Мой полицейский. Северный рубеж
- -
- 100%
- +
От звука этого голоса — тяжелого, надежного, настоящего — что-то внутри меня оборвалось. Стена столичной независимости, гордости и застарелой привычки полагаться только на себя дала трещину. Горло перехватило горячим спазмом, и крупные, обжигающие слезы брызнули из моих глаз, оставляя дорожки на запыленных щеках.
Я не смогла вымолвить ни слова — только судорожно кивнула, прижимаясь щекой к его шершавой, мозолистой ладони.
Михаил бережно, кончиком большого пальца смахнул слезинку с моих ресниц. Взгляд его потеплел, в нем мелькнуло что-то такое глубокое и нежное, от чего по телу прокатилась сладкая дрожь.
Но раскисать на морозе сибиряк не позволил.
— Здесь оставаться нельзя, модуль выстужен начисто, — быстро произнес он, возвращаясь к делу. — Скоро здесь будет минус сорок. Идти сможешь?
— Смогу, — выдавила я осипшим голосом.
Михаил достал из подсумка стальные наручники «БР-С», перевернул бесчувственного Штыря на живот и защелкал стальные кольца на его запястьях, намертво приковав бандита к толстой несущей стойке кернового стеллажа:
— Здесь его надолго не оставлю. Сейчас отведу тебя в тепло и вернусь за ним. Утром передадим следователям.
Он подхватил с пола мою брезентовую планшетку с эталонами и отцовским несессером, закинул ремень себе через плечо, а затем крепко, властно взял меня под локоть:
— Держись за меня. Сначала в жилой балок. Там сруб из лиственницы, печь цела. Потом заберу задержанного в теплый подвал.
Мы вышли в разорванный взрывом коридор, перешагнули через обломки и вывалились в ледяной ад полярной ночи. Буран взвыл с новой силой, пытаясь сбить с ног, снежная крупа секла лицо, словно наждак. Но теперь мне было не страшно: впереди меня широкой стеной шел Белозеров, рассекая плечами ураганный наст и не давая ветру коснуться меня.
В двадцати метрах через занесенный плац темнел бревенчатый сруб старого жилого корпуса. Михаил распахнул массивную дверь, втолкнул меня внутрь защищенного от ветра тамбура и шагнул следом.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая бешеный вой стихии.
Михаил поднял тяжелый, вековой дубовый брус сечением десять на десять сантиметров и опустил его в кованые железные скобы дверной коробки. Глухой металлический стук засова поставил точку в первой битве.
Мы стояли в полной темноте ледяного рубленого дома. За окнами бесновался буран, мороз уже сковывал нетопленые углы инеем, а наше дыхание вырывалось густыми клубами пара. Но мы были живы.
Михаил снял шапку, провел ладонью по мокрым от тающего снега волосам, повернулся ко мне и тихо, с едва заметной улыбкой в уголках губ сказал:
— Первый рубеж удержали, Иннушка. Теперь будем оживлять печь.
Стук тяжелого дубового засова, вставшего в кованые железные скобы, отсек ярость внешнего мира, но не принес тепла. Внутри старого жилого корпуса базы «Северная-4» царила звенящая, мертвая стужа. Воздух здесь успел остыть до минус восемнадцати: дыхание с хрипом вырывалось изо рта плотными белыми клубами, на грубо оструганных лиственничных венцах сверкал пушистый слой куржака, а толстые доски пола обжигали подошвы сквозь войлочные стельки ботинок.
— Первый рубеж удержали, Иннушка, — тихо повторил Белозеров, стряхивая мокрый снег с бровей. Его голос в замкнутом бревенчатом срубе прозвучал хрипло, но удивительно спокойно. — Теперь главное — не дать нам заледенеть. Стой здесь, не шевелись.
Он шагнул к углу горницы, где на листе кровельного железа стояла пузатая литая буржуйка с длинным коленом толстостенной трубы, уходящей в потолочную разделку. Железо печи было серым от наросшего инея.
Я попыталась расстегнуть ворот брезентовой куртки, но пальцы отказывались повиноваться. После дикого выброса адреналина в кернохранилище руки превратились в две бесчувственные деревяшки. Мелкая, противная дрожь колотила плечи, нижняя челюсть ходила ходуном.
— Я... я помогу, спички в кармане, — выдавила я, с трудом ворочая замерзшим языком.
Сунув негнущуюся руку в карман штормовки, я выудила коробок охотничьих ветровых спичек, но закоченевшие пальцы судорогой свело от холода. Коробок выскользнул и полетел на ледяные половицы.
