до смерти оставил письмо.
Я моргнула.
– Какое письмо?
– На имя моего отца. Оно до меня дошло только несколько месяцев назад, после смерти одного человека, который хранил бумаги.
Я покачала головой.
– Это невозможно.
– Возможно.
– Что было в письме?
Он смотрел мне в глаза слишком прямо.
– Признание, что документ исчез не случайно. Но не по его вине.
– Тогда по чьей?
– Он не успел назвать имя. Только написал, что пытался все исправить, но не успел. И что однажды, если правда выйдет наружу, он просит не трогать его семью.
В кабинете стало так тихо, что я слышала собственный пульс.
Не трогать его семью.
Я почти увидела отца – уставшего, молчаливого, надломленного, каким он был в последние месяцы. И в этой картине вдруг появилась щель, новая, страшная: а что, если все эти годы мы правда не знали чего-то главного?
– Если это правда… – медленно произнесла я, – то зачем вы втянули в это меня?
– Потому что хотел посмотреть вам в глаза.
Я уставилась на него.
– Что?
– Я знал вашу фамилию. Знал, кто вы. Потом нашел письмо. И понял, что слишком много лет жил на ненависти к человеку, который, возможно, не был главным виноватым. Но письмо не ответило на все вопросы.
– И вы решили жениться на мне?
– Я решил приблизиться к правде настолько, насколько мог.
Я рассмеялась. Резко, коротко, почти больно.
– Это безумие.
– Возможно.
– Нет, не «возможно». Это чудовищно. Вы использовали долг моего брата, чтобы затащить меня в свой дом и… что? Наблюдать? Искать сходство с моим отцом? Проверять, способна ли я лгать так же красиво?
На последних словах голос у меня сорвался.
Он дернулся едва заметно. Как будто это задело точнее, чем я рассчитывала.
– Я не думал, что все зайдет так далеко.
– О, правда? А куда, по-вашему, это должно было зайти? На уютные семейные ужины, где вы бы невзначай спрашивали, не прятал ли папа документы в старом шкафу?
– Хватит.
– Нет, не хватит! – Я шагнула к нему. – Вы не имеете права впутывать мертвых в свои больные игры!
– А вы не имеете права делать вид, что ничего не знали!
Мы замолчали одновременно.
Слова повисли между нами, как удар.
Я медленно выдохнула.
– Я правда ничего не знала, – сказала уже тише. – Если вы думаете, что мой отец посвящал меня в свои сделки, вы совсем не представляете, каким он был дома. Он молчал даже тогда, когда мы видели: он тонет. Он защищал нас не правдой, а тишиной.
Лицо Воронцова изменилось. Совсем немного. Но я увидела: он верит.
Или по крайней мере хочет верить.
– Я не говорил, что вы знали, – ответил он наконец.
– Но думали.
– Да.
– А теперь?
Он опустил взгляд на секунду, потом снова посмотрел на меня.
– Теперь я не уверен ни в чем.
И вот это прозвучало опаснее всех его прежних фраз.
Потому что человек вроде Андрея Воронцова не живет в неуверенности. Он строит себя на точности, контроле, решениях. А значит, если он признается в сомнениях, под ними действительно что-то есть.
– Это не причина для брака, – сказала я. – Это причина для разговора. Для расследования. Для нормального человеческого вопроса. Но не для этого.
– Я знаю.
– Тогда остановите все.
Он молчал.
– Остановите, – повторила я. – Если вам теперь ясно, что я ни при чем, прекратите это.
Он сделал шаг ко мне.
– А если я уже не хочу прекращать?
Воздух между нами стал тяжелым.
– Что?
– Вы услышали.
Я отступила на полшага.
– Не надо.
– Чего именно?
– Говорить так, будто это уже не про письмо, не про прошлое и не про долг.
– А если именно так и есть?
У меня сбилось дыхание.
Нет.
Нет, только не это.
Не здесь. Не сейчас. Не после всего, что он только что сказал.
– Вы сошли с ума, – прошептала я.
– Не исключено.
– Я для вас кто? Напоминание? Ошибка? Удобный способ добраться до старой боли?
– Сначала – возможно.
– А теперь?
Он молчал слишком долго.
Я ненавидела этот его способ не отвечать, когда ответ уже горел в комнате сильнее любого слова.
– Вот видите, – горько сказала я. – Даже сейчас вы не можете быть честным до конца.
– А вы хотите честности?
– Да!
– Хорошо.
Он подошел еще ближе. Так близко, что я почувствовала запах его рубашки, тепло кожи, напряжение, которое не имело ничего общего с деловыми переговорами.
