Саркофаг. Чернобыльский разлом

Когда за мной наконец пришли, я чуть было не расхохотался: Пат и Паташон! Старший, с погонами капитана, двухметровый детина, а рядом молоденький, кажущийся чуть ли не подростком, лейтенантик.

– Капитан Кармазин, – козырнул Пат. – Григорий, – как-то нараспев, добавил он и протянул руку, в которую легко бы поместился астраханский арбуз.

– Лейтенант Макеев, – козырнул Паташон, но, соблюдая приличия, руку подавать не стал: как известно, младший не должен этого делать первым.

– Мне сказали, что вы хотите слетать с нами на радиационную разведку, – забавно растягивая гласные, начал издалека капитан. – Спрашивается, зачем?

– Как это, зачем? – почувствовав подвох, обиделся я. – Чтобы рассказать об этом людям. А то ведь, знаете, многие нашему пишущему брату не верят: вы, мол, все выдумываете, а сами реактора в глаза не видели.

– Так вы хотите увидеть жерло взорвавшегося реактора?

– Ну да.

– Это опасно.

– Но вы-то над ним летаете.

– Лета-а-ем, – чуть ли не запел он. – Но мы-то по долгу службы, а вам на кой черт подставляться?!

Тут я наконец понял, что такое неожиданное растягивание гласных – это своеобразная форма заикания, и перестал обращать на это внимание. Как перестал реагировать и на то, что капитан меня явно подначивает.

– А вы расскажите, что после таких полетов болит, – сделав наивное лицо, бросил я, – может быть, испугаете, и я с вами не полечу.

– Ладно, – миролюбиво улыбнулся капитан, – побазарили, и хватит. Но работа-то и в самом деле непростая. Однажды мне пришлось висеть над реактором двенадцать минут. Дело прошлое, но ощущение было такое, будто снизу палит зенитная батарея. И хотя сиденья облицованы свинцом, хотя приборы показывали допустимую дозу облучения, все равно становилось как-то не по себе. Это мне-то, боевому летчику, знающему, почем фунт лиха, а каково молодым, необстрелянным пацанам, вроде Пашки Макеева.

Лейтенант обиженно поджал губы, но сдержался и промолчал.

– Я ведь сюда прямиком из Афганистана, – продолжал капитан. – Нас перебросили в течение суток. А до этого сделал пятьсот двадцать боевых вылетов, четыре раза был сбит, падал на землю в горящем вертолете, короче говоря, хорошо знаю, что значит быть на волосок от смерти, но такого мандража, как здесь, не испытывал. Никто вроде не стреляет, повсюду тишь да гладь, а сердце екает. Со временем, конечно, привык, научился следить не только за приборами, показывающими высоту и скорость, но и за стрелкой дозиметра. Здесь этот прибор – главный. Иной раз приходится попадать в зону, где излучение исчисляется не десятками, а тысячами рентген в час, но если проскочить ее за несколько секунд, само собой, сделав свою работу, то при пересчете на часы получится ерундовая цифра. Правда, эти цифры не растворяются и не исчезают сами по себе, в организме они накапливаются или, как мы говорим, плюсуются.

– А загар? – спросил я. – Загар у вас афганский или местный, чернобыльский?

– Местный, – отмахнулся он. – Вы сами-то в зеркало давно заглядывали?

– А что? – встревоженно переспросил я. – Я уже тоже… того?

– Того-того, – усмехнулся капитан. – Мы здесь все того, – потер он бронзово-смуглые щеки. – Да вы не тушуйтесь, радиационный загар это еще не признак лучевой болезни, хотя, как говорят врачи, первый звонок, означающий, что пора отсюда сматывать удочки. Ну что, испугал? – с лукавой усмешкой заглянул мне в глаза капитан. – Полетите? А то еще не поздно отказаться.

– Нет-нет, – шагнул я к вертолету. – Летим! Главное, чтобы, как говорят авиаторы, количество взлетов равнялось количеству посадок. Это вы гарантируете?

– На девяносто девять процентов! – хохотнул капитан.

– Что так? От кого же зависит оставшийся один процент?

– От Бога, – с каким-то особенным нажимом сказал капитан. – Наши девяносто девять – ничто, по сравнению с этим, одним-единственным процентом.

Минута – и мы в воздухе. Колосятся поля, привольно раскинулись поселки, змеятся дороги. А вот и река. Припять здесь практически не течет: берега обвалованы, некоторые участки перекрыты дамбами. Еще минута – и под нами АЭС. Недостроенный пятый блок, административно-бытовой корпус, стройные сооружения первого и второго блоков. Чуть дальше третий блок. Труба в ажурном переплете и… в каких-то тридцати метрах четвертый блок.

