Сын его лучшего друга

Глава 1. Ночь, после которой нельзя вернуться

– Ты хоть раз в жизни можешь не устраивать драму? – сказал Андрей так устало, будто это не он только что разбил ей сердце, а она мешала ему жить своим существованием.

Лена медленно подняла на него глаза.

Иногда боль приходит не от крика. Не от оскорбления. Не от пощечины словом. Иногда она входит тихо, ровно, буднично – в тот момент, когда человек, которого ты любила десять лет, смотрит на тебя как на проблему, от которой устал.

За окном шел мокрый мартовский снег. По стеклу ползли тусклые капли, свет фонаря размазывался по кухне желтой грязной полосой. На столе остывал ужин, к которому никто так и не притронулся. Пахло жареным луком, вином и чем-то пережженным. Наверное, это и был их брак – внешне еще похожий на еду, а внутри уже сгоревший.

– Драму? – переспросила Лена. Голос у нее прозвучал неожиданно спокойно. Даже для самой себя. – Я спросила, где ты был.

– Я уже ответил.

– Нет. Ты сказал: «По делам».

– Этого недостаточно?

Она сжала пальцами край стола так сильно, что побелели костяшки.

– Когда муж приходит домой в половине первого, пахнет чужими духами и смотрит на жену так, будто она мешает ему снять ботинки, – да, этого недостаточно.

Андрей раздраженно выдохнул, снял пиджак и бросил его на спинку стула.

Красивый. Собранный. Ухоженный. Все еще тот самый мужчина, за которого она выходила замуж с ощущением, что ей повезло больше всех на свете. Высокий, уверенный, с тем самым голосом, от которого когда-то дрожали колени. На людях – безупречный. Из тех, про кого говорят: надежный, серьезный, состоявшийся. Из тех, кому многое прощают просто потому, что рядом с ними удобно стоять.

Только дома с него слетало все это благородство, как дорогая рубашка. И оставалось то, что давно жило под ней: холод, скука, привычка. Уверенность, что она никуда не денется.

– Лена, мне сорок один год, – сказал он, открывая холодильник и даже не глядя на нее. – Я не обязан отчитываться, где был каждую минуту.

– Перед женой – обязан.

Он усмехнулся.

Не зло. Хуже. Устало и снисходительно.

– Ты сейчас серьезно это произносишь?

Она смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то темное, липкое, давно копившееся. Не ревность даже. И не обида. Скорее, страшная ясность.

Он уже давно не боялся ее потерять.

– Я сейчас серьезно спрашиваю, – сказала Лена. – У тебя кто-то есть?

Холодильник хлопнул. Андрей медленно обернулся.

И на одну короткую секунду – едва заметную, почти неуловимую – она увидела в его лице не раздражение, а настороженность.

Значит, попала.

Значит, не сошла с ума.

Сердце ударилось о ребра так сильно, что у нее потемнело в глазах.

– Господи, – произнес он, потирая переносицу. – Ты вообще слышишь себя? Ты из любой задержки можешь сделать мексиканский сериал.

– Ответь.

– Нет.

Слишком быстро.

Слишком ровно.

Лена вдруг встала из-за стола. Так резко, что ножка стула скрипнула по полу. Андрей чуть заметно напрягся, но не отступил. Он вообще давно перестал отступать перед ней. Знал, что она всегда первая начинает мириться. Первая ищет слова. Первая сдает назад. Потому что любила. Потому что берегла. Потому что не умела рушить до конца то, во что вложила жизнь.

– Посмотри мне в глаза и повтори, – сказала она.

Он посмотрел.

Спокойно. Холодно. Почти вежливо.

– У меня никого нет.

Ложь.

Лена не знала, как это определяется. По морщинке у губ? По слишком ровному голосу? По тому, как он не возмутился, не обиделся, не вспыхнул? Или потому, что женщина, живущая с мужчиной десять лет, однажды просто начинает чувствовать момент, когда ее перестают считать равной – и начинают считать удобной дурой.

– Ты врешь, – шепотом сказала она.

– Хватит.

– Ты мне врешь.

– А ты опять хочешь скандал.

Она засмеялась.

Нехорошо. Почти хрипло.

– Скандал? Это так теперь называется? Я спрашиваю, почему мой муж приходит среди ночи с запахом женских духов, а он говорит, что я устраиваю скандал?

