Мой полицейский. Сигнал тревоги

Три коротких. Два длинных.

Он приехал. Минута в минуту, как обещал.

Я торопливо оправила домашний ситцевый сарафан, пригладила распустившиеся по плечам каштановые волосы и побежала в сени. Сняла тяжелый кованый крюк — металл глухо звякнул, отпуская дубовую створку.

На пороге стоял старший сержант Антон Калинин. Он был без форменного кителя, в простой темно-синей футболке, обтягивавшей литые бугры плеч, и армейских брюках, заправленных в начищенные берцы. Под глазами залегли легкие тени бессонной смены, но серые глаза смотрели ясно, тепло и цепко. Рядом на траве урчала его темно-зеленая «Нива», из распахнутого багажника которой пахло свежераспиленной сосной и машинным маслом.

— Смену сдал, — улыбнулся он уголком рта, окинув меня внимательным взглядом. — Чай пила, хозяйка? Не обижал никто?

— Никто, Антон... — выдохнула я, чувствуя, как краска заливает щеки. Я вдруг остро осознала свой домашний вид: босые ноги в плетеных тапочках, сарафан, распущенные волосы. Но в его взгляде не было наглости — лишь спокойное мужское любование и хозяйская забота.

— Ну и слава Богу. Принимай работу.

Антон легко взвалил на плечо полутораметровую пачку тяжелого дубового бруса, перевязанную пеньковым шпагатом, и шагнул на крыльцо.

Под его стокилограммовым весом старая прогнившая тетива крыльца жалобно хрустнула и резко просела. Лестничный марш накренился, грозя рухнуть в подклет вместе с человеком и грузом. Я ахнула, всплеснув руками, но Антон даже не качнулся. Пружинисто оттолкнувшись от целой ступени, он единым плавным движением сбросил брус на мягкую траву двора, перехватил край косоура рукой и подставил под накренившуюся балку березовый обрезок, выравнивая пролет.

— Гнилушка, — хладнокровно констатировал он, отерев ладонью лоб. — Еще пару дней — и сама бы шею свернула. С крыльца и начнем.

— Антон, ты же с дежурства, сутки на ногах, — робко попыталась возразить я. — Пойдем в дом, я тебе постелю в горнице. Поспишь часа четыре, потом начнешь...

Калинин посмотрел на меня с мягким, но непреклонным укором:

— Сначала безопасность, Танечка. В городе неспокойно, сообщники Зуя рыщут. Дом должен держать оборону, как ДОТ. А посплю я потом.

Он сгрузил с багажника тяжелый стальной ящик с инструментами, электрорубанок, дрель и два длинных стальных уголка пятидесятки.

— Неси гвоздодер, если есть. Старую коробку долой.

Демонтаж пошел со сноровкой кадрового плотника. Старая коробка держалась на ржавых кованых гвоздях пятидесятых годов, намертво засевших в лиственнице. Когда Антон взялся за монтажку, мышцы на его спине и руках вздулись тугими канатами, вены на предплечьях налились силой. С глухим треском и скрипом крепеж поддался, обнажая потемневший за полвека сруб.

Но едва старое полотно отвалилось, Антон нахмурился, посветив фонариком в открывшийся проем.

Нижний венец под порогом почти в труху источили весенние дожди. Ставить новую стальную коробку на такую труху было бессмысленно — первый же удар ногой вынес бы дверь вместе с куском стены.

— Придется усиливать, — Антон зачистил труху топором до звонкого, живого дерева. — Поставим сварной стальной уголок пятидесятку по всему периметру, свяжем анкерами сквозь бревна. Получится бронированная рама. Танком не выбьешь.

Я бросилась к порогу, пытаясь придержать тяжелый трехметровый уголок, пока Антон размечал керном отверстия:

— Давай помогу!

— Осторожно! — рявкнул он.

Тяжелая железная полоса выскользнула из паза и накренилась прямо на стеклянную раму веранды. Я замерла, но Антон среагировал мгновенно: шагнув вперед, он подставил под летящее железо собственное широкое плечо, намертво прижав балку к косяку и закрыв меня своим корпусом. Удар пришелся по мышце, но сержант даже не поморщился.

— Спокойно, держу, — глухо выдохнул он мне в волосы. — Твои руки для старинных книг и чертежей, Таня. Железо оставь мужику.

Я стояла, прижатая к его груди, чувствуя жар его тела и запах сосновой стружки. Сердце колотилось как сумасшедшее.

— Антон... Я заплачу за все материалы, — тихо сказала я, достав из кармана заветный кошелек с отложенными сбережениями. — Тут уголок, брус, замок... я не могу за твой счет.

Антон медленно опустил балку, повернулся ко мне и широкой, загрубелой ладонью мягко, но властно отвел мой кошелек в сторону. Его брови сошлись к переносице:

— Обидеть меня хочешь, Березина? Я за безопасность своей женщины денег не беру. Спрячь и не позорь меня.

Слово «своей» обожгло слух сладостным жаром. Я опустила глаза:

— Тогда... хоть обедом накормить разреши?

— А вот от горячего обеда сержант полиции не откажется, — рассмеялся он, и морщинки у его глаз разгладились. — Вари щи, хозяйка. А я займусь железом.