Мой полицейский. Сладкий рейс

Мой полицейский. Сладкий рейс

Анна Сорока и Соня Миронова

Глава 1

Запах ванили, горячего сливочного масла и карамелизированного мака в пять утра на базарной площади Заозёрного казался почти святотатством. Здесь обычно пахло вчерашней соляркой, подгнившей капустой и влажной речной тиной, которую тянуло с заросших берегов Быстрянки. Но стоило мне распахнуть тяжелую термоизолированную створку своего фургона, как этот тяжелый сонный дух уездного рынка растаял, уступив место празднику.

Моему празднику. Моей выстраданной свободе.

Я провела кончиками пальцев по новенькой золотистой эмали борта, где витиеватой вязью было выведено: «Сладкий рейс». Ради этой подержанной, но любовно перебранной автолавки, ради немецкой подовой печи и двух витрин с подсветкой я продала бабушкину однушку в областном центре, влезла в грабительский кредит под двадцать четыре процента и ушла из кондитерского цеха в никуда. Мне двадцать семь, у меня нет за душой ни жилья, ни мужчины, способного прикрыть от жизненных бурь, — только одна пара рабочих рук, тридцать мешков алтайской муки и упрямство, за которое меня шпыняли с самого детства.

— Ну что, ласточка, — тихо прошептала я, поправляя белоснежный колпак и туго затягивая тесемки льняного фартука на талии. — Либо мы докажем этому городу, что хлеб должен быть хлебом, либо нас с потрохами сожрут банковские пени.

Первое столкновение случилось еще до рассвета. Согласованный с дирекцией рынка пятачок у центральных ворот перекрыл ржавый прицеп с живой рыбой. Толстый заспанный детина в брезентовом фартуке, от которого за версту разило вчерашней брагой, сплюнул мне под ноги шелуху от семечек:

— Чего встала, барыня? Колеса уноси. Тут десять лет рыбный ряд стоял. Местные встанут, а пришлым пигалицам здесь не светит.

Сердце кольнуло холодком, но я лишь крепче сжала квитанцию с гербовой печатью:

— Место номер семь, оплачено до конца месяца. Прицеп мы сейчас сдвинем на метр назад, уважаемый. А чтобы спину на сырости не ломило — держите. С пылу с жару.

Я протянула ему завернутый в пергамент длинный подовый батон с хрустящим надрезом, пахнущий так, что у мужика дернулся кадык. Он ошарашенно посмотрел на золотистую корочку, шумно втянул носом воздух и неловко вытер широкую ладонь о штанину:

— Гречишный, что ли?..

— С отрубями и конопляным семенем. Поможете?

Через пять минут прицеп стоял в стороне, а рыбак Семен уже уплетал четверть буханки, довольно крякая и расхваливая мой хлеб первым челночникам с автостанции.

К восьми часам утра у фургона гудела плотная очередь. Люди соскучились по настоящей сдобе. Мои ватрушки с домашним творогом, вишневые расстегаи и слоеные коврижки разлетались быстрее, чем остывали противни. В кассе стремительно кончалась мелочь, покупатели заволновались, но я мгновенно объявила акцию «три сдобы за круглую сотню», округляя сдачу в пользу людей. Женщины брали выпечку коробками, рабочие с лесопилки сгребали горячие пироги с мясом. Железная коробочка под кассовым аппаратом на глазах наполнялась шуршащими купюрами — моим первым оборотным капиталом.

А в половине десятого солнце скрылось за душным сизым маревом, и воздух вокруг фургона словно заледенел.

Очередь испуганно смолкла и начала торопливо расползаться. К витрине, тяжело переваливаясь, подошли двое в лоснящихся спортивных костюмах, с бритыми складчатыми затылками. Тот, что был повыше — верзила с перебитым носом по кличке Лось, — без церемоний сунул грязную пятерню за стекло витрины, сгреб два круассана с шоколадом, с чавканьем запихнув половину в рот.

