Обрученная с проклятым всадником

Глава 1. Чужой жених

Когда меня в третий раз не пустили к жениху, я предложила привратнику понюхать мою сумку.

Он посмотрел на меня так, словно за долгую службу ему случалось всякое, но подобной наглости еще не было.

— Там мед? — спросил он наконец.

— Там селение Ветлины.

Привратник перестал улыбаться. Я расстегнула пряжку, откинула мокрую ткань и показала кусок оконной ставни, оплетенный тонкими корешками. На железной петле осталось клеймо Милы: маленькая рыбка с раздвоенным хвостом. Железо было теплым. По свежему спилу медленно поднималась прозрачная капля. Из сумки пахнуло сырой землей и теплой кузнечной гарью. Привратник невольно подался вперед и сморщил нос.

— Окно в кузнице, — сказала я. — Его открывали вчера утром. Видите сажу? А теперь на месте кузницы растут деревья толщиной с вашу башню. Домов нет. Дороги нет. Но эта доска живая, хотя ее срубили лет двенадцать назад. Я слышала за ней молот.

К ставне мужчина не прикоснулся.

— Вам надо к распорядителю лесных дел.

— Я у него была. Он предложил вернуться после обручения. Я вернулась. Мне сказали: после большого обручения, которое закончится ночью. А потом Владыка уйдет. Куда мне приходить завтра? В Чернолесье?

За спиной привратника две женщины растягивали по стене белое полотно. Оно было таким длинным, что одна уже исчезла за поворотом, а другая еще стояла у дверей, держа тяжелый рулон на животе. С двора донесся стук молотка: к столам прибивали новые скамьи. Пахло горячим воском, пирогами и распаренной древесиной.

У нас в Ветлинах тоже готовились к осени. Тая обещала оставить мне первый сот без восковых крышечек. Мила собиралась перекрыть кузницу до дождей и уже заняла у меня деньги на доски. Люди делали вещи, для которых требовалось завтра.

— Мне не нужна королева, — сказала я тише. — Я не прошу отменить праздник. Мне нужно поговорить с человеком, который умеет проходить туда, где больше нет дороги.

— Он не человек.

Привратник произнес это быстро, почти сердито, и сразу отвел глаза. На шее у него под воротником висел крошечный мешочек из синего полотна. Такие мешочки перевозчики привязывали к прибрежным ветвям, когда умирал кто-нибудь из семьи. Внутри лежал камешек с именем. Прежде вода забирала их осенью. Теперь они висели годами, пока ткань не сгнивала.

Я не стала спрашивать, кого он носил у сердца.

— Тогда тем более ему хватит пяти минут.

Он вздохнул, положил ладонь на створку и прислушался к шагам в коридоре. По вычищенным плитам шли двое мужчин в темных плащах. У одного на ремне звякали серебряные кольца. Другой нес длинный узкий футляр, обтянутый белой кожей.

Привратник толкнул меня в боковой проход так внезапно, что горшочек в моей второй сумке ударился о бедро.

— До зеленой двери. Дальше я вас не видел. И если спросит, сами заблудились.

— Спасибо.

— Не за что пока.

Зеленая дверь оказалась приоткрытой. Изнутри тянуло прохладой, хотя в узком окне лежало послеполуденное солнце. Я постучала костяшками и вошла, не дожидаясь ответа: ждать я уже научилась за это утро, и пользы от науки не было.

Мужчина стоял у стола спиной ко мне. На нем были темные штаны и расстегнутая у шеи рубашка, рукава которой он закатал до локтей. Никакой короны, рогов и кровавых пятен, о которых рассказывали на зимних посиделках. Он придерживал пальцем раскрытую карту и отмечал что-то углем. Возле его руки лежали нож, яблоко и три аккуратно выложенных огрызка от свечей.

— Еще рано, — сказал он, не оборачиваясь.

— Для чего?

Он поднял голову.

В первый миг я увидела только серебро вокруг его шеи. Три тонких плетеных витка лежали над ключицами; нижний уходил под рубаху, верхний тянулся к застежке у горла. Кожа под ним была красной. Потом мужчина повернулся, и я поняла, почему на зимних посиделках о лице Владыки рассказывали обычно женщины, а о рогах — их мужья.