Михаил поймал его в воздухе у самого пола — с реакцией матерого бойца, не сделав ни единого лишнего движения. Поднялся во весь свой исполинский рост, бросил быстрый взгляд на мои руки и нахмурился. Мои фаланги были белыми, восковыми, начисто лишенными крови.
— Назад, — коротко скомандовал он, беря меня за локоть и усаживая на широкую сосновую лавку у стены. — Руки к железу не тяни. Смотри на меня и дыши носом.
Глава 4
Он опустился на одно колено перед распахнутой пастью печи. Охотничий нож с широким матовым клинком мелькнул в его правой руке. Подхватив из дровницы смолистый сосновый брусок, Михаил в несколько точных, сильных движений сострогал длинную кружевную стружку, пахнущую канифолью. Затем расстегнул внутренний карман форменного кителя и достал оттуда тонкий, сухой пласт березовой коры — бережно хранимую таежную растопку. Сложил лучину шалашиком, чиркнул кремнем бензиновой зажигалки.
Береста вспыхнула мгновенно. Веселое, живое оранжевое пламя лизнуло смолистую стружку, по срубу пополз терпкий смоляной дымок. Но стоило огню коснуться березовых поленьев, как из печной дверцы с резким свистом выбило черное облако гари прямо в лицо Михаилу. Обратная тяга.
— Черт... заслонку снегом прибило, труба замерзла, — сквозь зубы бросил он, прикрыв глаза рукавом.
Не теряя ни секунды, Белозеров выхватил шомпол от карабина «Тигр», с силой вогнал его в ревизионный лючок колена дымохода и с хрустом провернул заклинивший стальной шибер. Из трубы вниз посыпались комья мерзлой сажи.
В печи словно проснулся зверь. Вьючный гул мощной тяги ударил по ушам: пламя с утробным ревом втянулось в трубу, жадно пожирая бересту и сухую сосну. Чугунные бока буржуйки начали стремительно темнеть, сбрасывая ледяной налет, а воздух вокруг топки заструился прозрачными теплыми волнами.
Я инстинктивно подалась вперед, протягивая закоченевшие руки к огню, но широкая ладонь Михаила жестко легла мне на грудь, останавливая на месте.
— С ума сошла? — в его взгляде сверкнула строгая, почти родительская злость. — Не суй руки вплотную к раскаленному железу. Ты сейчас даже ожога не почувствуешь. Сиди смирно.
Он опустился на оба колена прямо на доски у моих ног, подвинул меня дальше от печи и расправил сухой край тулупа.
Михаил взял мои ледяные ладони в свои руки.
Его пальцы были огромными, огрубевшими от мороза, оружия и железа, с жесткими мозолями у основания фаланг, но сейчас они прикасались ко мне с такой затаенной, бережной осторожностью, словно держали крыло раненой птицы. Он укрыл мои кисти сухой шерстью и держал осторожно, не растирая израненную кожу.
Затем он поднес мои кисти к своему лицу, накрыл их своими губами и выдохнул — долго, горячо, отдавая мне все тепло своих могучих легких.
Ощущение чужого, живого, раскаленного дыхания на мертвой коже обожгло меня, как удар током.
А через секунду в руки ударила боль. Дикая, нечеловеческая, пульсирующая мука: словно под кожу загнали сотни раскаленных стальных игл, начавших одновременно вращаться. Я не выдержала — глухо вскрикнула, зажмурилась до цветных кругов перед глазами и попыталась вырвать ладони из его захвата.
— Пусти... Миша, пожалуйста, больно!..
— Терпи, Иннушка, — его хватка была железной, но в голосе звенела такая бездонная нежность, от которой перехватывало дыхание. — Терпи, хорошая моя. Знаю, что рвет. Согреешься — посмотрим руки. И Петровичу покажем, как выберемся. Я рядом, слышишь?
Он не отпускал. Продолжал дышать мне в ладони, согревая каждый сустав, пока судорога не начала отступать. Боль медленно сменилась тяжелым, пульсирующим покалыванием, а затем по рукам хлынула горячая, блаженная волна живого тепла.
Слезы, которые я сдерживала весь этот бесконечный кошмарный вечер, брызнули из глаз. Я сидела, уткнувшись лбом в его плечо, одетое в грубый колючий свитер, и беззвучно плакала от невыносимого, ошеломляющего облегчения.