— Слышь, хозяйка, — прогнусавил второй, вертлявый Цыпа с бегающими крысиными глазками. — Машина справная. Только вот на нашей земле колеса крутятся. За спокойную жизнь, чтоб печка случайно не полыхнула, тридцать процентов дневной кассы на стол. Сейчас.

Лось потянулся за третьим круассаном. Внутри меня все вскипело такой яростью, что страх отступил. Тяжелая кондитерская лопатка из пищевой стали лежала под правой рукой. Короткий, точный замах — и стальное ребро со звонким щелчком опустилось точно по костяшкам пальцев Лося.

— А-а, сука! — взвыл бандит, отдергивая руку с раздавленной начинкой.

— Я плачу налоги государству, а паразитов не содержу! — отчеканила я, с силой нажимая на рычаг замка.

Бронированная створка витрины с металлическим лязгом захлопнулась прямо перед их носами.

— Ах ты тварь! — Лось выдернул из-под куртки тяжелую монтировку и с размаху вогнал кованый клык в щель окна, пытаясь выломать фиксатор с корнем. Толпа в ужасе шарахнулась: «Карташи... всё, сожгут девку...».

Створка затрещала. Я не стала кричать. Рука сама нырнула в карман фартука за баллончиком «Шок». Приоткрыв узкую форточку вентиляции на два пальца, я в упор, длинной шипящей струей вдавила ядовитое облако перца прямо в оскаленные бешеные зенки громилы. И одновременно навалилась ладонью на кнопку клаксона.

Оглушительный, яростный рев пневматического гудка фургона разорвал сонную площадь. Лось заверещал по-бабьи, выронил монтировку и рухнул на колени, раздирая лицо ногтями.

— Глаза! Цыпа, убей ее!

Цыпа в панике заметался под взглядами сбегающихся людей, схватил воющего подельника за шиворот и поволок к темной «девятке». Но у самой машины выхватил баллончик с черной нитроэмалью и жирным размашистым движением перечеркнул борт моего «Сладкого рейса» косым крестом:

— Ты труп, сука! Ночью на лесном грейдере сгоришь вместе со своими пирогами!

Машина с визгом покрышек рванула с места. По золотистому боку стекали жирные черные потеки. Торговцы торопливо сворачивали палатки, отводя глаза: «Уезжай, девка. Карташи не прощают...».

Я достала металлическую губку и принялась остервенело оттирать краску. Ни единой слезинки. Не дождутся.

— Брось тереть, дочка, краску сожжешь, — раздался тихий надтреснутый голос.

Возле фургона стояла тетя Клава — старейшая торговка соленьями. Она цепко огляделась и сунула мне в пальцы вчетверо сложенный клочок тетрадной страницы:

— В местную полицию не суйся, там дежурный под Карташами сидит. Сюда звони. Прямо сейчас.

На бумажке твердым мужским почерком было выведено: «Войнов Станислав. УГРО».

— Капитан Войнов, — шепнула старуха. — Он один в районе под ними не ходит. Честный волк. Если кто тебя прикроет — только он.

Я набрала номер с записки. Войнов выслушал меня, записал имена вымогателей и велел при новой угрозе сразу звонить ему, а до его приезда оставаться во дворе за запертыми воротами. К полудню я свернула торговлю. Нераспроданный подовый хлеб уложила в крафтовые мешки, решив отвезти его в детское отделение больницы села Бережки, где через два дня планировалась престольная ярмарка. А в три часа дня на мой телефон упало фото фургона у гаража и текст: «Выезжай. Живой из района не выпустим».