– Теперь я хочу понять, почему рядом с вами я впервые за много лет перестаю думать только о мести.
Сердце ударило так сильно, что стало больно.
Я смотрела на него и не могла пошевелиться.
Это не было признанием. Не любовью. Не нежностью. Но в этой фразе оказалось больше правды, чем во всех его договорах.
И именно поэтому она была опасной.
– Не смейте, – выдохнула я.
– Уже поздно.
– Для чего поздно?
– Для того, чтобы делать вид, будто вы мне безразличны.
Я отвернулась первой.
Потому что еще секунда – и он увидел бы в моем лице то, чего я сама не хотела видеть.
Слишком много за слишком короткое время.
Слишком много мужской прямоты после слишком долгой ледяной вежливости.
Слишком много прошлого, о котором я не знала.
– Уходите, – сказала я хрипло.
– Это мой кабинет.
– Тогда уйду я.
Я развернулась, но он взял меня за запястье.
Не грубо. Не больно. Но так уверенно, что я сразу застыла.
– Алина.
Я не обернулась.
– Что еще?
– Я не трону вас, если вы этого не хотите.
Меня почти затрясло от злости.
– Не в этом дело.
– Тогда в чем?
Я медленно повернулась к нему.
– В том, что вы разрушили слишком много, чтобы теперь позволить себе быть человеком.
В его лице что-то дрогнуло. Очень глубоко. Почти незаметно.
Он отпустил мою руку.
– Возможно, – сказал тихо.
Я вышла из кабинета, не оглядываясь.
Но уже за дверью остановилась и прислонилась спиной к стене, потому что ноги вдруг перестали быть надежными.
Отец.
Письмо.
Старая сделка.
Месть, которая оказалась построена на неполной правде.
И мужчина, которого я должна ненавидеть, но который только что посмотрел на меня так, будто сам боится того, что между нами начинается.
Я закрыла глаза.
Это было хуже, чем если бы он оказался просто чудовищем.
Потому что чудовищ ненавидеть легко.
А вот что делать с мужчиной, у которого под холодной кожей живет раненая правда, – я не знала.
Вечером я зашла в комнату матери, когда та уже собиралась ко сну.
После нового врача она выглядела непривычно оживленной. На щеках даже появился слабый румянец.
– Он очень хороший специалист, – сказала мама. – Откуда ты его нашла?
Я стояла у двери и не сразу ответила.
– Повезло.
– И жених у тебя, похоже, человек неравнодушный.
Это слово резануло почти физически.
Неразнодушный.
Если бы она знала.
– Мам…
– Что?
Я подошла, присела рядом на край кровати и взяла ее ладонь в свою. Тонкую, теплую, такую родную, что внутри вдруг стало совсем невыносимо.
– Папа когда-нибудь рассказывал тебе о каких-то… старых делах? О проблемах? О людях, которым он мог перейти дорогу?
Она нахмурилась.
– Нет. А почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
– Алина.
Мать всегда произносила мое имя особенным тоном, когда чувствовала: я пытаюсь пройти мимо чего-то важного.
– Я серьезно, мам. Он ничего не говорил? Совсем?
Она долго молчала.
Потом медленно покачала головой.
– Нет. Но… в последние месяцы перед смертью он часто вставал по ночам. Сидел на кухне один. И один раз я слышала, как он сказал по телефону: «Если они тронут семью, я все подпишу». Я спросила утром, с кем он говорил. Он ответил, что мне показалось.
У меня внутри все похолодело.
– Почему ты раньше не рассказывала?
– А кому? Тебе было двадцать. Илья вообще тогда жил как ветер в поле. А потом отец умер, и мне стало не до воспоминаний.
Я сжала ее пальцы сильнее.
– Мам… а фамилию Воронцов ты когда-нибудь от него слышала?
На этот раз она вздрогнула.
Совсем чуть-чуть. Но я это увидела.
– Да, – тихо сказала она.
– Когда?
– Один раз. Уже совсем незадолго до конца. Он сказал: «Если со мной что-то случится, держитесь подальше от Воронцовых». Я спросила почему. Он не ответил.
Мир качнулся.
Я смотрела на мать и не чувствовала пола под ногами.
Значит, Андрей не солгал.
Значит, связь была.
Значит, отец действительно что-то знал. Что-то страшное. Настолько, что даже дома боялся говорить вслух.
– Что случилось? – испуганно спросила мама. – Алина, ты меня пугаешь.
Я резко обняла ее.
– Ничего. Все хорошо.
Ложь далась слишком легко.
Потому что правда была не просто страшной.
Она была живой.
И теперь она стояла в доме вместе со мной.