Он не был красивым той гладкой красотой, какую резчики придают святым. Старый шрам тянулся от левого уха к челюсти, нос когда-то ломали, под глазами залегли тени. Но стоял он так спокойно, что тесная комната сразу показалась рассчитанной на него одного. Серебристая прядь у виска ловила солнечный свет. Я заметила ее, заметила открытое горло и рассердилась на себя за то, что вообще замечала подобное.

— Кто вас впустил?

— Дверь.

— Она редко бывает настолько самостоятельной.

Он отложил уголь. Мне показалось, что уголок его рта дрогнул, но уверенности не было.

Я поставила сумку на стол, придавив край карты, и вытащила ставню.

— Лада Мирова. Из Ветлин. Вчера наше селение забрал лес. Мне сказали, вы знаете ночные тропы.

Мужчина посмотрел на дерево. Его лицо изменилось не сразу; сперва он перестал тереть большим пальцем угольное пятно на указательном. Потом наклонился и осторожно повернул железную петлю к свету.

— Сколько людей оставалось в селении?

Я ответила. Тая перед осенними работами всегда считала едоков, потому что общий запас муки лежал в ее амбаре. Сто семь человек, включая приезжего кровельщика и его жену. Из постоянных жителей отсутствовали я, Нерта и двое братьев, ушедших с караваном на юг.

— Вы видели, как это началось?

— Нет. Я водила купцов через перевал. Вернулась к вечеру. Лес стоял уже на дороге. Сначала подумала, что свернула не туда. Нерта ждала меня у восточной пристани, собиралась везти мед в город. Она и доставила меня ночью. По воде вниз быстро, не то что два дня обходить пешком хребет.

Он молчал, и я продолжила, хотя вовсе не собиралась рассказывать ему, как бегала вдоль деревьев до темноты, сдирала ладони о кору и звала Таю. Одно воспоминание тянуло следующее. Мостик через канаву остался на месте, а за ним выросла ива. На ее стволе висела наша общая колотушка, которой созывали людей при пожаре. Я узнала зарубку, оставленную мною в детстве, только колотушка оказалась в трех человеческих ростах над землей.

— Я услышала молот, — повторила я. — Три удара, пауза, еще два. Мила всегда так проверяет заклепки. Доска торчала из развилки. Я ее выломала.

— И больше ничего не взяли?

— Вы думаете, мне надо было прихватить дерево целиком?

— Я думаю, вы могли вытащить за собой то, что лучше оставить внутри.

Я опустила взгляд на корешки. Один медленно скользнул по столу к карте, словно ощупывал нарисованную реку.

Мужчина поставил на него яблоко. Корешок обвился вокруг плода и остановился.

— Дарен Вейр, — сказал он.

— Я знаю, кто вы.

— Мое имя обычно знают хуже, чем должность.

Он придвинул стул. Только тут я поняла, что все еще стояла, вцепившись в ремень сумки, и колени у меня мелко дрожали после бессонной ночи. Сесть хотелось так сильно, что я осталась на ногах из одного упрямства.

— Вы проведете меня?

— Ночью — нет.

— Мне говорили, что днем вам пути закрыты.

— Большинство. Ветлины находятся за ними.

— Значит, ночью.

— Вы не доживете до деревни.

Он сказал это без торжественности, как проводник предупреждает о сорванном мосте. Я умела слушать такие предупреждения. Сама произносила их десятки раз. И все же сейчас мне захотелось ударить его, потому что в его спокойствии не было места Таиным рукам, Милиному молоту и сапожнику Брену, который непременно остался бы сидеть возле больной жены, даже если бы дом пошел под землю.

— Тогда скажите, как дожить.

Дарен провел ладонью по лицу. На запястье у него был след от тесного ремня, уже старый, белый.

— Сначала сядьте. Потом расскажите, почему эта доска еще не съела вашу сумку.

Я села.

Снаружи заиграла свирель, пробуя одну и ту же фразу. Дарен взял у окна чашку, налил воды из кувшина и поставил передо мной. Я выпила половину, только после этого заметив, насколько пересохло горло.

— Я попросила ее успокоиться, — призналась я.