Я медленно опустила трубку. Страх пытался сдавить грудь, но я глубоко вдохнула горьковатый дух корицы из недр фургона. Я переслала фото Войнову. Он перезвонил сразу: на базарной площади его уже караулили люди Карташовых, до моего двора нужно было добираться в обход. Мы договорились, что на рассвете он встретит меня у лесопилки и пойдет за фургоном, не показываясь дозору. Нет. Я не побегу из района. В четыре утра туман над лесом самый плотный, а бандитские дозорные спят. Я залью полный бак солярки и пойду на прорыв по лесному грейдеру.

Лес встретил меня сырым предрассветным туманом, висевшим над гравийной колеей сплошным ватным одеялом. Чтобы не напороться на бандитский секрет у выездного КПП, я погасила основные фары и аккуратно пробралась через технологический проезд заброшенной лесопилки. Пост остался позади — я выиграла спасительные десять минут.

Но стоило фургону выкатиться на прямую колею тракта к селу Бережки, как в зеркалах заднего вида полыхнуло.

Тьму вспороли четыре ослепительных ксеноновых прожектора. Тяжелый черный пикап «Тойота Хайлюкс» с высоким клиренсом и стальным кенгурятником летел за мной по колее, взметая фонтаны мокрого гравия. Сердце оборвалось. Я вдавила газ в пол, дизель взвыл, автолавка задрожала всем своим пятитонным корпусом. Но тягаться тяжелому фургону с японским турбомотором было безумием.

В зеркале я различила лицо водителя. За рулем сидел лично Артур Карташов — отмороженный младший брат главаря района. Рядом маячила забинтованная башка Лося.

Удар!

Стальной кенгурятник с лязгом впечатался в мой задний бампер. Фургон вильнул, заднюю ось повело юзом по скользкой насыпи к вековым соснам. Ящики с выпечкой с грохотом сорвались с упоров. Пикап поравнялся с моим правым бортом, готовясь сбросить меня в глубокий овраг.

«В тяжелой машине главное — инерция», — вспомнила я отцовский наказ. И в момент, когда черный капот нацелился в крыло фургона, резко ударила по тормозам.

Пикап по инерции проскочил вперед, и мой тяжелый швеллер со скрежетом вспорол ему весь левый борт — от крыла до задней двери! Джип вильнул, теряя устойчивость, но впереди, за поворотом, туман расступился, открывая самое страшное место тракта.

Бревенчатый мост через реку Быстрянку.

Узкий настил в одну колею, без перил, а внизу — ревущий на камнях ледяной поток. Артур взревел мотором, обошел меня по бровке и влетел на мост первым, развернув пикап поперек деревянного настила.

Я вжала тормоз обеими ногами. Колеса заблокировались, машина со свистом прочертила мокрые бревна и замерла в полуметре от раскуроченного борта внедорожника. Ловушка.

Двери пикапа распахнулись. На мост выскочили четверо: Артур с тяжелой монтировкой, Лось с топором, Цыпа с битой и боевик с железной канистрой бензина.

— Вылезай, пирожница! — заржал Артур. — Сейчас мы из тебя угольки сделаем!

Я заблокировала замки дверей и схватила с пола тяжелый разводной ключ на тридцать два. Боевик скрутил пробку и с размаху плеснул бензином прямо на капот и лобовое стекло фургона. В нос ударил удушливый запах топлива. Артур щелкнул золоченой зажигалкой — на сыром ветру заплясал желтый огонек.

Лось тем временем с рыком вскинул топор и обухом со всей дури ударил в боковое стекло кабины.

Стекло осыпалось колючими брызгами. Острый осколок полоснул меня по левой ключице, ткань блузки мгновенно намокла горячим. Лапища громилы потянулась к моему горлу.

Я не закричала. Схватив лежавший на сиденье перцовый баллончик «Шпага», я в упор вдавила распылитель прямо в его разинутую пасть. Струя геля залепила ему глаза и глотку. Лось захлебнулся и с диким воем вывалился наружу, катаясь по бревнам.

Глава 2

Артур замахнулся зажигалкой на капот. И в эту секунду лесная тьма позади взорвалась ревом мотора.

