Мой опер. Заповедный кордон

— Слышу, Егор. Живи только. Слышишь меня? Живи!

Впереди путь преградила плотная масса плавучего торфяного острова-сплавины. Нос плоскодонки с влажным шорохом завяз в переплетении корней осоки и березовой поросли. Лодка встала мертво.

Собрав последние крохи сил, задыхаясь от боли в растертых в кровь ладонях, я перехватила весло, встала во весь рост на носу и с криком уперлась лопастью в подводный гранитный валун. Дерево затрещало, но лодка дрогнула, соскользнула со сплавины и вылетела на глубокую протоку.

И тут же сквозь поредевший туман впереди проступила темная стена векового бора.

Нос плоскодонки с мягким, спасительным хрустом врезался в мелкую гальку косы необитаемого острова Сосновый Грив.

Сквозь могучие стволы корабельных сосен темнел крепкий, вросший в землю лиственничный пятистенок — заброшенное глухое зимовье отца Потапа. Черные слюдяные окна, засыпанная хвоей дранка крыши и покосившееся крыльцо.

Мы выжили. Мы дошли.

Я перевалилась через борт в ледяную воду по колено, втащила нос лодки глубоко на берег и помогла Егору подняться. Опираясь всем весом на мое плечо, волоча отяжелевшие ноги, он сделал первый шаг по замшелым ступеням крыльца.

Остановившись у тяжелой дубовой двери, Платов привалился спиной к бревенчатому косяку, с трудом перевел дыхание и, слабо улыбнувшись запекшимися губами, глухо уронил:

— Оторвались... Теперь мы в домике, биолог.

В сенях пахло застывшей сыростью, мышиным пометом и вековой лиственничной смолой. Темнота стояла плотная, осязаемая, будто войлок.

Егор тяжело навалился на мое плечо. Я чувствовала, как сквозь мокрый брезент его штормовки бьет лихорадочный, сухой жар, а ноги подкашиваются с каждым шагом.

— Погоди, Егор... сейчас, — шептала я, нащупывая впотьмах шершавый косяк внутренней двери. — Держись за меня.

Массивная дубовая дверь в жилую избу намертво разбухла от затяжных осенних дождей и наглухо заклинила в пазах. Внутренний деревянный засов закис. Платов попытался толкнуть створку здоровым плечом, но от резкого движения лишь глухо застонал сквозь зубы и едва не рухнул на дощатый пол.

— Отойди, — велела я.

Схватив старый тяжелый кованый топор, который отец всегда оставлял у входа в прихожую, я примерилась и коротким, хлестким ударом обуха снизу вверх ударила по стыку плах. Разбухшее дерево сухо хрустнуло, засов выскочил из гнезда, и дверь с протяжным скрипом распахнулась в стылую, выстуженную глубину зимовья.

Мы ввалились внутрь. Платов сделал два неуверенных шага к печи, намереваясь достать бересту, но силы окончательно оставили его: колени подогнулись, и рослый опер тяжело осел на широкую лиственничную лавку у окна, уронив голову на грудь.

— Сиди. Не вздумай вставать, — я сбросила на пол прорезиненный баул «К-12» и шагнула к печке. — Теперь я командую.

В припечном ларе колотые березовые поленья за долгие месяцы консервации успели отсыреть и покрылись белесым налетом плесени. Первая охотничья спичка, извлеченная из сухой жестяной банки в печной нише, зашипела и погасла, оставив лишь тонкую струйку серного дыма. Береста не схватывалась.

Времени на долгую сушку не было: зубы Егора выбивали мелкую дробь, дыхание становилось поверхностным и частым.

Я метнулась в угол, сорвала со стены отцовскую плетеную корзину из ивового прута, густо просмоленную сосновым варом от мышей, и в три удара ножа искрошила ее на тонкие смолистые лучины. Поднесла спичку — смола мгновенно вспыхнула ярким, коптящим, яростным пламенем. Я подбросила щепы, закрыла дверцу чугунной буржуйки и открыла поддувало. Старая пузатая печь загудела, втягивая воздух, как голодный зверь, и по избе поплыл первый живой, пахнущий смолой жар.

Теперь — рана.

Я сняла с полки армейскую оцинкованную аптечку отца. Надежды было мало: ампулы с новокаином полопались от лютых январских морозов, а резиновый жгут истлел. Фляга на ремне Платова была пуста.

— Чем промывать... — пробормотала я, кусая губы.

Взгляд упал на глухой угол за печью. Там, под ворохом старой пакли, стояла оплетенная лозой четверть темного стекла — отцовский первач двойной перегонки на золотом корне и чаге. Крепкий, обжигающий самогон. Я зубами выдернула сургучную пробку; терпкий, духмяный травяной аромат ударил в ноздри.

Подойдя к Платову, я опустилась на колени прямо перед лавкой:

— Надо снять куртку, Егор. Дай руку.

Он попытался пошевелить левой рукой, но лицо его исказила гримаса острой боли. Штормовка на плече задубела, превратившись в черную окровавленную броню, которая намертво присохла к разорванной плоти.

— Режь, — выдохнул он хрипло, не открывая глаз. — Не жалей брезент.

Я достала охотничий нож. Сталь вошла в плотную ткань, как в картон. Сантиметр за сантиметром я вспарывала рукав, обнажая широкое, бугристое от литых мышц плечо. Сердце мое замерло, когда лезвие освободило рану от присохших нитей свитера.

Кровь уже не хлестала, а сочилась густыми темными каплями. На наружной стороне плеча темнела рваная борозда. Насколько я могла увидеть, пуля прошла по касательной; что творилось глубже, я не знала.

— Живой... — вырвался у меня судорожный вздох. Слезы брызнули из глаз, но я быстро смахнула их тыльной стороной запястья. — Дотянем до врача, Егор. Слышишь? Дотянем!

Платов медленно приоткрыл один глаз, посмотрел на меня сквозь запекшиеся ресницы и едва заметно усмехнулся:

— А ты... боялась, биолог. Меня так просто... на дно не пустишь.

— Сейчас будет больно. Терпи.

Я смочила марлю и осторожно очистила кожу вокруг раны. Прилипшие края ткани пришлось отделять понемногу; каждый раз, когда он вздрагивал, у меня замирало сердце.

Егор вздрогнул всем своим мощным телом. Здоровая правая рука метнулась к краю неотесанной дубовой столешницы; пальцы до белизны костяшек впились в дерево с такой силой, что сухожилия натянулись стальными канатами. Желваки на его скулах окаменели, венка на виске вздулась багровым шнуром, но из сомкнутых губ не вырвалось даже стона. Он лишь шумно, со свистом втянул носом воздух и выдохнул мне в самую макушку:

— У тебя пальцы... добрые, Варя. Не бойся... Я выдюжу.

Я закрыла рану чистой повязкой из уцелевшего пакета аптечки. Из сундука достала беленое льняное полотно, пахнущее сухой лавандой, и сделала перевязь, чтобы Егор мог придерживать руку у груди.

К этому моменту чугунная буржуйка раскалилась до вишневого свечения. Стены старого лиственничного сруба ожили: по углам зашевелились теплые тени, запах прелой хвои сменился сухим, сладковатым ароматом нагретого дерева.

Платов откинулся затылком на бревенчатую стену. Дыхание его выровнялось, стало глубоким и мерным. Я натянула на него старый овчинный тулуп, подоткнув края под бока. Он уже не слышал: тяжелый, целебный сон бойца накрыл его без остатка.

Я присела на корточки у печной дверцы, глядя на ровные малиновые угли, и впервые за эти сутки позволила себе просто выдохнуть. Мы были живы.