Глава 5. Первая трещина в маске
После разговора с мамой я долго не могла уснуть.
Слова отца, переданные через годы, не выходили из головы.
«Держитесь подальше от Воронцовых».
Если бы я услышала это неделю назад, все было бы проще. Я бы восприняла эту фамилию как очередное подтверждение того, что такие люди приносят только беду. Но теперь все смешалось. Потому что один из Воронцовых уже оплатил маме врача, закрыл долг Ильи и смотрел на меня так, будто сам не понимал, зачем зашел так далеко.
Я ходила по комнате босиком, не включая яркий свет. Город за окном не спал, но в квартире стояла почти мертвая тишина. От нее становилось еще тревожнее. Как будто весь этот дом умеет ждать. Не говорить, не дышать в полную силу – ждать, когда люди сами начнут ломаться в его дорогих стенах.
Телефон лежал на кровати экраном вниз. Я не переворачивала его, потому что знала: там или Илья, или вопросы, на которые я не хочу отвечать.
В какой-то момент мне стало тесно.
Не в комнате. В голове.
Я накинула кардиган и вышла в коридор, решив хотя бы спуститься вниз за водой. Просто сделать несколько шагов, почувствовать, что я еще управляю хоть чем-то – хотя бы собственным телом в этом чужом доме.
На первом этаже света почти не было. Только мягкая подсветка вдоль стен и полосы ночного города за стеклом. Я уже дошла до кухни, когда услышала глухой удар.
Не очень громкий. Но в ночной тишине он прозвучал резко.
Потом еще один.
Я замерла.
Звук шел не из жилой части квартиры, а откуда-то дальше, за холлом, куда я еще не заходила. Несколько секунд я стояла, пытаясь понять, показалось мне или нет. Потом снова – короткий, тяжелый удар, будто кто-то со всей силы врезал кулаком по чему-то плотному.
Сердце неприятно сжалось.
Я пошла на звук.
Дверь в дальнем коридоре оказалась приоткрыта. За ней – приглушенный свет и еще один удар. Я толкнула ее осторожно, почти беззвучно, и остановилась на пороге.
Это был зал для тренировок.
Небольшой, но оснащенный так же безупречно, как и все в этом доме: тренажеры, маты, зеркальная стена, стойка с перчатками. И посреди всего этого – Андрей.
В одной черной футболке и спортивных брюках. Без пиджака, без рубашки, без своей дневной собранности. Он бил по тяжелой груше так, будто она была виновата в чем-то личном. Удары шли быстро, яростно, почти жестоко. На скулах – тень, волосы чуть влажные, дыхание сбитое. Он выглядел не как человек, который просто снимает напряжение после тяжелого дня.
Он выглядел так, будто пытается не разнести что-то более важное.
Я не хотела выдавать свое присутствие. Правда не хотела. Но под ногой предательски скрипнула доска у порога.
Он обернулся мгновенно.
И в этот момент я впервые увидела его без маски.
Не без одежды – без маски.
Лицо было жестким, темным, почти опасным. В глазах стояло что-то такое, от чего мне на секунду стало не по себе: не злость даже, а слишком долго сдерживаемое внутреннее напряжение. Будто вся его обычная холодность была не характером, а крышкой на котле.
Он замер. Я тоже.
– Я не знала, что здесь кто-то есть, – сказала я первой.
Глупая фраза. Здесь, кроме него, и быть никого не могло.
Он медленно снял перчатки.
– А я не знал, что вы гуляете по дому ночью.
– У нас, кажется, сегодня вечер взаимных открытий.
Обычно он бы ответил чем-то холодным, отточенным. Но сейчас только провел ладонью по лицу и отвернулся к стойке с полотенцем.
– Вам что-то нужно?
– Вода. А потом я услышала…
– Это не ваше дело.
Сказано было жестче, чем обычно. Без привычной вежливой дистанции. Просто резко.
Я уже должна была уйти. Развернуться, закрыть дверь и оставить его наедине с его бессонницей, злостью и прошлым. Но вместо этого шагнула внутрь.
– Вы всегда так отвечаете, когда вас застают живым?
Он повернулся.
– Что?
– Ничего. Забудьте.
Я и сама не понимала, зачем это сказала. Наверное, потому что слишком устала бояться. Или потому что на фоне его обычного ледяного контроля эта сцена была слишком настоящей.
Он бросил полотенце на скамью.
– Вам лучше вернуться к себе.
– А вам – перестать раздавать указания каждую минуту.
– Алина.
– Что?
– Уходите.
Я смотрела на него и почему-то не двигалась. Может, потому что впервые он не казался человеком, у которого все под контролем. И что-то во мне, вопреки здравому смыслу, не захотело оставлять его именно таким – наедине с этой трещиной.