Без фар, на бешеной скорости, высекая искры подвеской, из тумана вылетела оперативная полицейская «Нива» с усиленным швеллером вместо бампера. Я перегнулась через разбитое окно и изо всех сил швырнула пятилитровый огнетушитель в лобовое стекло пикапа. Баллон пробил триплекс, сбив прицел Артура, а в следующее мгновение «Нива» на полном ходу впечаталась в переднее колесо джипа бандитов, отшвыривая тяжелую иномарку к краю обрыва!

Удар сотряс мост. Над рекой повисло шипение пробитого радиатора пикапа и клубы пара. Водительская дверь «Нивы» оказалась замята о борт джипа, но металл тут же выгнулся наружу с оглушительным треском: один сокрушительный удар тяжелого армейского берца вынес заклинившую дверь вместе с петлями.

На скользкие бревна шагнул человек.

Я замерла. Он был огромен — настоящий таежный богатырь за два метра ростом, с косой саженью в плечах под потертой брезентовой курткой. Лицо словно топором вытесано из дуба: тяжелая челюсть, резкие скулы и холодные, абсолютно спокойные серые глаза хищника.

Цыпа вскинул переделанный травматический пистолет:

— Стоять, мусор!

Войнов даже не сбавил шаг. Его правая рука слитным движением сорвала с разгрузки чугунный баллонный ключ и метнула вперед. Раздался сухой хруст костей — пистолет со звоном улетел в черную воду Быстрянки, а Цыпа с воем осел на колени, прижимая сломанную кисть.

— Дистанция пять метров. Оружие к бою неготово, — густым вибрирующим басом констатировал опер.

Боевик с канистрой бросил ее на настил и схватился за обрезок стальной арматуры. Стас нырнул под замах, перехватил его предплечье и с глухим стуком впечатал нападающего лицом в капот. Тот рухнул на настил без сознания.

В этот миг Артур Карташов зашел со спины, занося закаленную стальную монтировку прямо в затылок опера.

— Стас, сзади! — крикнула я, срывая голос.

Войнов резко вскинул левое предплечье, встречая удар на плотный брезент и пряжку разгрузки. Металл звякнул, Стас поморщился, но его правая лапища намертво сомкнулась на монтировке. Один рывок — и Артур пропахал носом мокрые бревна.

Станислав наступил берцем на кисть главаря, вдавливая ее в дерево, поднял вырванную монтировку, подошел к швеллеру моего фургона и... упершись коленом, двумя руками согнул полудюймовый стальной прут плавной дугой. Словно алюминиевую проволоку.

Железяка со стуком упала перед носом онемевшего от ужаса Карташова.

— Кто здесь хотел обидеть мою девочку? — очень тихо спросил капитан Войнов. В его глазах полыхнул свинцовый холод. — В очередь становись. Я первый по списку.

Артур попытался отползти, заикаясь: «Савельев тебя сгноит...». А Лось тем временем на ощупь чиркнул зажигалкой у разлитого бензина.

— Огонь под колесами! — крикнула я.

Точный футбольный пинок армейского ботинка Войнова отправил полыхающую канистру в реку — огненной дугой она погасла в водовороте. Вторым движением Стас припечатал Лося коленом к бревнам.

Щелк! Тяжелые наручники намертво стянули запястья Артура за спиной. Войнов вздернул главаря на ноги и сдернул с его головы кепку:

— Помолчи. Статья двести девятая — бандитизм, покушение на убийство и поджог. Твой Савельев завтра первым от тебя открестится.

Все четверо нападающих лежали на мокром настиле, связанные буксировочным тросом. Бой занял меньше двух минут.

Станислав тяжело перевел дыхание и подошел к разбитому окну моего фургона. Я все еще сжимала разводной ключ, сердце колотилось о ребра. На скуле великана алела свежая ссадина, от плеч шел пар. Он снял промасленную форменную кепку, опустил огромную теплую ладонь поверх моих побелевших пальцев и мягко сжал их:

— Тихо, девочка. Всё кончилось. Опусти железяку. Я заступил на смену.

