Генерал. Невыносимый пациент

Глава 3. Без свидетелей

Мария Корсакова пришла во вторник, первого апреля, с длинным картонным тубусом и пакетом мандаринов. Я встретила ее у поста, когда она пыталась одновременно достать телефон, удержать тубус и не уронить пакет.

— Давайте помогу, — предложила я.

— Если можно, вот это. Только вертикально, пожалуйста.

Она передала мне тубус с такой осторожностью, что я невольно выпрямилась.

— Там что-то хрупкое?

— Репутация. Я третий раз переделывала, очень не хочется начинать четвертый.

Мы улыбнулись друг другу. Мария была похожа на отца постановкой головы и тем, как смотрела прямо, ожидая ответа. На этом сходство, по крайней мере с первого взгляда, заканчивалось. На ней было длинное зеленое пальто, на шее — тонкий шарф с неровно завязанными концами. Из пучка торчал карандаш. Я подумала, что если бы попробовала закрепить волосы таким способом, карандаш потерялся бы еще в лифте.

— Полина Викторовна? — спросила она, прочитав бейдж.

— Да.

— Папа про вас говорил.

Я почувствовала странное желание узнать, что именно. Вместо этого ответила:

— Он сейчас свободен. Я собиралась зайти к нему через несколько минут. Могу позже.

— Нет-нет, заходите. Я ненадолго. Он еще не знает, что я приехала.

Мария убрала телефон и забрала у меня тубус. Я показала ей палату, а сама вернулась за картой.

Утром Артем Павлович впервые сам подготовился к части обычных дел с меньшей помощью персонала. Цель, которую мы записали в воскресенье, целиком пока не далась. Зато выяснилось, какие именно действия занимали больше всего времени и что можно было изменить. Он встретил это без энтузиазма, но уже не объявлял приспособления признаком капитуляции.

Когда я подошла к палате, дверь была приоткрыта.

— Ты сначала договор пришли, — говорил Корсаков. — Я посмотрю.

— Пап, я не про договор. Я тебе показываю, что им понравилось.

— Мне тоже нравится. Но работа должна оплачиваться нормально.

— Она нормально оплачивается.

— За сколько времени?

Я постучала. Мария стояла у стола, разложив на нем листы. Артем Павлович сидел в кресле, держал один из рисунков за угол и смотрел поверх него на дочь.

— Я не помешаю? — спросила я.

— Нет, — одновременно ответили оба.

Мария улыбнулась мне, но улыбка вышла натянутой. Я уточнила у пациента самочувствие после утреннего занятия, спросила о том, что нам нужно было проверить сегодня. Он отвечал, время от времени поглядывая на рисунок.

На бумаге был изображен город: тесные дома, лестницы, крошечные люди на балконах. В одном окне женщина поливала цветы, в другом мальчик держал над головой большую рыбу. Я узнала стиль раньше, чем поняла, откуда.

— Это ваше? — спросила я Марию.

— Да. Разворот для сборника.

— Кажется, я видела похожую работу. В книге про почтальона.

Она оживилась.

— С красным велосипедом?

— Да. Я купила ее дочке подруги. Все никак не передам.

— Это мой первый большой заказ был.

Корсаков посмотрел на дочь, потом на меня. На его лице появилось такое открытое удовольствие, что я чуть не улыбнулась ему в ответ, хотя разговор был совсем не о нас.

— Вы бы видели, сколько она этот велосипед рисовала, — сказал он.

— Папа, пожалуйста.

— Что? Хороший велосипед.

— Он был ужасный. Поэтому и рисовала.

Мария выровняла листы, осторожно постучав краями по столу. Я закончила свои вопросы и собиралась уходить, когда Артем Павлович вернулся к прежней теме:

— В любом случае пришли мне условия. Я могу поговорить с человеком, который занимается изданием учебной литературы. У них всегда нужны художники.

Дочь перестала складывать листы.

— Мне не нужна работа в учебной литературе.

— Ты даже не знаешь, что они предложат.

— Пап, я знаю, что хочу делать.

