Мой майор. Огненная глина
- -
- 100%
- +
Его суровое, высеченное из гранита лицо дрогнуло. Серо-стальные глаза потеплели, в них промелькнула незнакомая мне доселе мягкая нежность. Он шагнул ближе, осторожно коснулся пальцами здоровой руки моего плеча и негромко, так, чтобы слышала только я одна, произнес:
— Бой окончен, Надя. Угроза снята. Пойдем домой. Надо навести порядок в лавке, починить крыльцо и протопить печь.
У меня перехватило дыхание, и я лишь молча кивнула, чувствуя, как внутри разливается долгожданное, спасительное тепло.
* * *
Вечер опустился на усадьбу Лихачевых тихим синим пологом. Я сменила Константину повязки на обожженных ладонях; он сидел смирно и лишь морщился, когда бинт цеплялся за кожу.
Тетя Вера, уставшая от переживаний бурного дня, уснула во флигеле, укутавшись в пуховый платок. Лавка была прибрана: битые черепки выметены, разбитые окна заколочены свежей светлой фанерой, пахнущей смолой и сосной. На прочном чугунном крюке под навесом сушильни Беркутов лично закрепил новые кованые засовы.
В мастерской мерно потрескивали сухие березовые поленья в топке печи. На круглом столе, покрытом льняной скатертью, исходил душистым паром заварочный чайник с чабрецом, зверобоем и мятой, стояла глиняная плошка со свежим липовым медом.
Константин зашел в мастерскую, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Он снял разгрузку, оставшись в чистой тельняшке, и поставил свой старый армейский вещмешок в угол возле печи — жестко, уверенно, как человек, который пришел на эту землю надолго и не намерен отступать ни на шаг.
Он подошел к столу, сел напротив меня и посмотрел долгим, глубоким, греющим душу взглядом.
— Чай остынет, Константин, — тихо сказала я, пододвигая к нему большую глиняную кружку.
— Не остынет, Надя, — ответил он, и его шершавые, обожженные пальцы на мгновение накрыли мою забинтованную ладонь. — У тебя здесь такой огонь горит, что ни одной буре вовек не задуть.
Глава 3
Ночь прошла в коротком сне урывками; перед сном я еще раз проверила наши повязки. А на второе утро после налета я проснулась не от леденящего ужаса и не от воя сирен, а от звука, которого наш старый дом не слышал уже два долгих года.
Сквозь утреннюю полудрему до меня доносился мерный, звонкий и невероятно спокойный перестук: сочный удар стали о комковатый березовый комель, сухой треск раскалываемого полена и глухой стук тяжелой плахи, падающей в поленницу. В комнате пахло стылой речной свежестью, сухой полынью и горьковатой березовой смолой. Октябрьское солнце било в окно мезонина косыми золотыми полосами, расчерчивая дощатый пол теплыми янтарными лучами.
Накинув на плечи пуховую шаль, я босиком подошла к окну и замерла, прижав ладони к прохладному подоконнику.
Посреди чисто подметенного двора стоял Константин. На нем была только темно-синяя тельняшка с закатанными рукавами, натянутая на широкой мускулистой груди, да армейские штаны, заправленные в тяжелые берцы. Плотницкий колун в его руках казался невесомым. Майор двигался плавно, пружинисто, вкладывая в каждый взмах не слепую ярость, а выверенную веками силу: короткий выдох, точный удар в самую сердцевину — и толстенный узловатый кряж распадался на две идеальные половины. За пару утренних часов у стены дровяника выросла безупречно ровная поленница в человеческий рост — сухой запас березовых дров на добрых две недели.
Я накинула ватник, обула мягкие войлочные чуни и вышла на высокое крыльцо:
— Доброе утро, Константин. Идите в горницу, чайник на плите закипает.
Беркутов опустил колун, оперся на топорище и окинул меня внимательным, теплеющим взглядом. На его высоком лбу блестели бисеринки пота, а под ключицей темнел свежий синяк от налета позавчера.
— Доброе утро, Надя. Ворота надо навесить, пока светло. Дубовая балка совсем сгнила, я из сарая сухой брус припас.