Честно говоря, к этой встрече я готовился серьезно, беседовал со специалистами, читал всевозможные отчеты, изучал фотографии, поэтому хорошо знал, что реактор разрушен, что он раскален, что время от времени, как действующий вулкан, делает опасные выбросы. Черт его знает, в какой момент он вздумает плеваться?! Тогда нам крышка. Но мы кружим вокруг реактора, и я, как ни в чем не бывало, фотографирую разрушенную крышу, разбитые стены и даже жерло кратера – именно так выглядят внутренности взорвавшегося реактора.

Все тихо, буднично, спокойно…Но в том-то и коварство! Стоило вертолету приблизиться еще не пару метров, как стрелка дозиметра, приближаясь к опасной черте, стремительно пошла вправо.

– Не шали, – процедил сквозь зубы капитан и увел машину чуть в сторону. – Вот так-то, – улыбнулся он двинувшейся влево стрелке.

Как позже выяснилось, эти рискованные игры со стрелкой продолжались двадцать три минуты.

– Задание выполнено, – доложил земле капитан и попросил разрешения на посадку.

Посадку нам разрешили, но почему-то в другом месте, где базируются огромные Ми-26. Эти вертолеты заняты совсем другой работой. Я уже говорил, что самое опасное в районе АЭС – это радиоактивная пыль. Если улицы и дороги можно поливать, то, как быть с крышами АЭС и двором промышленной базы, который завален бетонными плитами, блоками и другими строительными материалами? Выход был найден. Ученые-химики разработали и быстро изготовили специальную жидкость: попадая на любую поверхность, она превращается в тонкую, необычайно прочную пленку, которая намертво схватывает и пыль, и песок, и все остальное. Распыляют эту жидкость вертолеты.

И надо же так случиться, что командира Ми-26 не допустили к полету медики, он схватил такую внушительную дозу радиации, что его немедленно отправили в Киев. А чтобы машина не простаивала без дела, командиром назначили капитана Кармазина, благо, в том же Афганистане он не одну сотню часов налетал именно на этом вертолете.

Как вы понимаете, в этой ситуации я не мог не использовать своих добрых отношений с командиром и попросился в полет.

– Ладно, – переглянулся он другими членами экипажа, – одно место в кабине найдется. Если хотите…

Я захотел.

Шесть большущих автоцистерн заканчивали заправку гигантского вертолета той самой жидкостью. Капитан Кармазин занял левое кресло, а в правое сел старший лейтенант Сугробин.

Я пристроился на откидной скамеечке между ними. Обзор великолепный!

Заработали двигатели, стремительно закружились лопасти, машина вздрогнула, напряглась, но оторваться от земли не смогла. Оно и понятно, ведь в баках около двадцати тонн бурды – так летчики называют жидкость, настоящее название которой невозможно выговорить. Командир прибавил оборотов, лопасти слились в стремительно вращающийся диск – и машина как-то нехотя поползла в небо.

Двенадцать минут полета – и мы у четвертого блока. На этот раз подошли так близко, что, кажется, протяни руку – и дотронешься до реактора. Но наша цель не четвертый блок, а крыша третьего, двор промбазы и берег Припяти. Командир заложил крутой вираж, обошел все цели и увел машину в сторону, как я понял, на стартовую позицию.

– Штурман, включить насосы! – приказал майор.

– Есть, включить насосы.

– Руководитель полетов, – запросил командир по радио. – Разрешите работу?

– Разрешаю.

– Командир, скорость семьдесят, высота шестьдесят, – доложил Сугробин.

– Понял. Штурман, слив!

– Есть, слив! – отозвался штурман и нажал на какой-то рычаг.

Вертолет как-то странно дернулся, и тут же из его брюха сперва брызнул, а потом потянулся ярко-коричневый шлейф. Шестьдесят метров – это ниже крыши третьего блока, высота которого семьдесят, а труба вообще где-то над нами. Внизу столбы, провода, мачты линии электропередач, и хвост шлейфа, казалось, задевает за них. Не дай бог, чихнет мотор или заденут за что-то лопасти. На этой высоте мягкую посадку не сделать, а о вынужденной лучше не думать, на таком расстоянии от реактора это верная смерть.

Да-а, от искусства командира здесь зависит все: и успех работы, и жизнь экипажа.

– Командир, работу закончил, – доложил штурман.

– Добро. Выход из зоны! – выдохнул командир и передал управление Сугробину.

– Так вот и работаем, – вытирая мокрый от пота лоб, улыбнулся старлей. – Туда – сюда, туда – сюда, десять вылетов в день. По расписанию летаем, как в «Аэрофлоте». Вот наш командир и нахватался этих чертовых рентген. Спасибо, что капитан Кармазин подменил майора Зотова.