Ключ со звоном выпал из моих рук. Горячие слезы облегчения брызнули из глаз. Я смотрела в его спокойные глаза и чувствовала: за этой спиной можно выдержать любой шторм.

Рассвет над Быстрянкой разгорался холодным розовым золотом. Задержанные смирно сидели на траве у насыпи, прикованные к стволу лиственницы. Лось тихо скулил, промывая глаза.

Я стояла у фургона, смывая ледяной водой кровь с порезанного плеча, когда из недр автолавки донесся протяжный писк.

Датчик холодильного ларя мигал красным: плюс десять градусов. Компрессор заглох. При таране сорвало крепление генератора, и приводной ремень разорвало в клочья. А внутри ларя лежали тридцать килограммов заварного ванильного крема на сливках и творожная масса с маком. Если начинка перегреется — партия пропадет. Это тридцать тысяч рублей чистого убытка и крах рейса в Бережки.

— Что там у тебя? — в дверях вырос Войнов.

— Ремень генератора лопнул... Холодильник встал. Крем скиснет через полчаса, Стас... Всё впустую.

Капитан нахмурился, посветил фонарем в нутро моторного отсека:

— Отставить панику, хозяйка. Пока опер на ногах — ничего не пропало.

Он подошел к своей «Ниве», достал моток сталистой проволоки, пассатижи и толстый кожаный армейский ремень с латунной бляхой. Сбросив куртку и оставшись в нательной майке, обнажавшей литые бугры мышц на широкой спине, Войнов нырнул под капот фургона:

— Держи свет сюда. Вот так.

Я подошла вплотную. Его плечо касалось моего бедра — горячее, твердое как гранит. Я видела, как вздуваются жилы на его руках, когда он ножом распускал ремень вдоль и фиксировал стык проволокой. От него пахло хвоей, чистым мылом, махоркой и той непоколебимой мужской силой, рядом с которой любая беда отступает.

— Давай зажигание!

Я повернула ключ. Дизель заворчал, ремень со свистом провернулся — и раздался спасительный гул компрессора! Лампочка сменилась изумрудным светом.

— Работает... — выдохнула я. — Господи, работает!

Стас медленно выбрался наружу, вытирая промасленные руки. На скуле чернела копоть, со сбитых костяшек пальцев сочилась кровь.

— Стой смирно, богатырь, — тихо сказала я.

Достав из аптечки антисептик, я подошла к нему. Стас был выше меня на две головы; чтобы дотянуться до лица, пришлось привстать на цыпочки. Он послушно склонил голову. Мои пальцы коснулись его горячей щеки. Я бережно стерла гарь, обработала ссадину и заклеила пластырем порез на пальце. Он стоял не шевелясь, шумно дыша носом, и я чувствовала, как на его шее тяжело пульсирует тугая жила.

— Спасибо, Стас, — шепнула я, глядя в его потемневшие глаза.

— Служба такая, — хрипло отозвался он.

Я отвинтила крышку термоса, налила дымящегося чая на чабреце и душице и протянула ему еще теплую медовую коврижку:

— Пей. И ешь. Это тебе не сухпаек.

Войнов сделал глубокий глоток, отломил половину коврижки — и вдруг суровый опер улыбнулся открыто и смущенно, обнажая ровные зубы:

— Вкусно как... У меня мать такие пекла, когда я пацаном был. С тех пор ничего вкуснее меда с чабрецом не пробовал.

— Значит, теперь будешь пробовать каждый день, — сорвалось у меня с языка.

Мы замолчали. В утренней лесной тишине между нами протянулась невидимая, но прочная нить.

Идиллию нарушил треск рации на поясе Войнова:

— «Байкал-один»! Войнов, ты где? Тут сигнал прошел, на мосту стрельба. Сиди на месте, группа выехать не может — бензина нет, все машины на вызове по краже овец! Ждите до девяти утра!