Михаил не двигался. Он лишь осторожно, словно боясь спугнуть, положил свою ладонь мне на затылок, слегка прижимая к себе, а второй рукой достал из-под лавки сухую оленью шкуру с густым седым ворсом и подсунул мне под ноги:
— Уже легче, Инна. Здесь пол ледяной, ноги на шкуре держи. Печь набрала ход, сейчас горница задышит.
Оставив меня под тулупом, Михаил ненадолго вышел. Вернулся, когда я уже могла согнуть пальцы: Штыря он перевел в закрытый подвал подстанции, укрыл и запер. Лишь тогда сел рядом со мной.
***
Чугунная печь в балке уже гудела на полных оборотах, распространяя вокруг себя сухое живительное тепло, но наша передышка была иллюзией.
Вдоль потолка коридора проходили стальные трубы водяного отопления, соединявшие жилой модуль с лабораторией и складом. Вдруг в тишине сруба раздался резкий, металлический щелчок, похожий на выстрел мелкокалиберной винтовки. Затем второй, третий.
Я вскинула голову, сбрасывая оцепенение:
— Расширительный бак. Вода в системе начинает прихватываться льдом.
Михаил мгновенно помрачнел. Он поднялся с корточек, взглянул на наручные командирские часы:
— Без циркуляции трубы перемерзнут через сорок минут. Если теплоноситель разорвет регистры — базу к утру выморозит до костей. Никакая буржуйка три корпуса не протопит.
— Дизель, — решительно сказала я, вставая с лавки. Пальцы еще ныли тупой ноющей болью, но уже слушались. — Нужно запускать генератор.
— На генераторе пробита подача топлива, — Белозеров застегнул штормовку, затягивая шнур капюшона. — Когда наемники прорывались, шальная пуля разнесла подводящую топливную трубку. Солярка хлестала прямо на кожух. На таком морозе там сейчас парафиновый студень.
— У меня в несессере есть армированная маслостойкая резина от геодезического футляра и винтовые хомуты, — твердо ответила я, застегивая пуховик. — И отцовская газовая микрогорелка. Я не останусь сидеть у печки, пока ты один будешь возиться в железе. Мы идем вместе.
Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — взглядом мужчины, привыкшего видеть в столичных женщинах хрупких барышень, требующих ухода, — и в его глазах блеснуло искреннее уважение.
— Ладно, напарник. Держи рукавицы. В боксе минус тридцать восемь.
Мы перебежали по темной обледенелой галерее в шлакоблочный бокс дизельной подстанции. Здесь пахло застывшим минеральным маслом, гарью и тяжелым холодом. Луч моего налобного фонаря выхватил массивную тушу восьмицилиндрового дизеля ЯМЗ-238, установленного на виброопорах.
Из пробитой топливной магистрали на картер натекла лужа дизельного топлива, застывшая серовато-мутной кашей.
Михаил достал из инструментального шкафа старую бензиновую паяльную лампу и потянулся за спичками:
— Сейчас раскочегарю, прогреем поддон...
— Стой! — я перехватила его руку за запястье. — Ты с ума сошел? Посмотри на пол: пары солярки скопились в приямке. Паяльная лампа даст открытый метровый факел — мы здесь заживо сгорим!
Михаил замер, принюхался и медленно опустил лампу:
— Твоя правда. Забыл, что вытяжка не работает. Что предлагаешь?
— Сначала убрать пролитое топливо и проветрить бокс, — сказала я, пряча горелку обратно. — Пока течь не устранена, никакого огня.
Михаил кивнул. Мы занялись пробитой подачей.
Я достала кусок армированной мембраны, вырезала полосу нужной ширины и приложила к месту пробоины. Михаил своими огромными руками накинул стальной червячный хомут, вставил отвертку и начал затягивать винт. Металл ключа на морозе буквально прилипал к перчаткам, но мы работали синхронно, без лишних слов: я удерживала поврежденную топливную трубку пассатижами, не давая ей переломиться, а капитан вгонял винт с усилием гидравлического пресса, пока резина не выдавилась по краям герметичным пояском.
Мы убрали пролитую солярку и проветрили бокс.
— Бандаж встал намертво, — выдохнул он сквозь ледяную корку на усах. — Можно прогревать.
Прогрев занял мучительные минуты. Я следила за отремонтированным соединением: сухо, ни капли новой течи. Михаил навалился на шток ручной помпы подкачки топлива.
Сначала насос шел тяжело, со скрежетом, выплевывая воздушные пробки.
Кач. Кач. Кач.