– Это не женские духи, а запах из ресторана. Там полно людей.

– Не держи меня за идиотку.

– Тогда не веди себя как идиотка.

Стало тихо.

Так тихо, что Лена услышала, как на батарее щелкнул металл.

Андрей и сам понял, что сказал. На лице мелькнуло что-то вроде досады. Не вины – досады. Будто сорвался чуть резче, чем собирался.

Но было поздно.

Лена медленно кивнула.

Она не заплакала. И не закричала. И именно это его, кажется, насторожило сильнее всего.

– Значит, так, – сказала она очень тихо. – Хорошо. Давай без драмы. Без сцен. Без истерик, которых ты так боишься. Ответь мне только на один вопрос. Когда ты перестал меня любить?

Андрей отвел взгляд.

И этот взгляд – в сторону, в пустоту, мимо нее – оказался страшнее любого признания.

– Я не хочу сейчас это обсуждать, – сказал он.

Лена почувствовала, как что-то внутри обрывается.

Не рвется с треском. Не взрывается. Именно обрывается – тяжело, глухо, как старый канат над водой.

– Потому что уже нечего обсуждать? – спросила она.

Он молчал.

– Или потому что ты давно все решил, только мне забывал сказать?

– Лена…

– Нет, подожди. Мне даже интересно. В какой момент я стала для тебя мебелью? Когда гладила тебе рубашки? Когда сидела ночью с твоей температурой? Когда отказалась от своей работы, потому что ты сказал, что нам так будет удобнее? Или когда три года подряд делала вид, что не замечаю, как ты на меня смотришь – как на женщину, которая уже никуда не денется?

– Ты опять переворачиваешь все так, будто ты жертва.

Она уставилась на него.

– А кто я?

– Ты человек, с которым невозможно жить.

Он сказал это резко. Почти зло. Словно и сам устал сдерживаться.

И тут уже она почувствовала, как по-настоящему немеют пальцы.

– Что?

– Ты слышала.

Андрей провел рукой по волосам и вдруг заговорил быстро, жестко, будто давно носил это в себе и только ждал повода.

– Вечно напряженная. Вечно недовольная. Вечно смотришь так, будто я тебе что-то должен каждый день. Дома невозможно дышать. Любой разговор – претензия. Любой вечер – разбор. Любая пауза – повод подозревать. Ты сама не заметила, как превратилась в женщину, рядом с которой хочется задерживаться на работе.

Каждое слово попадало точно в мягкое место.

Лена смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, впервые узнавала слишком хорошо.

– Вот как, – прошептала она.

– Да, вот так.

– И давно ты это во мне ненавидишь?

– Я не говорил, что ненавижу.

– Не надо. Я не маленькая.

Он открыл рот, но она уже не хотела слышать.

В голове вдруг всплыло странное, почти нелепое воспоминание: лето, море, маленькая съемная квартира в Геленджике, им по тридцать, они едят арбуз прямо руками и смеются над тем, как сок течет по локтям. Андрей тогда целовал ей мокрые пальцы и говорил: «Ты у меня такая настоящая». Она тогда поверила, что это на всю жизнь.

Как люди доходят от арбуза на балконе до фразы «с тобой невозможно жить»?

Когда именно любовь превращается в долг, а потом – в раздражение?

– У тебя есть кто-то, – сказала она уже не вопросом, а усталым знанием.

Андрей отвернулся к окну.

– Я не буду продолжать этот разговор.

Вот и все.

Не признал. Не опроверг. Просто ушел в свой привычный холодный туман, где она бьется, а он делает вид, что все это ниже его достоинства.

Лена вдруг поняла: если сейчас останется в этой кухне, в этой квартире, в этой жизни еще хоть на час – она унизится. Начнет доказывать, спрашивать, плакать, ловить его за рукав. А он уже внутри ушел. Возможно, не сегодня. Возможно, давно.

Она развернулась и пошла в спальню.

– Ты куда? – донеслось из кухни.

Не ответив, Лена вытащила из шкафа свитер, джинсы, белье, косметичку. Руки дрожали так, что молния на сумке не сразу застегнулась. Внутри все гудело.

Андрей появился в дверях через минуту.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Среди ночи?

– А что, мне нужно дождаться утра, чтобы тебе было удобнее?

– Прекрати этот театр.

Она вскинула на него глаза.