Стас жестко усмехнулся, переключил тумблер на резервную волну и заговорил в тангенту:

— «Север», я «Байкал». Докладываю: на мосту Быстрянки ликвидирована вооруженная засада. Задержан Артур Карташов и трое боевиков с поличным при попытке поджога автолавки и покушении на свидетеля. Оружие изъято. Дежурка саботирует. Нужен автозак и следственная группа лично под твоим контролем, Анатолий Иванович.

В эфире повисла тишина, затем раздался бас начальника УГРО майора Зубова:

— Свидетельница цела, Стас?

— Так точно.

— Держи периметр. Лично поднимаю оперов и дежурный УАЗ. Через двадцать минут будем.

В кармане прикованного Артура зазвонил спутниковый телефон: «Денис». Войнов нажал громкую связь.

— Артур! — прорычал из динамика старший брат, главарь синдиката Денис Карташов. — Вы спалили эту суку? Почему тракт пустой?!

Станислав поднес микрофон к губам:

— Твой брат задержан за вооруженное нападение и бандитизм, Карташ. Лежит мордой в мох. Сунешься на тракт — ляжешь рядом. Время пошло.

Опер сбросил вызов и убрал телефон в пакет для улик. В районе началась открытая война.

Вскоре на мост влетели два полицейских УАЗа во главе с майором Зубовым. Боевиков перегрузили в автозак. Молодой следователь протянул мне планшет:

— Девушка, напишите: «Ехала, испугалась, нападавших не разглядела». Вам же спокойнее будет. Жить хотите?

Я посмотрела на следователя, затем на Стаса. Войнов стоял у капота «Нивы», молча ожидая моего выбора. Рука не дрогнула.

— Пишите, лейтенант, — громко произнесла я, выводя четкие буквы. — «Я, Рощина Майя Алексеевна... Заявляю о систематическом вымогательстве гражданами Лосевым и Цыпкиным по указанию Артура Карташова. Заявляю о попытке поджога фургона и вооруженном нападении...».

Я вписала каждую фамилию, каждую угрозу. Поставила размашистую подпись:

— Я прятаться не стану. Мой хлеб чистый, и бояться эту падаль я не буду.

Майор Зубов с уважением покачал головой:

— Ну и девку ты нашел, Стас... Кремень.

Когда конвой уехал, Стас залез под днище моего фургона и тяжело выдохнул:

— Дело плохо, Майя. Тормозная трубка правого контура срезана под корень, жидкость ушла. И от бокового тарана лопнул продольный лонжерон рамы у заднего моста. Своим ходом ехать нельзя.

— И что делать? На штрафстоянку ОМВД?

— Там твой фургон следующей ночью сгорит дотла, — отрезал Войнов. — Карташи бутылку с бензином через забор кинут — и поминай как звали.

Он достал из багажника своей «Нивы» тяжелую жесткую треугольную буксирную сцепку из толстостенных труб:

— Сначала к тебе во двор, Рощина. На буксире, тихим сапом через перелесок. У тебя опара в пекарне поднимается, ярмарочный хлеб для Бережков спасать надо. Ты ночью выпечешь партию под моим караулом, уложим короба, а чуть свет — на этой же сцепке прямиком к Михалычу на базу за мостом. У него закрытый бокс, ворота из корабельной стали, и сам он старый волк. Раму заварит, тормоза переберет — и сразу рванем на ярмарочный тракт.

— А гостиница?.. — тихо спросила я, заглядывая в его уставшие, но непоколебимо твердые глаза.

— Забудь, — отрезал Войнов. — Я твой фургон без присмотра не оставлю, а тебя — тем более. Если спрячешься — бандиты решат, что победили.

