Мой полицейский. Экстренный вызов

Дядя Паша, опустившись на колени перед зольником, торопливо смахнул рукавом паутину, заглянул в топку и вдруг с неожиданной уверенностью потянулся к кованой верхней задвижке:

— Не боись, Кирюша... Не пропадем, дочка. Майор Валерий Зубцов с ребятами из поисковой группы СОГ сейчас всю округу шерстит, а Яровой нас по следу выпасет... Я двадцать лет назад сюда бригады лесоустроителей возил, когда заказник межевали. Месяцами тут жили, пока просеки рубили. Каждую тропку здесь знаю, каждый сучок! А печка эта — работы старого мастера деда Матвея, трехходовая, с хитрым перекатом тяги. Главное — нижний вьюшечный вкладыш открыть, а средний на два пальца прижать...

Пальцы старика, несмотря на дрожь, безошибочно нащупали в глубине кирпичной кладки нужные железные заслонки. Сухая береста от чиркнувшей спички вспыхнула жарким оранжевым языком, смоляные поленья жадно занялись с сухим треском. Мощная, благодатная тяга со свистом втянула дым в кирпичное жерло, не пустив в горницу ни единого едкого облачка.

Печь загудела ровно и мощно, словно сытый зверь. Первый густой теплый воздух покатился по комнате, вытесняя знобящую сырость и наполняя углы ароматом березового дымка.

— Ну вот и слава Богу, — выдохнул дядя Паша, устало присаживаясь на припечек.

Я не стала терять ни секунды. Пользуясь тем, что бандиты жадно грели руки у топочной дверцы, я решительно перехватила инициативу:

— Бизон, берем носилки! Переносим Серого на широкий топчан к теплой стенке печи. Снимайте бушлаты, сушите у чела. И стол сюда, ближе к свету!

Я разложила на чистом полотенце ампулы, шприцы и стерильные бинты, жестко разграничив пространство горницы на медицинский сектор и угол конвоя. Мы отвоевали безопасный очаг посреди смертельной опасности.

Я смотрела на огонь, плясавший на бересте, и чувствовала, как тепло разливается по онемевшим ногам. Мокрые кожаные берцы начали оттаивать, пар поднимался от синих форменных брюк. Серый на топчане перестал судорожно вздрагивать: сухое тепло русской печи отгоняло ледяное дыхание септического шока. Дядя Паша, прислонившись спиной к беленому боку лежанки, тихонько гладил шершавые кирпичи, словно здоровался со старым другом. Его лицо посветлело, дыхание стало глубже. В этой избе, посреди сотен километров глухой тайги, печь стала нашей крепостью, отвоеванной у вооруженных головорезов силой одной лишь медицинской необходимости.

* * *

Печь уже приятно прогревала спину, но внезапно тихий, мучительный стон со стороны лавки у окна заставил меня вздрогнуть.

Дядя Паша тяжело осел на грубые доски, судорожно вцепившись пальцами в ворот свитера на левой стороне груди. Его лицо стремительно теряло остатки краски, вокруг губ разлилась смертная синева носогубного треугольника, на лбу выступила холодная испарина, а дыхание стало свистящим и прерывистым.

Стенокардия. Острый спазм коронарных сосудов после ледяной воды брода и дикого нервного потрясения. Если не снять приступ сию секунду — разовьется обширный трансмуральный инфаркт, и напарника я потеряю прямо здесь.

Я метнулась к железному чугунку с водой, закипавшему на раскаленных углях припечка, но дорогу мне мгновенно перегородил Штык, грубо выставив локоть:

— Куда прешь, медичка?! Кипяток наш! Мы чифир варить будем, охране взбодриться надо!

— Назад отойди! — с яростью бросила я, отталкивая его руку с жестяным ковшом. Затем повернулась к Бизону, перевязывавшему раненую ногу у стола: — У моего водителя сердечный криз! Если он умрет от инфаркта прямо сейчас — я не притронусь к твоему брату ни единым пальцем! Пусть захлебнется собственной желчью и кровью! Выбирай, главарь: кружка кипятка для старика или смерть Серого через полчаса!

Бизон свирепо зыркнул на подручного:

— Дай ей набрать воды, кретин! Не видишь — брат горит весь!

Штык злобно сплюнул и отошел в угол. Я схватила жестяную кружку, плеснула кипятка и лихорадочно огляделась по сторонам в поисках посуды или трав. Над припечком висел старый навесной шкафчик лесника с рассохшейся дверцей. Я рванула створку. На верхней полке, среди паутины и пыли, стояла круглая жестяная банка из-под печенья с нацарапанной гвоздем надписью «Шиповник».

Я сдернула крышку: внутри темнели сухие сморщенные ягоды дикого лесного шиповника и высушенные листья перечной мяты. Можно заварить горячий чай. Но сначала — аптечка: одними травами я напарника не спасу.

Но когда я запустила пальцы на самое дно банки под ягоды, рука наткнулась на что-то плотное, тяжелое и холодное.

Продолговатый, тугой сверток в промасленной холщовой ветоши, перевязанный просмоленной льняной бечевкой. Он лежал на самом дне, присыпанный сухими ягодами, словно специально оставленный для того, кто окажется в этой глуши в смертный час.

Стоя спиной к жующим сухпаек бандитам, я осторожно отогнула край ткани в тени полки. Сердце сделало бешеный толчок: на ладонь лег массивный, добротный складной охотничий нож таежника с надежным стальным фиксатором клинка и рифленой рукоятью из полированного рога лося. Острое, как бритва, лезвие тускло блеснуло оружейной смазкой. Скрытый таежный схрон! Настоящее оружие!

Одним неуловимым движением фокусника я переправила тяжелый нож во внутренний глубокий карман своего медицинского саквояжа, прикрыв его ампульницами с новокаином. Латунный замочек чемодана щелкнул едва слышно. Теперь я была не безоружна.

Я проверила состояние дяди Паши и занялась им, пользуясь своей укладкой. Когда он смог спокойно сидеть, размяла в кружке горсть шиповника и листьев мяты: горячий чай поможет согреться. Терпкий, спасительный аромат лесного отвара заполнил угол избы.

Я подошла к дяде Паше, опустилась рядом на колени и осторожно приподняла его седую голову:

— Пейте, дядя Паша. Мелкими глотками. Шиповник с мятой. Пейте, родной, все обойдется...

Старик сухими губами припал к краю кружки. Я нашла в старом сундуке сухой овчинный полушубок лесника и заботливо укутала его ноги. Постепенно помощь и тепло сделали свое дело: дыхание дяди Паши выровнялось, мучительная синева с лица сошла, уступив место живому теплу.

— Спасибо, Кирюша... — прошептал он со слабой улыбкой. — Золотая ты душа...

Он прикрыл глаза и уснул глубоким, восстанавливающим сном. Приступ отступил.

Шиповниковый взвар пах домом, покоем и детством. Этот аромат был настолько неуместен среди автоматов и окровавленных повязок, что даже Бизон на секунду замер у окна, с неожиданной тоской втянув ноздрями теплый пар. В глазах главаря мелькнуло что-то человеческое, давно погребенное под лагерной жестокостью. Он молча отошел к брату, поправил упавшее одеяло и опустил голову на руки. В эту минуту в избе властвовал не закон тайги и не пистолеты, а простая женская забота, способная усмирить даже диких зверей.