После измены. Муж отдал любовнице мою главную роль
- -
- 100%
- +
— Относится к моей работе.
— Мой брак тоже относился к твоей работе, пока его можно было показывать журналистам.
Варвара взяла один чемодан. Я подняла второй и остановилась в прихожей.
— Остальные вещи позже перечислит Анна Михайловна. Без Вари.
— Ты можешь хотя бы не втягивать дочь в юридический спектакль?
Варвара развернулась раньше меня.
— Пап, я приехала по собственной воле. И больше передавать ваши сообщения не буду. Ни ее тебе, ни твои ей.
Он открыл рот, потом кивнул.
— Хорошо. Я услышал.
У лифта Варвара долго нажимала кнопку, хотя она уже горела.
— Спасибо, — сказала я.
— Не благодари меня за то, что я не дала вам остаться вдвоем. Я сделала это для себя тоже.
— Понимаю.
— И я буду видеться с папой.
— Это ваши отношения.
— Даже если он останется с Алисой?
Мне хотелось ответить быстро и безупречно. Вместо этого я выбрала правду, которая требовала усилия.
— Мне может быть неприятно. Но я не стану устанавливать тебе правила. Только не рассказывай мне о них, если я не спрошу.
— Справедливо.
Мы отнесли чемоданы к ней в машину и поехали в театр. Там я попросила у администратора копию трудового договора, справку о начислениях и список утвержденных спектаклей до конца октября.
Заведующая труппой Лидия Аркадьевна закрыла дверь кабинета и сняла очки.
— Владислав еще не приезжал. Ты уверена, что хочешь подавать заявление сегодня?
— Да. Я отработаю спектакли, на которые уже проданы билеты, если театр письменно подтвердит даты и замену начнут готовить сейчас.
— Он может не согласовать увольнение так быстро.
— По договору я предупреждаю заранее. Все, что выходит за срок, возможно только по отдельному соглашению.
Она взяла мой лист и прочитала дважды.
— Здесь нет ни слова о вчерашнем.
— Это заявление об уходе, не интервью.
— Тебя будут спрашивать.
— Я отвечу, когда решу.
Лидия Аркадьевна положила документ на стол.
— Ты была лицом театра десять лет.
— Я была актрисой театра двадцать. Лицо оказалось временной должностью без договора.
Она вздохнула и предложила оставить копию у секретаря с отметкой о получении. Я так и сделала. Потом мы подписали предварительный перечень шести спектаклей переходного периода: четыре в сентябре и два в октябре. Если театр готовил замену раньше, меня освобождали без штрафов. Ни одного устного обещания.
В коридоре висели афиши с моими фотографиями. Снимать их никто не бросился. Театр продолжал продавать билеты, пока его ведущая актриса уходила от владельца, и это было честнее многих слов Владислава: учреждение защищало расписание.
Варвара ждала у служебного входа.
— Поедешь со мной к адвокату? — спросила я.
— Нет. У меня примерка. И, кажется, это тот разговор, куда мне как раз не надо.
— Согласна.
Она обняла меня быстро, не дав превратить прощание в семейную сцену.
Офис Анны Михайловны находился в старом деловом центре возле Цветного бульвара. В приемной не было кожаных диванов и фотографий с известными клиентами. На стене висела лицензия, на столе лежали три одинаковые синие папки.
Анна оказалась женщиной примерно моего возраста, с короткой стрижкой и спокойным голосом. Она не сказала, что понимает, как мне тяжело. Сначала проверила паспорт, потом спросила, есть ли несовершеннолетние дети и согласен ли супруг на развод.
— Дочь взрослая. Согласия, судя по вчерашнему разговору, он не даст.
— Тогда обращаемся в суд. Его несогласие может увеличить срок, но не дает ему права сохранить брак бессрочно. Суд вправе назначить время для примирения. Если вы подтвердите решение после этого, брак расторгнут.
— Имущество делится там же?