— В двадцать три года это иногда кажется.

В палате стало тихо. Я почувствовала, как неловко держать в руках открытую карту, будто она давала мне право оставаться при любом разговоре.

— Я зайду после обеда, — сказала я. — Артем Павлович, если что-то изменится, сообщите через пост.

Он кивнул, не сразу оторвав взгляд от дочери. Мария сказала мне спасибо за книгу. Я не стала объяснять, что благодарить следовало как раз ее.

За дверью я задержалась только для того, чтобы закрыть карту. Их голосов больше не слышала.

После обеда Корсаков встретил меня один. Рисунков на столе не было, только пакет мандаринов и один очищенный плод на бумажной салфетке.

— Дочь уехала? — спросила я.

— Да. У нее встреча.

Он сказал это сухо, и я не стала уточнять. Мы вернулись к утренним задачам. Артем Павлович показал, что получалось, рассказал, где нужна была помощь. В какой-то момент он раздраженно отодвинул от себя приспособление, которое предложила команда для одежды.

— Все равно быстрее позвать человека.

— Сейчас — возможно. Но вы хотели попробовать сами.

— Я хотел уметь. Это немного другое.

Он поднял глаза. На последнем слове голос стал резким; Корсаков замолчал, стиснув край стола.

Я перестала делать пометки.

— Давайте сегодня разделим. Что вам действительно трудно из-за ноги, а что просто неудобно, потому что вы пока не привыкли?

— Вы сейчас хотите, чтобы я сам себя уговорил?

— Нет. Хочу, чтобы мы не меняли то, что работает, только потому, что первые несколько попыток неприятны.

Он откинулся на спинку кресла. Потом назвал одно движение. Мы обсудили, как его лучше организовать, и я позвала Кирилла, чтобы не давать разных указаний по одному и тому же поводу.

На этот раз Артем Павлович задавал вопросы без насмешки. Кирилл спокойно объяснял, показывал на предметах, ждал, пока пациент попробует. Я наблюдала и отмечала то, что следовало учесть дальше.

В конце Корсаков устало потер лицо.

— Вот мы сейчас втроем занимались тем, что у меня раньше занимало минуту.

— Нам важно, чтобы вы потом могли делать это без нас, — сказал Кирилл.

Артем Павлович кивнул, но не посмотрел на него. Только после того, как инструктор вышел, спросил:

— Вы не могли бы закрыть дверь?

Я закрыла.

— Что-то еще беспокоит?

Он некоторое время молчал. Я уже собиралась предложить вернуться к разговору позже, когда он сказал:

— Маша сегодня посмотрела на меня так, будто я ничего не понимаю.

— Возможно, в ее работе есть вещи, которых вы действительно не знаете.

— Я не про рисунки. Я про условия. Человеку предлагают несколько проектов сразу, она радуется, не считая, сколько времени это займет.

Я вспомнила свою таблицу и благоразумно промолчала.

— Я хотел, чтобы она не продешевила, — продолжил он. — Чтобы потом не пришлось ночами сидеть.

— Вы ей это сказали?

— Разумеется.

— Я слышала, как вы предложили другую работу.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— То есть вы на ее стороне.

— Я не знаю всего разговора. И не буду решать, кто из вас прав. Вы спросили, почему она могла рассердиться. Я услышала только часть и отвечаю про нее.

Он опустил глаза на мандарин. Отделил дольку, подержал в пальцах и положил обратно.

— Раньше проще было.

— Когда она была маленькой?

— Да. Можно было сказать: это опасно, туда не ходи. Или купить нормальные ботинки вместо красивых, которые промокают. Ты хотя бы понимал, что от тебя требуется.

В этой фразе было столько искреннего недоумения, что я перестала видеть перед собой человека, пытавшегося утром командовать взрослой дочерью. Он и правда не знал, куда деть заботу, если ее больше не принимали в прежнем виде.

— А сейчас она пришла показать рисунки, — сказала я.

Он медленно кивнул.

— Показала.