– Это не театр, Андрей. Театр у нас был последние три года. Когда я делала вид, что у нас брак, а ты делал вид, что я тебе еще не противна.

Он сжал челюсть.

– Ты перегибаешь.

– Нет. Впервые нет.

Она перекинула сумку через плечо, прошла мимо него в прихожую и начала натягивать сапоги. Пальцы не слушались. От злости, от боли, от унижения.

Андрей стоял у стены, скрестив руки на груди.

Даже сейчас не остановил. Не схватил. Не сказал: останься. Не испугался.

И именно это было последним доказательством.

– Лена, – произнес он наконец, – если ты сейчас уйдешь, потом не нужно будет делать вид, что это все из-за меня.

Она замерла.

Медленно выпрямилась.

– А из-за кого?

Он пожал плечами.

– Ты давно искала повод.

Несколько секунд она просто смотрела на него.

Потом тихо спросила:

– Ты правда сейчас хочешь убедить меня, что это я разрушила наш брак?

– Я хочу тишины хотя бы на одну ночь.

Она кивнула. Раз. Второй.

И вдруг улыбнулась. Страшно. Почти спокойно.

– Получишь.

Лена открыла дверь и вышла.

На лестничной площадке пахло пылью, сыростью и чьим-то табаком. Дверь за спиной закрылась не сразу. Андрей, наверное, еще стоял в коридоре. Может, ждал, что она вернется через минуту. Может, был уверен, что она посидит в машине, поплачет и поднимется обратно. Она и сама много лет так делала – уходила сердцем, оставалась телом.

Но в этот раз что-то было иначе.

Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Лена смотрела на тусклую цифру этажей и чувствовала, как по щекам текут слезы – горячие, злые, запоздалые. Она смахнула их ладонью, будто они оскорбляли ее еще сильнее, чем слова мужа.

На улице было сыро и холодно. Снег вперемешку с дождем летел в лицо, фонари дрожали в лужах. Машину она не взяла – Андрей перекрыл ее своим внедорожником еще вечером, как обычно, не подумав, что кому-то может понадобиться выехать. Маленькая деталь их брака, в которой было больше правды, чем в семейных фотографиях: он всегда ставил себя так, что ей приходилось обходить.

Лена пошла пешком.

Сумка била по бедру. Волосы сразу намокли. В груди тянуло так, словно там действительно что-то порвалось.

Телефон в кармане завибрировал.

Она достала его на ходу.

Кирилл.

Лучший друг Андрея.

Лена остановилась под фонарем и несколько секунд просто смотрела на экран.

Кирилл редко звонил ей напрямую. Почти никогда. Обычно – если не мог дозвониться до Андрея, если речь шла о празднике, подарке, каком-то общем деле. Он вообще был из тех мужчин, которые чувствуют чужие границы лучше, чем собственные желания. Спокойный. Сдержанный. Слишком внимательный, чтобы быть удобным.

Телефон продолжал вибрировать.

Она ответила.

– Да?

– Лена? – Его голос был низкий, собранный. – Ты где?

Она выдохнула, и этот выдох неожиданно сорвался.

– А что?

Пауза.

– Я позвонил Андрею по работе. Он сказал, что ты… ушла.

Даже сейчас. Даже своему лучшему другу Андрей формулировал это так, будто она просто психанула и хлопнула дверью.

– Ну, значит, ушла, – сказала Лена.

– Где ты?

– Не знаю.

И только произнеся это, она поняла, что сказала правду.

Она действительно не знала, где она. Не на улице даже. Не в районе. Не в городе. А в своей жизни.

Где находится женщина в сорок лет, когда выходит из брака посреди мокрой ночи без плана, без квартиры, без уверенности, что ее вообще кто-то еще может любить?

– Лена, – мягче сказал Кирилл, – ты одна?

Она коротко засмеялась сквозь слезы.

– Теперь да.

– Скинь геолокацию.

– Не надо.

– Надо.

– Кирилл…

– Ты замерзнешь. Скинь.

В его голосе не было ни жалости, ни суеты. Только то спокойствие, на которое у нее в эту минуту не осталось сил сопротивляться.

Лена прислонилась к мокрой стене дома и закрыла глаза.

– Я не хочу домой, – прошептала она.

На том конце провода стало тихо.

Потом он ответил:

– Я и не везу тебя домой.

Она медленно открыла глаза.