Он лично защелкнул пальцы жесткой треугольной сцепки между фаркопом «Нивы» и передней балкой «Сладкого рейса», зашплинтовал замки и проверил цепи. Фургон встал мертво: теперь он шел за внедорожником след в след, не рискуя сложиться даже на крутом спуске.

Затем Стас распахнул водительскую дверь моей кабины, помог мне подняться на сиденье и сам встал на широкую подножку. Его мощная фигура надежно заслонила утренний ветер. Он положил тяжелую ладонь на торпеду рядом с коробкой эклеров, посмотрел мне в глаза и веско произнес:

— Слушай приказ, Рощина. Одна ты больше никуда не поедешь. Твой рейс — отныне моя служебная и личная задача. Завтра выходим на маршрут вместе. Я твой второй номер, экспедитор и охрана в одном лице. Поняла?

Я посмотрела на его широкую ладонь рядом с моими пирожными. На его спокойное, надежное лицо. И впервые за долгие месяцы почувствовала, как от сердца отлегла ледяная тяжесть.

— Поняла, товарищ капитан, — тихо, но твердо ответила я.

— Руль держи прямо, на спуске не тормози — я сам вытяну сцепку на «Ниве», — выдохнул он, спрыгнул на мокрую траву и занял водительское место своего внедорожника. Заурчал мотор тягача, жесткая сцепка мягко натянулась, увлекая поврежденный золотистый фургон сквозь розовый утренний туман — домой, спасать выпечку и встречать новый день.

Глава 3

Первые лучи солнца только пробивали молочный туман над Заозёрным, а арендованная летняя кухня уже гудела, как улей. Воздух был напоен пьянящим духом ванили, топленого сливочного масла и сдобной опары. На широких дубовых столах остывали свежие противни: румяные плетенки с брусникой, пышные творожные ватрушки и витые булочки с корицей, присыпанные хрустящим сахаром.

После вчерашней стычки на мосту и перебитой тормозной трубки левое плечо, оцарапанное осколком лопнувшего бокового стекла кабины, неприятно саднило под тугой повязкой. Но внутри меня пела упрямая женская радость: мы выстояли, фургон цел, а на рассвете нас ждал первый совместный рейс.

Я подхватила тяжелый тридцатикилограммовый ящик с горячими караваями и толкнула ногой дощатую дверь. На крыльце мокрая от росы трава скользнула под подошвой кеда. Я охнула, равновесие качнулось, и лоток неминуемо полетел бы в сырую глину, если бы из предрассветного полумрака не метнулась широкая тень.

Сильная рука в полосатой тельняшке на лету подхватила деревянный короб снизу. Другая — широкая, горячая, пахнущая оружейной смазкой и мылом — властно обняла меня за талию, прижав к широкой, надежной груди.

— Куда рвешься, Рощина? — раздался над самым ухом низкий, чуть хриплый бас.

Стас стоял на крыльце, расстегнув ворот. На скуле темнела свежая ссадина, но серые глаза смотрели цепко и насмешливо. Мое сердце гулко стукнуло от внезапной близости, от тепла его тяжелой ладони на моем боку и от того, как легко он держал неподъемный ящик одной правой рукой.

— Я сама могу, капитан... — выдохнула я, пытаясь высвободиться, хотя колени предательски дрожали.

— Ты свое «сама» на мосту отработала, перцем им морды умыла, — усмехнулся Войнов, легко спускаясь по ступеням к распахнутым створкам «Сладкого рейса». — А тяжести таскать — работа второго номера. Отставить самодеятельность.

Он принялся задвигать лотки вглубь кузова плотными штабелями, словно ящики со снарядами на стрельбище.

— Стой, держи! — я испуганно перехватила его мускулистое предплечье. Пальцы обожгло жаром чужой кожи. — Сдобное тесто сомнется! Тут тебе не патроны, Стас. С выпечкой нежность нужна. Гляди, здесь специальные пазы на войлочных прокладках. Вот так, по направляющим...