Он наотрез отказался бросать работу на полпути. Я вернулась в лавку, налила в глиняную плошку теплого домашнего льняного масла и достала мягкую волосяную кисть. Правая ладонь под повязкой еще глухо ныла после позавчерашнего пореза, поэтому кисть я держала осторожно, стараясь не тревожить рану. Пока Константин на широких плечах удерживал многопудовую кованую створку ворот, выравнивая петли по отвесу, я густо промазывала маслом каждое шарнирное соединение. Железо больше не визжало от боли — тяжелая дубовая створка стала ходить бесшумно и плавно, повинуясь легкому толчку пальцев.
Когда майор опустился на колени, чтобы закрепить нижний дубовый шпон под ступенью крыльца, его пальцы вдруг наткнулись на что-то чужеродное.
Константин замер. Движения его мгновенно стали предельно осторожными, армейскими. Поддев щепу ножом, он извлек из темной щели небольшую черную коробочку из гладкого пластика, намертво приклеенную на армированный скотч. Внутри пластикового корпуса тускло мерцал крошечный алый светодиод.
— Похоже на радиомаяк с автономным питанием, — глухо произнес Беркутов, нахмурившись. — Подручные Потапова позавчера прилепили, пока ломились в лавку. Их машины могут пеленговать этот сигнал даже в тумане. Метку для следующего налета оставили.
Он сфотографировал прибор вместе с местом крепления, положил его на глинистую дорожку и сокрушительным движением тяжелого армейского берца впечатал его в грунт. Пластик и микросхемы хрустнули, превратившись в пыль:
— Одной меткой у них меньше.
Скрипнула дверь веранды. Тетя Вера вынесла тяжелый чугунок с рассыпчатой горячей гречневой кашей, заправленной шкварками и золотистым луком, а рядом поставила блюдо румяных творожных шанег.
— Хватит железом стучать, работнички, — ласково проворчала тетя. — Стынет все. Константин Дмитриевич, садитесь за стол, сил набирайтесь.
Завтракали мы прямо на дощатой веранде. Беркутов ел с богатырским аппетитом, но по-армейски опрятно и сдержанно, не роняя ни крошки, искренне благодаря за забытый вкус домашней еды. Я налила ему большую кружку горячего смородинового взвара:
— Где вы так с деревом научились управляться, Костя? Руки боевые, а колун держите словно потомственный плотник.
Константин тепло улыбнулся, глядя на пар над кружкой:
— Отец в Костромской глуши избы рубил. Всю жизнь по лесам с топором ходил. Меня с семи лет к стругу приставил: учил бревно чувствовать, по волокну резать, чтоб щепа звенела. В спецназе железо холодное, чужое... А дерево живое. В госпитале после контузии под Кременной я только о запахе смолы и мечтал. Знал: вернусь, возьму топор в руки — и вся хворь из башки выйдет.
В его словах было столько наболевшей мужской правды, что у меня сладко сжалось сердце.
После завтрака мы спустились в лавку оценить разрушения. Беркутов мгновенно поднял глаза к потолку: главная дубовая матица от удара внедорожника дала опасную продольную трещину и глубоко провисла, угрожая обрушить потолок.
— Стоять на месте, — приказал майор.
Он метнулся в сарай и приволок сосновый подвяз и винтовой домкрат. Подставив упор, Константин начал мерно вращать рычаг. Дерево заскрипело, трещина под давлением сомкнулась, и балка встала на законное место. Майор подбил упорный столб, намертво зафиксировав свод коваными скобами.
Лавка была спасена от обвала, стекло выметено, во дворе царил строгий армейский порядок. Я смотрела на широкую, надежную спину Константина и впервые за два года почувствовала, как с моих плеч спадает неподъемная тяжесть одиночества.
* * *
К полудню мы спустились в каменный подпол под мастерской. Под толстыми сводами из волжского известняка стоял прохладный полумрак, пахло сырой землей, выдержанной вековой известью и терпким духом старинной бумаги.
Причиной спуска был тяжелый стеллаж из мореного дуба, рухнувший при таране. Огромные брусья намертво завалили угол подпола, где стоял прадедовский кованый ларь из лиственницы с чеканными соколами на железных полосах. В этом сундуке дед хранил записи рецептов глазурей, образцы обожженной глины и семейные документы за полтора столетия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.