По щеке снова скатилась вода. Наверное, слеза. А может, снег.

Лена отправила геолокацию.

И еще не знала, что именно в этот момент – не на кухне, не во время ссоры, не когда хлопнула дверь – ее жизнь действительно свернула туда, откуда уже не будет дороги назад.

Глава 2. Утро чужого стыда

Кирилл приехал быстро.

Слишком быстро для человека, которому она написала всего один раз в жизни – короткое, сухое: «Ты можешь забрать меня?»

Только сейчас это была даже не просьба. Скорее, признание поражения.

Лена стояла под козырьком закрытой аптеки, обнимая себя за плечи. Пальцы замерзли так, что телефон едва не выскользнул из рук. Вода стекала по волосам за воротник, джинсы намокли до колен, сапоги хлюпали на каждом шаге. Ночной город был редким, пустым, серым – таким, каким бывает только после полуночи, когда все приличные люди уже дома, а остальные стараются не смотреть друг другу в глаза.

Черный автомобиль Кирилла притормозил у обочины почти бесшумно.

Он вышел из машины сразу, не заставив ее идти под дождем к двери. В темном пальто, без шапки, с мокрыми от сырости висками. Лицо спокойное, собранное, но в глазах – та сосредоточенность, которая появляется у людей, увидевших чужую беду и уже принявших решение не задавать лишних вопросов.

– Ты совсем ледяная, – сказал он негромко.

И прежде чем Лена успела возразить, снял с себя шарф и накинул ей на плечи.

От его рук пахло холодом, кожей салона и едва уловимым древесным парфюмом – чистым, сухим, мужским. Не сладким. Не навязчивым. Нормальным. Настоящим. От этого почему-то стало еще хуже.

– Не надо, – машинально сказала она. – Я сама…

– Не сама, – отрезал он спокойно. – Садись.

Она подняла на него глаза.

Кирилл был из тех мужчин, которые никогда не повышают голос. Никогда не играют в спасателя. Никогда не давят. Просто говорят так, будто мир уже выстроен по их внутреннему порядку и сопротивляться этому порядку бессмысленно.

Лена молча села в машину.

В салоне было тепло. Слишком тепло после улицы. Лобовое стекло запотело по краям, печка тихо гудела, на приборной панели мягко горели цифры. Как только дверь закрылась, в голову ударил запах сухого тепла, и ее вдруг мелко затрясло – сильно, стыдно, некрасиво.

Кирилл сел за руль, бросил на нее быстрый взгляд и молча увеличил обдув.

– Куда тебя отвезти? – спросил он через минуту.

Лена уставилась в окно.

В темном стекле отражалось ее лицо – размазанное тушью, бледное, с чужими глазами. Не женщина, а остаток женщины.

– Не знаю.

Он кивнул, будто и этого ответа было достаточно.

– К Марине?

Марина – ее подруга, еще со студенческих времен. Два развода, трое детей, железные нервы и привычка говорить правду в лицо. Нормальный вариант. Правильный. Женский.

Но Лена представила, как звонит среди ночи, как Марина открывает дверь в пижаме, как начинает задавать вопросы, как смотрит этим внимательным взглядом, от которого всегда хочется или признаться, или сбежать.

– Нет, – сказала она слишком быстро. – Не к Марине.

– К маме?

Лена даже тихо усмехнулась.

Мама в другом городе. И самое страшное – она бы обрадовалась. Не злорадно, нет. С тихим материнским ужасом, в котором пряталось бы старое: «Я же говорила, он слишком холодный для тебя».

– Тоже нет.

Кирилл несколько секунд молчал, следя за дорогой.

– Тогда ко мне.

Она повернула голову резко.

– Нет.

– Это не предложение с подтекстом, Лена.

От его спокойствия хотелось встряхнуть его за плечи. Или ударить. Или заплакать. Лучше бы он сказал что-то глупое. Что-то мужское, неудобное, скользкое – и ей стало бы легче, потому что тогда можно было бы разозлиться.

Но Кирилл просто вел машину и говорил ровно.

– У меня есть гостевая комната. Чистое белье. Утром решишь, что делать дальше.

– Андрей…

Он коротко взглянул на нее.

– Что Андрей?

– Это твой лучший друг.

– Да.

– И ты считаешь нормальным везти его жену к себе среди ночи?

После этих слов в машине стало особенно тихо.