— Доску?

— То, что в ней выросло. Обычную доску просить бесполезно. Она давно мертвая.

Он снова посмотрел на ставню, теперь совсем иначе.

Я не любила говорить о своем слухе. Люди сразу начинали приносить мне сухие ветки, больных детей, сломанные колеса и собственные несчастья. Словно способность услышать, где ива прежде пускала корни, означала, что я обязана исправить все остальное.

— Могу найти старый рост, — пояснила я. — Иногда попросить его вернуться. Ненадолго. Если дерево живо и еще помнит. Срубленное не отвечает. Умершие тоже. И дождь я не вызываю, если вы собирались спросить.

— Не собирался.

— Обычно спрашивают.

— Давно это с вами?

— С детства.

Его взгляд опустился на мою левую ладонь. Я невольно сжала пальцы.

— После сильной просьбы не чувствуете кожу?

Я медленно разжала руку. Возле основания большого пальца был светлый кружок, почти незаметный, если не знать. Дарен не протянул к нему пальцы, только посмотрел.

— Откуда вы знаете?

— В северном гарнизоне служила женщина, которая умела уговаривать ольху. Она однажды держала корнями берег, пока мы вытаскивали обоз. После этого не заметила, как опрокинула на руку кипяток.

— Она жива?

— Была жива, когда я видел ее последний раз. Двенадцать лет назад.

Он не предложил чудесного лечения. От этого я поверила ему больше, чем если бы предложил.

Дарен развернул карту. Две дорожки были перечеркнуты углем, третья заканчивалась возле неровного овала. Рядом чьей-то другой рукой было написано: «Вода стоит. Птицы есть».

— Здесь Глухой омут, — сказал он. — За ним старая сторожевая изба. А здесь Белый брод. Все дневные тропы прежде сходились у него. Если открыть старый путь, можно будет вернуть Ветлинам выход. Просто добраться до домов мало: людей еще придется вывести. Я пытался пройти дальше по дневной тропе. Она обрывается у живых корней. Ночью Охота проходит, но я не могу вести с собой живого человека.

— Почему?

— Потому что Охота пойдет за ним.

— А если спрятать след?

— Ненадолго можно. На всю дорогу — нет.

Я посмотрела на серебряные витки.

— Это заставляет вас ездить с ними?

— Это многое заставляет меня делать.

Он сказал «меня», и в комнате стало теснее. За зеленой дверью все так же играла свирель. Кто-то засмеялся, уронив, судя по звону, целую связку ложек. Здесь сидел мужчина, которому натирал шею его свадебный убор, а снаружи люди готовились хорошо поесть по этому поводу.

— Сегодня ее величество обновляет вашу присягу?

— Сегодня она собирается сделать ее полной.

— А до этого семь лет что было?

— Достаточно, чтобы вы пришли именно ко мне.

Он посмотрел в окно. Я увидела, как на мгновение дернулась жилка под его ухом, и поняла: вопрос я задала больнее, чем собиралась.

— До закрытия троп девять суток, — сказала я. — На шестые будет равноденствие. Нерта каждый год считает по береговым столбам. Потом Чернолесье до весны не пропускает даже зверя. Если мои люди еще живы, ждать нельзя.

— Знаю.

— Тогда чего мы ждем?

Дарен усмехнулся, но без веселья.

— Вы пока сидите в комнате жениха королевы с растущей ставней на столе. Я бы не назвал это ожиданием.

В дверь постучали. Я потянулась к сумке, но Дарен уже накрыл карту свернутым плащом.

— Войдите.

Женщина в сером принесла поднос с белым шнуром, гребнем и узкой вышитой лентой. Увидев меня, она замедлила шаг. Дарен взял гребень и повернул его в пальцах.

— Нам понадобится еще вода.

Женщина покосилась на полную чашку передо мной.

— Ее величество ждала, что вы будете готовы к третьему колоколу.

— До третьего еще два.

— Первый уже был.

— Значит, один. Принесите воду, пожалуйста.

Она ушла. Дарен подождал, пока шаги стихнут, и положил гребень на стол.

— Теперь у нас мало времени. Дневной путь может открыться вам. Я смогу пройти рядом, если не получу прямого приказа оставаться. Но для этого надо разомкнуть внешний виток.