— Пошла солярка! — сквозь зубы крикнул Михаил. — Воздух стравил! Инна, готовься к пуску!
Он вставил массивный ключ массы в гнездо, провернул его — под капотом с сухим треском сработало тяговое реле. Затем достал из кармана баллончик с эфирной смесью «Быстрый старт» и щедро впрыснул струю прямо в открытый зев воздушного коллектора:
— На счет три вали декомпрессор вниз! Не жалей веса!
— Готова!
— Раз! Два... Три!
Михаил вдавил тяжелую кнопку стартера.
Стартер взвыл с натужным, стонущим визгом, преодолевая сопротивление застывшего масла. Коленчатый вал тяжело провернулся: один оборот, второй... Дизель чихнул белым дымом, выбросил сноп сажи и заглох.
— Аккумуляторы садятся! — крикнул Белозеров, и желваки на его челюстях вздулись буграми. — Последняя попытка, Инна! Держи декомпрессор до конца!
Он снова крутанул стартер, одновременно впрыскивая вторую дозу эфира. Металл заскрежетал, стартер дернулся на последних амперах, и вдруг пары эфира сдетонировали в цилиндрах. Раздался оглушительный хлопок, за ним второй — дизель затрясся на опорах, подхватил топливо из бака и с победным, раскатистым, звериным ревом вышел на рабочие полторы тысячи оборотов.
Выхлопная труба выбросила в метель столб черного дыма, сменившийся чистым маревом. Стрелка щитового вольтметра на стене резко качнулась и замерла на отметке двести двадцать вольт.
И в ту же секунду под потолком бокса ослепительно вспыхнули люминесцентные светильники. В технологической галерее с мягким шелестом ожили электрические циркуляционные насосы, и вода в трубах снова пришла в движение. Тепло еще предстояло вернуть, но система ожила.
Я стояла, прислонившись к вибрирующему кожуху генератора, и чувствовала, как по щекам течет пот, смешиваясь с тающим инеем.
Михаил убрал инструмент, сдернул с головы шапку и посмотрел на меня. В ярком электрическом свете его лицо — закопченное, усталое, с темными кругами под глазами — вдруг озарилось мальчишеской, открытой улыбкой.
Он шагнул ко мне, схватил за плечи и сжал так крепко, что у меня перехватило дух:
— Ай да геолог!.. Ну ты даешь, девчонка! Мы базу спасли, слышишь? Систему продавило!
Я рассмеялась — впервые за эти бесконечные страшные сутки. И этот смех, заглушаемый мерным рокотом дизеля, смыл последние остатки паники.
Глава 5
Возвращение в жилой корпус казалось переходом в совершенно иной мир. В срубе было светло: электрические лампы заливали комнату мягким золотистым сиянием, вдоль плинтусов тихо гудели конвекторы, а чугунная буржуйка отдавала накопленный жар, подняв температуру в горнице до блаженных плюс пятнадцати.
Михаил сбросил тяжелую форменную куртку у порога, прислонил карабин к косяку и тяжело опустился на деревянную скамью. Его лицо осунулось: сказывались бессонная ночь, штурм перевала и ледяной бой. Он сидел неподвижно, закрыв глаза и уронив руки на колени.
— Сиди, капитан, — тихо сказала я, стягивая пуховик. — Теперь моя очередь держать рубеж.
Кухонный отсек в углу балка представлял собой простой дощатый стол, полку с закопченной посудой и двухконфорочную электроплитку, ожившую вместе с дизелем.
Я провела быструю ревизию припасов. Мороз успел натворить бед: картошка в мешке превратилась в ледяные булыжники, буханка хлеба звенела, словно гранит. Но в жестяном походном рундуке под лавкой меня ждали настоящие таежные сокровища.
Две банки армейской тушеной оленины с надписью «ГОСТ. Спецрезерв». Пачка вологодского сливочного масла, завернутая в пергамент. Мешочек сухарей из бородинского хлеба с тмином. И главное — полотняный мешочек с сушеными травами, который мне перед заброской на базу подарила старая шорка на вертолетной площадке в Кедровом.
Я набрала в эмалированное ведро чистейшего белого снега с надува у крыльца, высыпала в медный закопченный чайник и поставила на плитку.
Пока вода шумела, нагреваясь, я достала деревянную ступку. Засыпала туда горсть толченых листьев дикого бадана, сушеные ягоды брусники, черный ломаный пласт березовой чаги, смородиновый лист и десяток терпких, пахнущих хвоей сизых ягод можжевельника. Тяжелый деревянный пестик с хрустом растер сухие травы, и по комнате поплыл густой, пряный, хмельной аромат сибирской тайги — запах летнего солнца, соснового бора и речной свежести.