Дворники прошли по стеклу – раз, второй. Где-то вдалеке мигающим желтым загорелся светофор.

– Я считаю ненормальным оставить тебя на улице, – сказал Кирилл. – Все остальное можешь считать как хочешь.

Лена отвернулась к окну.

Город расплывался в воде и свете, будто его нарисовали мокрой кистью. Она вдруг ощутила такую усталость, что стало все равно – правильно, неправильно, что подумают, кто виноват, кто кому кем приходится. В эту минуту ей хотелось только одного: чтобы ее перестало трясти.

– Он тебе сказал, из-за чего мы поругались? – спросила она.

– Нет.

– И ты не спросил?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты сейчас не в том состоянии, чтобы я собирал версии.

Она прикрыла глаза и откинулась на подголовник.

Слова Андрея все еще сидели в ней, как осколки под кожей. С тобой невозможно жить.

Удивительно, как одна фраза может перечеркнуть годы. Не убить любовь – нет, любовь умирает раньше. Но именно перечеркнуть: заставить увидеть прошлое в другом свете, будто кто-то резко повернул картину и ты понял, что все это время смотрел на изнанку.

– Он, наверное, уже спит, – сказала Лена.

– Возможно.

– Умеет.

Кирилл ничего не ответил.

Лена открыла глаза и посмотрела на его руки на руле. Крупные, уверенные, без суеты. На безымянном пальце – ничего. Она знала, что он давно разведен. Несколько лет назад была какая-то тихая, неприятная история, о которой Андрей рассказывал скупо и без подробностей. Кажется, жена ушла первой. Кажется, детей у них не было. Кажется, Кирилл переживал это не криком, а тем самым пугающим мужским молчанием, когда друзья рядом неловко пьют виски и делают вид, что все нормально.

Он вообще всегда казался ей человеком, у которого внутри есть какая-то глубина, но закрытая крышкой. Не мрачный. Не тяжелый. Просто слишком собранный, чтобы вываливать себя наружу.

Машина свернула во двор современного дома с подземной парковкой и темными окнами. Лена только сейчас поняла, куда он ее везет. Она бывала у Кирилла однажды – лет пять назад, на дне рождения, большой компанией. Просторная квартира, много воздуха, минимум вещей, дорогой, почти мужской порядок.

– Мы приехали, – сказал он.

Она не двинулась.

– Лена.

– Это плохая идея.

– Возможно.

– Тогда зачем мы здесь?

Кирилл заглушил мотор. Повернулся к ней вполоборота.

В салоне стало еще тише.

– Потому что сегодня ночью тебе нужно пережить не идею, а холод. А моралью займемся утром.

Что-то в этой фразе было таким взрослым, таким непошлым, таким не про соблазнение, что Лена вдруг почувствовала, как у нее снова щиплет глаза.

Она отвернулась, чтобы он не увидел.

Но, конечно, увидел.

Кирилл вышел первым, открыл ей дверь, взял ее сумку. Ни одного лишнего движения. Ни одного касания, которое можно было бы счесть двусмысленным. Только когда они вошли в лифт, он все же посмотрел на нее внимательнее, и в этом взгляде было то, чего Лена от мужчин уже давно не чувствовала, – не желание и не жалость, а бережность.

И именно она оказалась опаснее всего.

Квартира встретила их теплым полумраком и тихой музыкой из умной колонки – кажется, джаз, еле слышный, как фон чужой спокойной жизни. Кирилл сразу выключил звук, повесил пальто, поставил ее сумку у стены.

– Ванная направо, – сказал он. – Я принесу полотенце и футболку. Свою одежду можешь бросить в сушку.

– Не надо, я…

– Лена.

Она подняла голову.

– Просто перестань сейчас все делать сама.

И снова этот его тон. Не приказ. Не назидание. Как будто он говорит с человеком, который слишком долго нес тяжесть и уже не замечает, как согнулся.

Она ушла в ванную и только там, закрыв дверь, позволила себе опереться ладонями о раковину и глубоко вдохнуть.

Отражение было ужасным.

Мокрые волосы прилипли к щекам, тушь размазалась темными тенями, губы посинели от холода. Вид женщины, которую выгнали из своей собственной жизни. Или которая сама из нее вышла, даже не зная, куда идет дальше.

Лена открыла кран.