– Вы так злитесь из-за разговора со мной? – спросила я тише.
– Нет.
– Лжете.
– Я редко лгу.
– Зато часто недоговариваете.
Он сделал шаг ко мне. Не угрожающе. Но резко.
– Почему вам обязательно нужно лезть туда, куда вас не звали?
– Потому что вы сами втянули меня туда, куда я не собиралась.
Удар попал.
Он остановился.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Его дыхание все еще было неровным после тренировки. Мое – уже после этой близости, этого напряжения, этой невозможной ночной сцены.
– Вы думаете, если узнали про письмо, то теперь имеете право лезть в мою голову? – спросил он тихо.
– Нет. Но имею право знать, за кого собираюсь выйти замуж.
– По контракту.
– Хоть по приговору.
Он коротко усмехнулся. Без радости. Скорее с усталостью.
– Осторожнее, Алина. Иногда вы говорите так, будто забываете, что перед вами не мальчик, которого можно загнать в угол вопросами.
– А вы говорите так, будто перед вами не женщина, которой вы разрушили жизнь за трое суток.
Он резко выдохнул, отвел взгляд в сторону.
И вдруг я заметила кровь.
Небольшую, темную полоску на костяшках правой руки. Кожа сбита.
– У вас рука, – сказала я.
– Ничего страшного.
– Вы разбили ее.
– Это не трагедия.
– Для человека, который любит контроль, вы очень небрежно относитесь к собственным костям.
Он посмотрел на меня так, будто не понял, шучу я или опять провоцирую.
– У меня дома есть аптечка, – сказала я. – То есть… была дома. В моей сумке. Я сейчас принесу.
– Не нужно.
– Нужно.
– Алина.
– Что?
– Не надо играть в заботу.
Эта фраза задела сильнее, чем следовало.
– А кто сказал, что это забота? – спросила я. – Может, меня просто раздражает вид крови на вашем идеально выстроенном образе.
Он молчал.
Потом неожиданно сказал:
– В шкафу справа есть аптечка.
Я моргнула.
– То есть все-таки можно?
– Вы все равно не уйдете.
– Начинаете узнавать меня?
– К сожалению.
Я пошла к шкафу, чувствуя на себе его взгляд. Нашла аптечку, достала антисептик, бинт, пластырь. Когда обернулась, он уже сидел на скамье у стены. Локти на коленях, голова чуть опущена. В этой позе было столько человеческой усталости, что я на секунду растерялась.
Днем он казался несгибаемым. Ночью – просто мужчиной, который слишком давно не позволяет себе слабость.
– Дайте руку, – сказала я.
Он поднял голову.
– Вы сейчас звучите как врач.
– Нет. Как человек, которому надоело смотреть, как вы делаете вид, будто вас невозможно повредить.
Он протянул руку.
Я подошла ближе и села напротив на низкую скамью. Между нами оставалось меньше полуметра. Слишком мало. Я чувствовала тепло его кожи еще до того, как коснулась.
Пальцы у него были сильные, ладонь тяжелая, а кожа на костяшках действительно содрана. Я смочила ватный диск антисептиком.
– Будет щипать, – предупредила я.
– Я переживу.
– Не сомневаюсь. Вы вообще производите впечатление человека, который живет назло боли.
На этот раз он ничего не сказал.
Я осторожно приложила вату к сбитой коже. Он едва заметно напрягся. Только тогда я поняла, насколько это интимная вещь – касаться человека, которого ненавидишь. Не в страсти. В тишине. В свете ночной лампы. Видеть его руку у себя в ладонях и понимать, что он, при всей своей силе, сейчас не отнимает ее.
– Почему вы не спите? – спросил он неожиданно.
– Потому что мне в вашем доме нечем дышать.
– Это не мой дом виноват.
– А вы самокритичны.
– Иногда.
Я заклеила костяшки пластырем.
– А вы?
– Что – я?
– Почему не спите?
Он усмехнулся без улыбки.
– Потому что вы задаете слишком много вопросов.
– То есть это из-за меня?
– Частично.
Я подняла на него глаза.
– Какой ужас. Получается, я все-таки способна рушить ваш идеальный порядок.
– Вы начали это делать в тот момент, когда вошли в мой кабинет и посмотрели так, будто готовы убить меня папкой.
Я не удержалась и фыркнула.
– Это был очень сильный порыв.
– Я заметил.
Тишина стала другой. Уже не враждебной. Не мягкой – просто живой.
Я закончила с рукой, но почему-то не сразу отпустила его ладонь. И он тоже не отнял.