— Можно объединить требования, но в вашем случае разумнее развести процессы. Сначала заявление о расторжении брака. Параллельно соберем сведения об имуществе и предложим нотариальное соглашение. Если переговоры не дадут результата, подадим отдельный иск.
Она не обещала закончить все за месяц и не называла Владислава проигравшим. Передо мной лежала процедура, а не сцена возмездия.
Я передала ей копию подготовленного заявления о мирном расставании и открыла почту с письмами Владислава о роли.
— Это важно для развода?
— Для самого расторжения — почти нет. Для защиты от ложных публичных утверждений может иметь значение. Перешлите оригиналы писем с техническими заголовками, ничего не редактируйте. И сохраните запись презентации из открытого источника.
— Я хочу понять, что делать со счетами.
— Сначала составить перечень. Ваши личные, его личные, общие накопления, доли в компаниях, недвижимость, автомобиль. Не переводить общие деньги без консультации и не пытаться получить доступ к его кабинетам или устройствам. Мы работаем только с тем, к чему у вас есть законный доступ, а остальное запрашиваем официально.
— У меня около двух миллионов восьмисот тысяч на вкладах и текущем счете. Деньги заработаны в браке.
— Значит, учитываем их. Квартира у Сокола?
— Наследство от матери.
— При обычных обстоятельствах это ваше личное имущество. Нужны документы о наследовании. Квартира в Хамовниках приобретена в браке?
— Да. Большую часть первого взноса внес Владислав, но ипотеку платили из общих доходов.
— Закажем независимую оценку. Вы хотите там жить?
— Нет. Хочу получить справедливую стоимость своей доли и не зависеть от его компании.
Анна записала ответ.
— Тогда сразу предложим выкуп с понятным графиком и обеспечением платежей. Если он откажется, будем рассматривать продажу доли или судебный раздел. Важно: до оценки не называйте сумму и не обещайте отказаться от претензий в обмен на быстрое согласие на развод. Это разные вопросы.
— Он попытается связать их.
— Многие пытаются. Наша задача — не поддерживать эту связь документами.
Мы заполнили заявление. В графе о невозможности сохранения семьи я написала сухо: совместная жизнь прекращена, примирение невозможно. Четырнадцать месяцев измены в формулировку не вошли. Суду не требовалась драматургия, чтобы принять мое решение всерьез.
Анна назначила помощнику подачу документов на понедельник и дала мне перечень нужных выписок. Я оплатила аванс со своего счета. Сумма оказалась ощутимой, но понятной: конкретная работа за конкретные деньги.
На улице я увидела пять пропущенных от Юлии.
— Только не говори, что передумала работать, — сказала она вместо приветствия. — У меня для тебя роль и очень плохое совпадение.
— В таком порядке звучит терпимо. Я еду к тебе.
Юлия снимала небольшой офис рядом с киностудией. На столе рядом с ноутбуком лежали распечатанные сцены и открытая пачка крекеров.
— Шестисерийная драма, — сказала она. — Рабочее название «Чужая версия». Женщина приезжает на похороны сестры и узнает, что вся семья двадцать лет жила по ложному свидетельству. Главная роль, сорок — пятьдесят. Режиссер Инга Рябцева.
— А плохое совпадение?
Юлия развернула ноутбук. Внизу кастингового письма стояло: генеральный продюсер — Роман Градов.
Девять лет назад я согласилась на его фильм, прошла финальные пробы и вышла из проекта за четыре дня до подписания договора. Владислав убедил меня, что финансирование сомнительное, график разрушит сезон, а режиссер использует наше имя для поиска денег. Я отправила официальное письмо через агента и не позвонила Роману сама. Через месяц проект закрыли.
— Он меня не возьмет.
— Решает не он один. Открытые пробы проводит кастинг-директор, Инга смотрит материал. Заказчик просит несколько кандидаток.
— Градов может снять мою фамилию еще до просмотра.
— Может высказать мнение. Но письмо пришло по общей рассылке, и критерии подходят. Ты хочешь роль?