Теплая вода ударила по пальцам, и вместе с этим пришла отсроченная дрожь. Она начала снимать свитер, мокрый, тяжелый, пахнущий улицей, слезами и чужим шарфом. Потом джинсы, белье, носки. Все это вдруг показалось таким унизительно бытовым – стоять голой в ванной у друга мужа среди ночи, после ссоры, которая, возможно, и была концом всего.

В дверь тихо постучали.

– Я оставлю вещи у порога, – сказал Кирилл. – Не торопись.

– Спасибо, – ответила она, и собственный голос показался ей чужим.

Под душем стало легче только телу.

Голова, наоборот, прояснилась слишком сильно.

Андрей. Кухня. Холодильник. Его: «С тобой невозможно жить».

Ее чемоданное оцепенение. Лифт. Мокрая улица. И теперь – ванная Кирилла, его футболка за дверью, его дом, его тишина.

Это уже было чем-то, что нельзя будет объяснить просто. Даже если ничего не произойдет. Даже если она сейчас выйдет, выпьет чай, ляжет в гостевой комнате и утром уедет. Все равно сама ночь уже сделалась слишком хрупкой, слишком опасной. Как будто жизнь подвела ее к краю и сказала: дальше аккуратнее, там темно.

Когда она вышла, в коридоре никого не было.

На кровати в гостевой комнате лежала темно-серая футболка и спортивные штаны, аккуратно сложенные. На тумбочке – стакан воды, упаковка салфеток и блистер с таблетками от головной боли. Рядом мягко горел ночник.

Лена несколько секунд просто стояла в дверях, глядя на эту трезвую, почти безличную заботу, и чувствовала, как что-то в груди болезненно отзывается.

Андрей бы не догадался про таблетки.

Эта мысль была такой мелкой и такой предательской, что Лена сразу разозлилась на себя.

Она надела одежду Кирилла. Футболка пахла им – не ярко, едва уловимо, но достаточно, чтобы кожу у ключиц обдало странным жаром. Рукава пришлось подвернуть, штаны держались на бедрах только благодаря шнурку. Смешной вид. Почти подростковый. Но легче от этого не стало.

Когда она вышла на кухню-гостиную, Кирилл стоял у столешницы и наливал чай.

Без пальто и пиджака он выглядел иначе – ближе, живее, опаснее. Черная футболка подчеркивала широкие плечи, на предплечьях темнели вены, волосы были чуть влажными, будто он успел умыться холодной водой. Он повернулся на звук ее шагов и на секунду замер.

Взгляд скользнул по ней – быстро, почти незаметно. Но Лена увидела. И он понял, что она увидела.

Первым отвел глаза Кирилл.

– Чай с мятой. Нормально?

– Да.

– Есть еще ромашка.

– Я не собираюсь у тебя успокаиваться ромашкой.

Уголок его рта чуть дрогнул.

– Уже лучше.

Он поставил перед ней кружку. Лена села за стол, обхватила ее ладонями. От тепла защипало пальцы. Несколько секунд они молчали.

Квартира была тихой, большой, взрослой. За окном темнел город. В холодильнике что-то глухо щелкнуло. И в этой тишине присутствие Кирилла ощущалось слишком отчетливо – не давяще, а именно отчетливо. Как масса, как температура, как внимание.

– Ты можешь рассказать, – сказал он наконец. – А можешь не рассказывать.

Лена смотрела в чай.

Пар поднимался мягкими кольцами, запотевали очки кружки, руки понемногу отогревались. И именно это простое человеческое тепло вдруг подрезало ее изнутри. Она ощутила, что еще немного – и начнет говорить все. Не только про ссору. Про месяцы. Про годы. Про унижение, которое нельзя предъявить как измену, потому что оно состоит из мелочей: из интонаций, из взгляда мимо, из усталого раздражения, из того, как тебя перестают замечать женщиной, а начинают воспринимать функцией.

– Он сказал, что со мной невозможно жить, – произнесла она.

Кирилл молчал.

Лена подняла на него глаза.

– И знаешь, что самое мерзкое? Не то, что сказал. А то, что сказал спокойно. Будто давно так думает. Будто просто сегодня наконец перестал притворяться.

– Андрей умеет говорить жестко.

Она сухо усмехнулась.

– Да нет. Он умеет говорить удобно. Жестко – это когда в лицо и честно. А у него все всегда так, чтобы потом можно было сделать вид, будто ты сама слишком чувствительная.