– Так велели, – отмахнулся капитан. – Но имей в виду, что это разовая акция. Так что готовься занять левое кресло. Постельный режим майору Зотову, судя по всему, прописан надолго.

– Скажите, командир, – вмешался я в разговор. – А вам приходилось видеть результаты своего труда?

– Не понял.

– Ну, эту пленку… Она надежная?

– Говорят, надежная. Но я не видел. И не увижу. Для этого надо пройтись по крыше третьего блока или прогуляться по берегу Припяти. А там… Нет, это невозможно, за несколько минут сгоришь от радиации.

– Извините, командир, – вмешался в разговор штурман, – но одно такое местечко есть. Я бы и сам прогулялся, но туда не пустят.

– Что за местечко?

– Припять. Мы уже обрабатывали улицы и площади этого города.

– Ну что ты! Кто же туда пустит?! А впрочем, – скосил глаза за борт командир, – если не можем пройтись по городу, давайте хоть над ним полетаем, не пачкая улицы бурдой.

Вертолет изменил курс, и через две минуты мы оказались над светлым, уютным и прекрасно спланированным городом. Широкие проспекты, прямые улицы, просторные площади… И ни души, ни одной живой души. Город без людей, без несущихся машин, без какого-либо движения – картина угнетающая.

– А вы знаете, – сделав вид, что хочет закурить, вальяжно откинулся в кресле штурман, – что о Припяти уже ходят анекдоты?

– Анекдоты? О Припяти? – усомнился командир.

– Да еще какие, научно-фантастические! – хохотнул штурман.

– Ну-ка, ну-ка, – снимая шлемофон, уселся поудобнее капитан. – Поделись!

– Дело происходит в этих местах, но не сейчас, а полтораста лет спустя, – важно начал штурман. – Летит по небу аппарат, вроде нашего, только двигатель тарахтит не так громко, а заклепки дребезжат не так противно. За штурвалом сидит бодренький старичок, а рядом с ним любимый внучек.

Глянул внучек за борт, пожал плечами и спрашивает деда: «Дедуля, что это под нами за пустыня? Одни пески. Неужели Сахара разрослась до таких размеров?» – «Нет, внучек, – отвечает дед, – это не Сахара. Эта пустыня называется Чернобыльской». И дед погладил любимого внука по головке.

Летят дальше. «А это что за развалины? – спрашивает внучек. – И ни птиц не видно, ни людей, ни каких-нибудь животных». – «Эти развалины – когда-то красивый и уютный город Припять. Здесь жили твой прапрадед и твоя прапрабабка». И дед погладил любимого внука по головке. Пролетели еще немного – и внук увидел что-то зияюще-черное, курящееся едким дымом. «Дедуля, а это, что это за подобие вулкана?» – всплеснул руками умница-внучек. «Это то, с чего все началось, – горько вздохнул старик. – Здесь была атомная электростанция, на которой работали твои предки и которая ни с того ни с сего взорвалась». И дед погладил любимого внука по второй головке.

– Чего-чего? По второй головке? – вскинулся командир. – Это что же значит?

– А значит это то, что с годами могут произойти такие мутации, что у детей появятся и вторые головки, и третьи ножки и четвертые ручки. Отдаленные или, как говорят ученые, отложенные последствия облучения никто толком не изучал, но то, что они отрицательно влияют на наследственность и разрушают генетику человека, ни у кого не вызывает сомнений.

– Большой ты, штурман, весельчак! – крякнул с досады командир. – Нет бы что-нибудь про Чапаева или из жизни не очень строгих девушек, так нет же, влепил про светлое будущее. Нет уж, человечество просто так не сдастся и какое-нибудь противоядие от ядерной заразы найдет. Я в это верю… Хотя и сильно сомневаюсь, – после паузы добавил он.

– А я тоже, – подал голос Сугробин.

– Что – тоже? – не понял командир.

– Тоже анекдот знаю… И не такой мрачный.

– Ну, если не мрачный, то давай, излагай.

– Дело происходит в Москве, – пряча улыбку, начал Сугробин. – На Центральном рынке. Торгует какая-то бабка яблоками и при этом довольно необычно завлекает покупателей. «Кому яблочки, кому свеженькие, кому чернобыльские!» – напевает она. «Ты что, бабка, рехнулась? – остановился около нее мужичок. – Какой дурак станет покупать чернобыльские яблоки! От них тут же концы отдашь». – «Ну, дурак не дурак, – усмехнулась бабка, – а от покупателей отбоя нет». – «И что, помногу берут?» – «Еще как берут: кто жене, кто теще».

– А кто начальнику, – добавил штурман.

– Да уж, кое-кому я бы этих яблок отвалил полный самосвал, – сквозь зубы процедил командир и, заложив вираж, направил вертолет на базу.