Я посмотрела на нож возле яблока.

— Серебро я не режу.

— И не надо.

Он расстегнул рубаху еще на одну пуговицу и повернулся ко мне боком. В верхнем витке, почти у самого горла, пряталась плоская застежка. Две ее половины были стянуты кожаной петелькой, такой тонкой, что я не сразу различила ее на покрасневшей коже.

— Петля натянута, — объяснил Дарен. — Пока застежка под нагрузкой, нож к ней не подойдет. Надо приподнять эту скобу. Деревянный клин ломается. Железный касается серебра — оба внутренних витка сжимаются.

— Откуда знаете?

Он посмотрел на меня. Я прикусила язык.

— Камень? — спросила я.

— Крошится. Здесь нужна живая древесина. Она не проводит приказ.

Я поставила на стол вторую сумку и вынула глиняный горшочек.

Рябина была жалкая: тонкий зеленый стебель, три листа, один чуть обгоревший по краю. Нерта растила ее в лодке, чтобы корни отводили чужой след от борта, и дала мне утром, когда мы расстались у речной пристани. «Поставь перед ними, — сказала она. — Пусть понюхают нормальный лес, раз про наш слушать не желают».

Дарен посмотрел на горшок, потом на меня.

— Вы обычно приходите просить о помощи настолько подготовленной?

— Обычно мне хватает веревки.

Он впервые улыбнулся по-настоящему. Улыбка появилась быстро и исчезла, но мне стало досадно, что исчезла так скоро.

Я коснулась стебля под нижним листом. Рябина отозвалась не голосом, а привычным ощущением пространства: тесная земля, влажный корень, прежняя развилка, которую Нерта обрезала весной. Дерево еще помнило толщину утраченной веточки. Вернуть ее можно было на несколько минут, если попросить точно и не требовать больше.

— Должно получиться, — сказала я. — Нужна твердая опора. Я не удержу ее и вас на весу.

— Во дворе каменный стол. На нем будет лежать конец узды.

— То есть перед всеми?

— Сейчас серебро прилегает к шее. Если ветвь пойдет не в ту сторону, вы проткнете мне горло. Во время обряда внешний виток раскроют и положат на стол, прежде чем замкнуть заново. Внутренние останутся на мне.

Я убрала руку от рябины.

— Что случится с всадниками, если я разомкну не то?

— Средний виток зовет меня на закате и удерживает их возле моего следа. Без него они разойдутся за любым живым. Внутренний связан с моим сердцем. Его не трогайте вообще.

Он говорил медленно, пока я не кивнула. Потом заставил меня показать пальцем нужную застежку. Я показала. Он поправил: не блестящую скобу сбоку, а серую, спрятанную под ней.

— Есть еще одно, — сказал он. — Не дайте своей крови коснуться серебра. Разомкнутый виток запомнит ее, и ночью всадники будут чувствовать вас через мой след. Подложите ткань под острый край. Если не сможете, отступите.

Я кивнула и оторвала полоску от подкладки плаща.

— А вы сами?

Дарен поднес руку к горлу. За ладонь до серебра его пальцы побелели и вдруг бессильно повисли, словно он ударился локтем о твердый угол. Он опустил руку и подождал, пока она снова начала двигаться.

— Присяга помнит меня.

В моей сумке шевельнулась ставня. Мы оба обернулись. Яблоко на столе лопнуло тонкой трещиной, и корешок втянулся под железную петлю.

Я вдруг очень ясно представила, как Мила сидит у горна и слушает, есть ли снаружи хоть кто-нибудь. Как Тая не позволяет выбросить мою миску со стола, хотя сама не знает, вернусь ли я. Все утро я ходила по каменным коридорам и старалась говорить вежливо. Вежливость никуда нас не привела.

— Допустим, получится. Что дальше?

Дарен подошел к окну и указал на низкую арку в западной стене двора.

— За ней сушильный двор. Потом калитка к речной лестнице. На нижней площадке стоят пустые бочки. За ними можно уйти к воде, не попав под стрелы сверху. Вам нужен человек с лодкой.

— У меня есть Нерта.