Это длилось всего секунду. Может, две.
Потом я резко убрала руки и встала.
– Все. Можете снова изображать неуязвимость.
Он посмотрел на пластырь, потом на меня.
– Спасибо.
Я замерла.
– Что?
– Вы услышали.
– Странно. Я думала, у вас это слово прописано в контракте как нежелательное.
Он поднялся.
Теперь мы снова оказались близко. Слишком близко для двух людей, которые должны были бы держаться на расстоянии хотя бы из самосохранения.
– Не надо превращать каждую нормальную фразу в драку, – сказал он тихо.
– А каждую драку – в нормальную фразу вы, значит, будете?
В уголках его глаз мелькнула усталость. Не злость. Именно усталость.
– Вы правда думаете, что мне легко рядом с вами?
Я растерялась.
– С чего бы мне так думать?
– Потому что вы видите только свою сторону сделки.
– А у вас есть другая?
– Есть.
– И какая же?
Он посмотрел на меня так долго, что мне захотелось отвернуться.
– Та, в которой я уже не уверен, что поступаю правильно.
Сердце сжалось.
Это прозвучало слишком честно.
Слишком по-человечески.
Именно поэтому я сразу выставила защиту.
– Поздно сомневаться. Завтра у нас регистрация.
– Я в курсе.
– Тогда не нужно делать вид, будто вас мучает совесть.
– А если мучает?
– Я вам не поверю.
– Знаю.
Он сказал это так спокойно, что у меня внутри вдруг вспыхнула злость. Не на него даже – на себя. На то, что где-то глубоко мне уже хотелось верить. Хотя бы в отдельные моменты.
– Вы сами все испортили, – сказала я жестче, чем хотела. – Если бы сразу были честны, не пришлось бы сейчас играть в раскаяние среди тренажеров.
На этот раз он не ответил.
Просто отвернулся и пошел к груше. Остановился, положил здоровую руку на кожаную поверхность.
– Идите спать, Алина.
– Это приказ?
– Нет.
– А что тогда?
Он не поворачивался.
– Просьба.
Я смотрела на его спину и вдруг поняла, что это, наверное, первый раз, когда он действительно просит, а не требует. Не потому, что слаб. Потому что у него закончились силы продолжать этот разговор.
И это было той самой трещиной, которую уже нельзя было не заметить.
– Спокойной ночи, – сказала я.
Он кивнул, не оборачиваясь.
Я вышла из зала, тихо прикрыв за собой дверь.
У себя в комнате я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.
Пальцы все еще помнили тепло его ладони.
Глупо.
Неправильно.
Опасно.
Нельзя было замечать такие вещи. Нельзя было видеть в нем больше, чем причину, контракт, ошибку, навязанную судьбу. Но именно это и происходило. Слой за слоем с него слетала ледяная оболочка, и под ней оказывался не монстр – не только монстр, по крайней мере.
А живой мужчина.
Уставший. Злой. Одинокий. Сбитый с толку не меньше, чем я.
И хуже всего было то, что это знание не облегчало мою ненависть.
Оно делало ее опасно похожей на что-то другое.
Я разделась, легла, потянулась выключить свет – и в этот момент на телефоне вспыхнуло новое сообщение.
От Ильи.
Я все узнал. Ты из-за меня выходишь за этого человека?
Я закрыла глаза.
Ну конечно.
Слишком тихой эта ночь быть не могла.
После разговора с мамой я долго не могла уснуть.
Слова отца, переданные через годы, не выходили из головы.
«Держитесь подальше от Воронцовых».
Если бы я услышала это неделю назад, все было бы проще. Я бы восприняла эту фамилию как очередное подтверждение того, что такие люди приносят только беду. Но теперь все смешалось. Потому что один из Воронцовых уже оплатил маме врача, закрыл долг Ильи и смотрел на меня так, будто сам не понимал, зачем зашел так далеко.
Я ходила по комнате босиком, не включая яркий свет. Город за окном не спал, но в квартире стояла почти мертвая тишина. От нее становилось еще тревожнее. Как будто весь этот дом умеет ждать. Не говорить, не дышать в полную силу – ждать, когда люди сами начнут ломаться в его дорогих стенах.
Телефон лежал на кровати экраном вниз. Я не переворачивала его, потому что знала: там или Илья, или вопросы, на которые я не хочу отвечать.
В какой-то момент мне стало тесно.
Не в комнате. В голове.
Я накинула кардиган и вышла в коридор, решив хотя бы спуститься вниз за водой. Просто сделать несколько шагов, почувствовать, что я еще управляю хоть чем-то – хотя бы собственным телом в этом чужом доме.