Я не стала продолжать. У меня было достаточно опыта, чтобы знать, как легко превратить чужое признание в лекцию, после которой человек больше ничего не расскажет.

Мы закончили разговор о самочувствии. Я уже складывала бумаги, когда он спросил:

— Книга с велосипедом вам действительно понравилась?

— Да. Особенно разворот, где кошка сидит в почтовой сумке. Я сначала покажу девочке этот разворот.

Корсаков улыбнулся, глядя в сторону.

— У нас была такая. Только в сумки не садилась. В ботинки любила.

— Помещалась?

— В мои — да. Пока маленькая была.

Я рассмеялась. Он тоже. На этот раз мы оба не стали сразу возвращать лицам рабочую серьезность.

В среду к Корсакову приехал коллега. Я увидела его у двери: невысокий, плотный мужчина держал под мышкой папку, а в свободной руке — пакет с книжным логотипом. Он отступил, пропуская меня, и спросил, можно ли сейчас зайти.

— У нас встреча через пятнадцать минут. Если ненадолго.

— Мне хватит десяти, — сказал он с уверенностью, которой я давно перестала доверять.

Корсаков представил нас. Глеб Чернов пожал мне руку, назвал имя-отчество, которое я тут же потеряла среди вопросов утреннего обхода, и отдал другу пакет.

— С твоего стола. Ты просил.

Артем Павлович достал старый приключенческий роман. Корешок был подклеен прозрачной лентой. Между страницами торчал листок с цифрами.

— А вот где я его оставил, — сказал он, забирая листок.

— Я сначала решил, что это новый конец. Он мне не понравился.

Корсаков усмехнулся. Я уточнила самочувствие, напомнила о времени занятия и вышла. Через десять минут, проходя мимо, услышала их голоса. Дверь оставалась открытой.

— Он знает материал, — говорил Артем Павлович. — Но после его занятия никто не может ответить, что именно должен уметь.

— Он считает, что это они плохо слушают.

— Тогда пусть сначала даст им задачу. Одну. А потом посмотрит, что получится.

— Ты ему так и скажи.

— Я уже говорил. Сейчас скажешь ты.

Последняя фраза прозвучала с усилием. Глеб заметил это и засмеялся.

— Справлюсь. Ты только потом не звони ему отдельно с теми же словами.

Я остановилась у поста, чтобы взять нужный документ. Через минуту Глеб вышел в коридор. Увидел меня, показал на часы.

— Одиннадцать минут. Почти уложился.

— Неплохой результат.

— Для нас — выдающийся.

Он убрал папку в портфель, но не ушел сразу.

— Вы не подумайте, — сказал он тише, — он умеет слушать. Просто иногда сначала надо убрать из комнаты все, что он может переставить.

Я улыбнулась. Глеб тоже.

— Я не о лечении, — добавил он. — Тут я ничего не понимаю. Это вообще.

Он попрощался и ушел. Я осталась у поста с документом в руках. За последние дни многое видела в Артеме Павловиче: нетерпение, страх, раздражение, старательно спрятанные под деловым тоном. Сейчас вдруг услышала, как он говорит о человеке, за которого отвечает, — точно, без желания унизить. Ему действительно было важно, чтобы тот научился работать лучше.

Когда я вошла в палату, он убирал книгу на тумбочку.

— Глеб вас не задержал?

— Нет. Мы познакомились.

— Он наверняка успел что-нибудь сообщить обо мне.

— Только общие сведения.

Корсаков посмотрел с подозрением, но расспрашивать не стал. Вместо этого взял очки и попытался положить их в футляр, который оказался занят маленькой отверткой.

— Это еще откуда?

Он достал отвертку. Я не выдержала и засмеялась.

— Вы что-то собирались ремонтировать?

— Стол дома шатался. Видимо, взял и забыл.

— Получилось?

— Стол? Да. С очками теперь сложнее.

Он положил отвертку в ящик, очки — в футляр. На короткое время передо мной оказался человек из обычного дома, с шатким столом и вещами не на своих местах. Мне понравилось это ощущение. Слишком понравилось для такой незначительной подробности.