Когда вода вскипела ключом, я всыпала сбор в чайник, укутала его толстым вафельным полотенцем и поставила на край теплой плиты томиться.
Затем достала массивную чугунную сковороду. Бросила на раскаленное дно щедрый ломоть сливочного масла. Масло зашипело, брызнув золотистой пеной. Острым ножом я нарезала бородинские сухари продолговатыми ломтиками и выложила на сковороду, обжаривая их до звонкой, темной, хрустящей корочки. А затем вскрыла банку оленины и опрокинула все содержимое прямо поверх горячего хлеба.
Куски темного, волокнистого мяса с прозрачным янтарным жиром и лавровым желе зашкворчали, мгновенно наполнив бревенчатый сруб безумно аппетитным, сытным, домашним духом.
Михаил повел носом, медленно открыл глаза и посмотрел на сковороду. На его обветренном лице появилось выражение почти детского изумления:
— Господи... Инна. Это что за колдовство? Пахнет так, будто я в раю проснулся.
— Это походный ужин сибирского маркшейдера, капитан, — улыбнулась я, выставляя на стол две глубокие эмалированные миски, деревянные ложки и нарезая последние ломти чеснока. — Давай к столу. Остынет — жир схватится.
Белозеров не заставил просить себя дважды. Он пересел к столу, взял ложку, подцепил дымящееся мясо с хрустящим сухарем, пропитанным чесночным маслом, и отправил в рот.
На несколько секунд он замер, прикрыв глаза, а затем покачал головой:
— Я три года ничего подобного не ел. В Кедровом вечно на бегу: то сухой доширак на дежурстве, то тушенка холодная прямо из банки на капоте снегохода. А тут... как будто дома. У матери в деревне так пахло.
Я разлила по жестяным кружкам темно-рубиновый, горячий таежный чай. Пар над кружками пах смолой и терпкой брусничной кислинкой.
— Пей, Михаил. Здесь бадан и чага. Силы поднимает лучше любого допинга.
Мы ели в тишине — в той удивительно уютной, правильной тишине, которая возникает только между людьми, прошедшими через смертельную опасность и выжившими благодаря друг другу. За окнами бесновался сорокаградусный буран, ветер с воем бросал пригоршни ледяной крупы в толстые лиственничные бревна, но внутри нашего островка тепла потрескивали дрова, гудел генератор и клубился пар от горячего взвара.
Закончив ужин, Михаил аккуратно подобрал кусочком хлеба остатки мясного сока со дна миски, с наслаждением отпил полкружки чая и перевел взгляд на меня.
Я потянулась через стол, чтобы убрать опустевшую сковороду, и мои пальцы случайно задели его широкую запястную кость.
Рука Михаила не дрогнула. Но он не убрал ее. Его пальцы медленно, уверенно накрыли мою ладонь, прижимая ее к нагретой столешнице.
Прикосновение было неожиданно обжигающим. Я подняла глаза. Взгляд Белозерова изменился: в нем больше не было собранности боевого командира. Там горело глубокое, темное, не знающее сомнений мужское тепло.
— Спасибо тебе, Инна, — тихо сказал он, и от низких вибраций его голоса у меня в груди сладко заныло. — За свет. За тепло. За то, что не сломалась.
— Мы оба держались, Миша, — ответила я, не в силах отвести взгляд. Мои щеки вспыхнули румянцем, но руку я не отняла.
***
Он попытался встать из-за стола, чтобы отнести посуду, но внезапно покачнулся.
Короткая, острая судорога боли исказила его черты. Михаил стиснул зубы так, что линия его подбородка окаменела, а его левая рука безвольно повисла вдоль тела. Он уперся здоровой правой ладонью в угол косяка, тяжело дыша.
Я вскочила со скамьи, мгновенно заметив то, что в суматохе пуска дизеля оставалось скрытым.
Левый рукав его серого форменного свитера на плече был мокрым. Не от тающего снега — от темной, густой, запекшейся крови, пропитавшей шерсть темным пятном размером с чайное блюдце.
— Михаил! — я шагнула к нему, преграждая путь к выходу. — Ты ранен.
— Ерунда, — он попытался отмахнуться, но от движения плечом его лицо побелело. — Осколком вентиляционной решетки резануло, когда через шахту лез. Царапина. До утра доживет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.