— Сколько до нее?

— Если по берегу — четверть часа. Если гнаться за мной станут всерьез, меньше.

— Гнаться будут за нами.

Он сказал это просто, и я почувствовала, что решение уже стало общим. Не обещанием незнакомца, которое можно забыть после праздника, а опасной работой на двоих.

— Ночью вы спрячете меня?

— Покажу место. Потом уйду к Охоте. Не зовите меня, если услышите рог. Даже если покажется, что я прошу.

Я хотела спросить еще многое, но за дверью остановились шаги. На этот раз не постучали.

Вошла женщина с темно-медными волосами и маленьким золотым листом в прическе. Я видела ее прежде издалека, на осенней раздаче зерна: она подавала детям яблоки и смеялась, когда один ребенок вместо яблока схватил ее за палец. Вблизи она оказалась моложе, чем я помнила. Или старше. Возле глаз были тонкие складки, а сами глаза смотрели так внимательно, будто успели увидеть все возможные лица.

— Вот ты где, — сказала Иара.

Я не сразу поняла, что обращалась она ко мне.

Королева подошла к столу. Взяла ставню за железную петлю, не касаясь корней, и повернула к окну. Я поднялась.

— Мне рассказали о твоем несчастье, Лада. Я распорядилась выдать вам с подругой комнату и содержание на зиму. Теперь тебе не придется снова идти к лесу.

Ее голос был теплым. Так разговаривала Тая с человеком, которого вытаскивали из ледяной воды: спокойно, без лишних вопросов, обещая сухое одеяло и горячее питье. Я поймала себя на том, что хочу поверить этому голосу. Хотела настолько сильно, что разозлилась.

— Там остались люди, ваше величество.

— Я знаю.

— Живые.

Иара поставила ставню обратно.

— Лес иногда оставляет нам то, чего мы больше всего хотим. Голос. Свет в окне. Привычный звук молота. Он умеет ждать, пока мы подойдем ближе.

Она не спросила, откуда я слышала молот. Я ей об этом не говорила. Могли передать люди, у которых я просила помощи утром, и все же Дарен перестал смотреть на карту.

— Я проводница, — сказала я. — Знаю, как лес зовет чужим голосом. Это было другое.

— Именно так говорят все, кто потом не возвращается.

Иара протянула руку к моему лицу. Я отступила раньше, чем успела решить, прилично ли отступать от королевы. Ее ладонь осталась в воздухе, потом спокойно опустилась.

— Простите, — сказала я.

— Не за что. Ты устала.

Она повернулась к Дарену и поправила край его расстегнутой рубахи. Он не пошевелился. Только пальцы правой руки медленно сжались, а потом разжались возле бедра.

— Нам пора, — произнесла Иара. — Люди пришли с самого утра. Им нужно видеть, что граница защищена.

— Граница сдвинулась на целое селение, — сказал он.

— Потому я и прошу тебя сегодня не спорить.

Она посмотрела на него не сердито, почти с печалью. От этого мне стало холоднее, чем если бы она приказала стражникам схватить нас обоих.

— Ты ведь не хочешь, чтобы подобное повторилось?

Дарен поднял глаза.

— Нет.

— Тогда идем.

Она ушла первой. Дверь осталась открыта. В коридоре ждали двое егерей и женщина с подносом. Дарен взял со спинки стула темный камзол, надел, не застегивая верх, и наклонился к моей сумке, будто поправляя упавший плащ.

— Вы можете уйти сейчас, — сказал он так тихо, что я едва услышала. — Я не стану вас удерживать за данное здесь слово.

— А вы?

— Я выйду во двор.

Я посмотрела на горшочек. На его боку высохла Нертина белая отметина: две полосы, означавшие, что дерево трогать нельзя, оно растет для переправы. Подруга отдала мне вещь, которую растила три года. У нее там осталась родная сестра. У меня — все, что делало путь домой нужным.

— Значит, встретимся во дворе, — сказала я.

Он задержался на мгновение, словно собирался возразить. Потом взял нож со стола и сунул в сапог. Я заметила движение и почему-то почувствовала облегчение. Мне не нужен был человек, который надеялся только на меня.