На занятии ему пришлось снова просить помощь там, где утром он надеялся обойтись без нее. Он раздраженно выдохнул, но Кирилла не торопил. Когда закончили, сказал:

— Устал больше, чем рассчитывал.

Мы скорректировали оставшийся день. Он слушал, не пытаясь доказать, что способен на большее. Только в конце спросил, можно ли после отдыха немного поработать с книгой.

Я посмотрела на приключенческий роман.

— Это у вас тоже работа?

— Нет. На этот раз действительно чтение.

— Тогда так и называйте. Отдых.

Он открыл книгу, нашел нужную страницу и улыбнулся.

— Непривычное слово.

В четверг утром Полина Крылова, врач и взрослый ответственный человек, разбила дома чашку, опоздала к машине на семь минут и забыла пропуск в кармане другого пальто.

Последнее обнаружилось уже у входа в центр. Охранник меня узнал, но документы все равно пришлось доставать, а затем идти за временным пропуском. Пока администратор оформляла бумагу, я смотрела на собственное отражение в темном стекле и пыталась понять, почему волосы с одной стороны лежали ровно, а с другой жили отдельной жизнью.

— Полина Викторовна, распишитесь, — сказала девушка.

Я расписалась и побежала переодеваться.

К обходу удалось собраться. Только из кармана куртки торчала салфетка, которой я утром вытирала пролитый кофе с сумки. Я обнаружила ее уже в палате Корсакова.

— Плохое утро? — спросил он.

— Обычное. Просто несколько вещей решили случиться одновременно.

— Знакомо.

Он не стал выяснять подробности. Я убрала салфетку, открыла карту и почувствовала благодарность за эту сдержанность.

После осмотра у него возник вопрос о выходных. Мария собиралась приехать в воскресенье. Можно ли будет посидеть с ней внизу, в холле, а не в палате?

Мы обсудили, как он доберется до холла и сколько сможет там побыть с учетом занятий. Он записал время и сам предложил предупредить дочь, чтобы она не приезжала слишком рано.

— Она снова приедет с рисунками? — спросила я.

— Не знаю. Надеюсь.

— Вы поговорили?

— Позвонил вчера. Попросил прислать то, что она хотела показать. Без условий.

Он сделал паузу.

— Я имею в виду без договора. Условия у работы, конечно, есть.

— Я поняла.

— Она сначала спросила, зачем. Потом прислала.

Он достал телефон, открыл переписку и повернул экран ко мне. На фотографии было несколько листов с небольшими смешными существами, похожими одновременно на птиц и рассерженных бухгалтеров.

— Кто это? — спросила я.

— Я тоже спросил. Оказалось, лесные хранители порядка.

Один из хранителей держал огромную печать и явно собирался поставить ее на чужой хвост. Я не удержалась от смеха.

— Очень узнаваемо.

— Маша сказала, что этот особенно удался.

Он улыбался рисунку, забыв, что собирался убрать телефон. Я подождала, давая ему досмотреть.

— Хорошо, что она прислала, — сказала я.

Корсаков кивнул и убрал телефон.

Когда я вышла из палаты, настроение было заметно лучше. Чашка все еще была разбита, пропуск лежал дома, а на сумке, вероятно, остался след кофе. Но день перестал казаться сплошной полосой мелких неудач.

В пятницу после занятий Артем Павлович спросил, как продвигался мой проект. Я сначала не поняла, о чем он.

— Вечерние приемы, — напомнил он. — Вы говорили, что попросили человека вместо собственных дополнительных смен.

— Пока собираю информацию. Руководству нужно понять, сколько пациентов действительно будут приходить.

— А вы как считаете?

— По обращениям и по тем, кто отказывается из-за времени.

— Просто спрашиваете: вам удобно вечером?

— Не совсем. Уточняем, когда человек может добраться, кто его сопровождает, какой формат нужен.

Он кивнул.

— Тогда лучше. На «удобно ли вечером» я бы тоже ответил да. А потом выяснилось бы, что у меня каждый вечер что-нибудь назначено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.