Я прочитала сцену. Героиня допрашивала старого семейного врача, но не ловила его на оговорке. Она слушала, как человек выбирает между правдой и привычной ложью. В тексте не было просьбы вызвать слезу на третьей странице. Был партнер и действие.
— Да.
— Тогда записываем самопробы сегодня. Если откажут, у нас останется отказ по работе, а не твоя догадка.
— У меня спектакль вечером.
— Уложимся за два часа. Свет поставлен. Партнера позвала.
Я посмотрела на себя в зеркало у шкафа. После бессонной ночи лицо выглядело старше рекламной фотографии на сайте театра. Для героини это подходило. Для моего самолюбия — тоже.
— Дай десять минут прочитать обе сцены.
Юлия кивнула и протянула карандаш.
Вторая сцена была тише первой: женщина просила взрослого племянника не подтверждать ее версию из жалости. Я дважды споткнулась о длинную реплику, потом поняла, что ее нельзя произносить как исповедь. Персонаж устанавливал правило разговора. Я перестала искать красивую интонацию.
Партнером оказался выпускник театрального института Сергей, которого Юлия представляла на небольших ролях. Он не пытался мне понравиться и честно перебил там, где его герой должен был потерять терпение.
Первый дубль я остановила сама.
— Я показываю, что мне больно, раньше, чем он успевает причинить боль. Еще раз.
— Камера пишет, — предупредила Юлия.
— Пусть пишет. Отправим то, что выдержит просмотр.
На втором дубле я слышала Сергея. На третьем убрала паузу, которую слишком хорошо знала по сцене. Юлия просмотрела материал и выбрала второй.
— Представление в начале, — напомнила она.
Я встала на метку. В театре перед выходом меня объявлял администратор, имя печатали на афише крупнее названия пьесы. Здесь требовалось самой назвать себя в объектив, рядом с ростом, возрастом и доступными датами.
Фамилия Астахова двадцать два года была моей рабочей фамилией. Владислав не подарил мне ее вместе с ролью и не мог забрать вместе с браком. Вернусь ли я к Савельевой, решу после развода, когда это станет моим выбором, а не жестом в ответ на измену.
Юлия включила запись.
— Готова?
— Да.
Я посмотрела прямо в камеру.
— Марина Астахова, сорок пять лет. Рост сто шестьдесят восемь. Свободна для очных проб восьмого сентября.
Юлия остановила запись и сразу отправила файл. Кнопка не изменила мою жизнь и не обещала роль. Она только зафиксировала, что в день после ухода я снова попросила оценивать мою работу.
ГЛАВА 3. Проба без скидок
Восьмого сентября я приехала в «Контур» за сорок минут до назначенного времени и двадцать из них просидела в машине. Раньше ранний приезд означал дисциплину. В тот день он означал, что дома я не могла больше читать одну и ту же сцену.
За выходные произошло немногое. Помощник Анны подтвердил подачу заявления, театр прислал подписанный перечень переходных спектаклей, а в газетах мое имя еще дважды соединили с фотографией Алисы. Один заголовок сообщал, что я «уступила дорогу молодой звезде». Второй уверял, что Владислав готовит «новую семейную главу». Я не открыла ни один текст полностью.
Студия занимала два этажа бывшего издательского корпуса. На проходной меня попросили паспорт, выдали карточку гостя и направили в зал ожидания. Никаких портретов Романа Градова на стенах не было. В коридоре стояли складные стулья, кулер и табличка с просьбой отключить звук телефонов.
Передо мной пробовались четыре женщины. Двух я знала по театру, одну видела в сериале, четвертая показалась моложе указанного диапазона. Мы поздоровались без вопросов о Владиславе. Профессиональная вежливость иногда была лучшей формой сочувствия.
Ко мне подошла женщина с планшетом.
— Марина Сергеевна? Я Татьяна Корнеева, кастинг-директор. Пройдемте сначала в переговорную.