Когда они ушли, женщина с подносом предложила проводить меня к распорядителю. Я попросила сначала воды. Она нахмурилась, но кувшин уже стоял у двери, и спорить из-за него было нелепо. Пока она наливала чашку, я убрала ставню в сумку, завернула горшочек в край плаща и застегнула ремень так, чтобы добраться до него одной рукой.

Во двор я вышла вместе с женщинами, несшими белое полотно.

Солнечный свет резанул глаза. На каменных ступенях сидели люди в праздничной одежде, жевали пироги, переговаривались, придерживали детей за воротники. Вдоль стен стояли егеря. У каждого на левом рукаве была вышита серебряная ветвь. Между двумя рядами скамей оставили широкий проход к низкому столу из серого камня.

Дарен стоял возле него. Теперь на его шее поверх трех витков лежала белая лента, скрывавшая натертую кожу. Иара держала свободный конец серебряного плетения. Она улыбалась людям, и они улыбались ей в ответ. Я вдруг поняла, что большинство действительно любило ее. Люди не видели того, что видела я в маленькой комнате. Они видели женщину, которая каждый год обещала им еще одну безопасную зиму.

Я протиснулась за широкую спину булочницы с корзиной и стала ждать.

Пожилой мужчина у стола заговорил о границе, осеннем пути и служении. Слова я слышала, но смысл проходил мимо. Я следила за руками. Двое служителей подняли внешний виток над головой Дарена, осторожно высвободили из-под ленты и вытянули на камень. Два остальных остались у него на шее. Серебро оказалось длиннее, чем я думала: тонкое плетение разворачивалось из нескольких скрытых петель.

Иара положила ладонь на край стола.

— Семь лет ты водил Охоту ради Веледи, — сказала она. — Сегодня я предлагаю тебе разделить мою жизнь, чтобы ни время, ни смерть не отняли у нас защитника.

Дарен посмотрел прямо на нее.

— А если я откажусь?

Во дворе стало тихо. Где-то звякнула упавшая ложка.

Королева не перестала улыбаться, только подалась к нему чуть ближе.

— Ты знаешь цену отказа.

Я вышла из-за булочницы.

— Тогда сперва скажите ее всем.

Егерь у ближайшей колонны развернулся ко мне. Я уже поставила горшочек на край стола, под разложенную узду. Служитель протянул руку, собираясь убрать непонятную вещь. Дарен перехватил его запястье.

— Не трогайте.

— Здесь не место для твоего горя, — сказала Иара.

Я услышала, как за спиной кто-то шепнул: «Та самая, из Ветлин». Значит, меня уже успели обсудить. Хорошо. Пусть теперь слушали.

— Здесь место для вашей свадьбы. А сто семь человек остались в лесу. Я просила дать мне проводника.

— Я предложила тебе защиту.

— Мне нужна дорога.

Я продела стебель рябины под серую скобу и подложила под край серебра сложенную ткань. Земля просыпалась на камень. Левая ладонь накрыла тонкую веточку, правая нашла нож на поясе. Дарен шагнул ближе, заслонив горшок от егеря. Это движение было таким небольшим, что люди на скамьях могли принять его за нетерпение жениха.

Я попросила рябину вспомнить весну.

В ней еще жила вода Нертиной лодки, утренний ветер с реки, солнце на молодой коре. Я нащупала прежнюю развилку, ту самую, которую отрезали, когда она цеплялась за весло. Стебель под ладонью напрягся. Зеленая кожица потемнела, расправилась, и короткая веточка уперлась в каменную поверхность. Скоба медленно приподнялась.

— Дарен, возьми ее за руки, — приказала Иара.

Его плечи дернулись. Рука, заслонявшая меня от егеря, развернулась, пальцы сомкнулись на моем предплечье. Я увидела, как побелели его губы: он пытался остановиться и не мог.

— Сейчас, — выговорил он.

Я успела всунуть лезвие под петельку прежде, чем он перехватил мою вторую руку.

Серебро дернулось, ткань выскользнула из-под края. Острая кромка скобы прошла по основанию моей ладони; я почувствовала жар, потом липкость крови. Нож скользнул, но кожаная петля уже натянулась на его край. Я нажала еще раз.