В комнате были только стол, три стула и бутылки воды. Татьяна села напротив, не предлагая мне расслабиться.
— Самопробы смотрели Инга Валерьевна и редакторская группа. По актерской части вопросы будут в зале. Я должна уточнить график и риски. До конца октября у вас шесть спектаклей?
— Да. Даты здесь.
Я передала распечатанный перечень.
— Возможны замены?
— Театр готовит другую исполнительницу. Если она войдет раньше, меня освободят письменно. Пока считаем эти даты занятыми.
— Судебные заседания назначены?
— Нет. Заявление подано. О дате я уведомлю агента сразу после повестки.
Татьяна подняла взгляд от планшета.
— Вопрос личный, но для производства необходимый. Есть вероятность, что ваш супруг попытается препятствовать работе через театр, прессу или партнеров студии?
— Через театр он может усложнить согласование, поэтому у меня есть письменный график. За прессу я отвечать не могу. Моих договорных обязательств он не контролирует.
— Вы готовы участвовать в продвижении сериала?
— В продвижении сериала — да. Обсуждать детали развода как часть рекламной кампании — нет.
— Это понадобится закрепить отдельно, если дойдет до договора.
— Именно поэтому я говорю сейчас.
Она поставила отметку.
— И последнее. Девять лет назад вы отказались от проекта этой студии за несколько дней до финального оформления.
— Знаю.
— Причина может повториться?
— Нет.
— Что изменилось?
— Тогда решение за меня фактически сформулировал муж, а я согласилась и передала отказ через агента. Сейчас я сама проверяю график, договор и финансирование. Если приму предложение, отвечать за него буду я.
— Вы считаете старый отказ ошибкой?
— Способ отказа — да. Насчет самого решения у меня тогда не было всей информации.
Татьяна закрыла планшет.
— Спасибо. В зале будет Роман Андреевич. Он может вернуться к этой теме.
— Я предполагала.
Пробный зал оказался небольшим. На полу лежали две метки, камера стояла в трех метрах от стула. За монитором сидели Инга Рябцева, Роман и мужчина, которого представили как редактора заказчика. Инга была в темной рубашке с закатанными рукавами. Роман встал, когда я вошла.
За девять лет он почти не изменился внешне: стал короче стричься, прибавил седины, отказался от очков. Я помнила его тридцатилетним продюсером, который сам носил коробки с пробными дисками и знал стоимость каждого съемочного дня. Сейчас он выглядел человеком, которому коробки приносили по расписанию, но цены он по-прежнему помнил.
— Добрый день, Марина Сергеевна, — сказал он.
— Добрый день, Роман Андреевич.
Инга показала на стул.
— Начнем со второй сцены, с племянником. Партнер будет за камерой. Не смотрите в объектив, метка справа.
Я села и положила руки на колени. На сцене предмет в руке помогал распределить внимание. Перед камерой лишнее движение становилось отдельной репликой, и я это знала теоретически. Практика оказалась жестче знания.
Партнер начал. Я вошла в сцену с заранее подготовленной паузой, дала поворот головы на ключевой фразе и точно рассчитала момент, когда голос должен стать тише. Через две страницы Инга подняла руку.
— Стоп. Спасибо.
Я не спросила, достаточно ли ей. По тону было ясно: достаточно, чтобы увидеть проблему.
— Вы уже знаете, где мы должны вас пожалеть, — сказала она. — А женщина в сцене еще пытается добиться от племянника ответа. Уберите результат. Слушайте, что он вам говорит.
— Поняла.
— Не совсем. Вы делаете сильную театральную сцену. Мне нужна женщина, которая не знает, удастся ли ей удержать разговор. И еще: не берегите лицо. Камера его не потеряет.
Я встала, размяла пальцы и снова села.
— Можно начать с его первой реплики без объявления?
— Можно.
На втором дубле я убрала поворот и запланированную паузу. Первые три реплики стали суше, зато я услышала, что партнер не обвиняет меня, а просит разрешения солгать. Это меняло задачу. Я не защищалась. Я не давала ему взять на себя мою вину.
Когда сцена закончилась, Инга не остановила запись сразу.
— Теперь первая, — сказала она. — Стоя. Врач будет слева.
Редактор заказчика наклонился к Роману и что-то тихо произнес. Я не различила слов и не стала придумывать их смысл.
Первая сцена требовала давления. Моя героиня задавала врачу вопросы о свидетельстве о смерти сестры. На самопробе я вела ее как человека, который уже заметил ложь. Инга попросила начать с доверия.
— Если вы приходите разоблачать, нам нечего смотреть пять минут, — объяснила она. — Допустите, что он может дать разумный ответ. Вы же хотите его получить.
Я попробовала. На середине сцены партнер перепутал слово и исправился. Раньше я бы удержала свой рисунок. Здесь оговорка заставила меня переспросить, и вдруг возникла нужная трещина: героиня увидела страх, спрятанный за ложью.
— Стоп, — сказала Инга. — Еще раз с момента про журнал приема. Сохраните вопрос, но не повторяйте найденную реакцию.
Третий проход получился менее эффектным и точнее. После него мне предложили выйти в коридор на десять минут.
Я выпила воды и написала Юлии: «Сыграла крупнее, чем нужно. Дали исправить». Она ответила: «Если дали, ты еще в комнате».
Татьяна позвала меня обратно. Редактор заказчика ушел, оператор выключил камеру. За столом остались Инга и Роман.
— По материалу на сегодня все, — сказала Инга. — Я хочу обсудить доступность на партнерскую пробу, но сначала у Романа Андреевича есть вопрос.
Роман не посмотрел на бумаги.
— Девять лет назад вы подтвердили участие в «Пределе», прошли примерку и ушли за четыре дня до договора. Что помешает вам сделать это снова, если ваш нынешний семейный конфликт усилится?
— Ничего, кроме моего решения и подписанного обязательства. Абсолютной гарантии поведения другого человека я вам не дам.
— Вы называете это поведением другого человека. Письмо об отказе подписали вы.
— Да.
— Тогда почему в анкете написали, что обстоятельства не повторятся?
— Потому что девять лет назад я позволила Владиславу оценить проект вместо меня. Он сказал, что финансирование не подтверждено, график сорвет сезон, а мое имя используют в презентациях. Я не проверила это у вас и передала отказ через агента. Сейчас переговоры веду сама.
Роман сложил руки на столе.
— Финансирование было подтверждено.
— Теперь я это знаю.
— Тогда вы могли спросить.
— Могла. Я не позвонила. Это было непрофессионально.
Инга наблюдала за нами, не вмешиваясь. Разговор не относился к семейной исповеди. Продюсер проверял, можно ли поставить мой выход в расписание и не потерять деньги. Его недоверие было неприятным, но законным.
— Владислав сейчас контролирует ваш театр, — продолжил Роман. — У вас шесть дат. Если он изменит график?
— У меня письменное соглашение. Любое изменение должно пройти через агента и юриста проекта. Я не буду принимать его по телефону.
— Если пресса начнет связывать сериал с разводом?
— Я выполню согласованные рекламные обязательства и не стану рассказывать о браке ради охвата. Это нужно зафиксировать в договоре.
— Вы еще не получили роль, но уже редактируете договор.
— Я отвечаю на ваш вопрос о надежности.
Уголок его рта едва изменился. Это не было улыбкой, скорее признанием точного ответа.
Инга перелистнула сценарий.
— Вернемся к работе. Марина Сергеевна, почему на первом дубле вы сразу показали, что героиня знает правду?
— Я пыталась создать внутреннее действие и подменила его результатом. На сцене зритель сидит далеко, и я привыкла обозначать поворот раньше. Здесь это лишнее.
— Как будете исправлять?
— Разберу, чего она требует в каждом куске, и буду реагировать на партнера, а не на собственный план. Если получу материал заранее, запишу тест крупным планом без света и посмотрю, где оставляю сценические акценты.
— Камера не требует ничего не делать, — сказала Инга. — Она требует не показывать работу отдельно от задачи.
— Согласна.
— Я хочу увидеть вас с Павлом Нестеровым. Он пробуется на племянника. Десятого утром сможете?
— Да.
Роман поднял брови.
— У вас репетиция в театре.
— Была. Сегодня мне письменно подтвердили замену на репетиционный период. Спектакль только вечером.
— Быстро.
— Я начала решать график до этой встречи.
Татьяна вошла с календарем. Мы согласовали время и примерную длительность. Я должна была получить новые страницы вечером, без гарантии финального решения.
Когда деловая часть закончилась, Инга первой встала.
— Спасибо. Второй дубль был ближе. Не пытайтесь к следующей пробе стать незаметной. Нам нужна ваша сила, только направленная на партнера.
— Спасибо, Инга Валерьевна.
Роман проводил меня до двери. В коридоре никого не было.
— Ваш супруг звонил мне вчера, — сказал он.
Я остановилась.
— По какому поводу?
— Спросил, действительно ли идет кастинг. Я ответил, что не обсуждаю кандидаток с посторонними продюсерами.
— Он назвал меня?
— Нет. Поэтому я не могу утверждать, что звонок касался вас.
— Но вы решили предупредить.
— Решил проверить, знаете ли вы, что риск не теоретический.
Я достала телефон.
— Я передам информацию агенту и адвокату проекта, если дойду до договора. Сейчас сообщу своему адвокату.
— Вы не спросите, что еще он говорил?
— Это был ваш разговор. Если там есть факт, способный повлиять на мою работу, скажите. Если нет, мне не нужны пересказы.
Роман посмотрел на меня дольше, чем требовал ответ.
— Он заметил, что ваш театральный график нестабилен. Это все.
— Спасибо.
— Марина Сергеевна.
— Да?
— Я не собираюсь мстить вам за старый отказ. Но делать вид, что его не было, тоже не стану.
— И не надо. Если меня не возьмут из-за сегодняшних проб, я приму решение. Если из-за того, что девять лет назад я не позвонила, предпочту услышать это прямо.
— Решение будет по совокупности.
— Удобная формулировка.
— Продюсерская.
На этот раз он действительно усмехнулся, но тут же вернулся в зал.
Я спустилась к машине и позвонила Анне. Она записала информацию о звонке Владислава, попросила не вступать с ним в спор и переслать ей подтверждение театрального графика.
— Сам звонок не нарушение, — сказала она. — Но фиксируем как контекст. Если начнется давление на работодателя, будем реагировать на конкретные действия.
— Он может сказать, что заботился о производстве.
— Может. Мы не будем доказывать мотив там, где достаточно проверить последствия.
После разговора я увидела сообщение от Владислава: «Нужно обсудить театр до того, как ты создашь проблемы всей труппе».
Я переслала его Юлии и ответила одной строкой: «Мой график согласован письменно. Остальные вопросы направляй Анне Михайловне».
Через минуту он позвонил. Я выключила звук.
До спектакля оставалось пять часов. Я поехала домой, разложила новые страницы на мамином обеденном столе и поставила телефон на стопку книг. В кадре помещались лицо и плечи. Я произнесла первую реплику, посмотрела запись и увидела знакомую ошибку: перед важным вопросом я заранее меняла выражение лица.
Во втором проходе ничего не готовила. Слушала запись партнерского текста и отвечала после того, как слышала слова. Получилось беднее привычного и живее.
Юлия приехала перед спектаклем. Мы сидели в гримерной, пока за дверью двигали декорации.
— Татьяна уже запросила твои документы и полный график, — сказала она. — Это не предложение, но хороший знак.
— Роман сообщил о звонке Владислава.
— Мне переслали. Я позвонила в театр и получила подтверждение шести дат. Все изменения только письменно.