Несвоевременный человек. Книга первая

Глава 3

Третья неминуемая встреча и взгляд из под кушетки

Быть провидцем, хотя бы поневоле и даже совсем немного времени, как оказывается, совершенно неблагодарное, тяжёлое и не очень-то и доходное дело. Что на себе в полной мере испытал Иван, когда не предполагая того, что им не просто сказанное Гаю про того взъерошенного типа из бара замечание, а с должным его обоснованием (а это и указывает на твой провидческий дар, когда ты умеешь читать и делать выводы из поданных судьбой знаков): «Где две, там и три встречи. И если нам суждено встретиться, то эта встреча обязательно произойдёт», – будет взято на заметку судьбой и совсем скоро сбудется.

И получается, что Иван, когда так говорил, как будто в воду смотрел. Правда сейчас он всё больше молчал и, забравшись под одну из дальних, находящихся в относительной тени кушеток палаты, одним глазком посматривал за тем, что происходит за одной из коек, куда вначале был доставлен в бессознательном состоянии тот самый взъерошенный тип, о ком Иван по своей провидческой недалёкости (Иван, скорей всего, дальше одного шага не мог предвидеть) посмел так обоснованно предвидеть, а под за полночь к нему уже заявились такого рода гости, что крайнее нежелание Ивана с ними встречаться, – ну и страх тоже, – и загнало Ивана под одну из больничных кушеток.

И как говорится в таких случаях, ничего вроде бы не предвещало такого ненастья. Хотя как раз именно это не предвещающая ненастье погода или другими словами, стечение жизненных обстоятельств, и есть то самое необходимое условие, чтобы эта событийность произошла. Так и заступивший на ночное дежурство Иван, скорей всего, рассчитывал совершенно по-другому провести это своё дежурство, и уж точно не прячась под кушетку от ответственности и призыва о помощи дежурного врача, объясняя этот свой проступок в своей пояснительной записке так – да вот закатился под кушетку, прошу обратить внимание, ртутный градусник, и я полез его вытаскивать и как-то само получилось, что я там на всё дежурство застрял. – А Иван собирался, если, конечно, дежурство пройдёт спокойно, вздремнуть на диванчике в ординаторской или по-спартански за столом, стоящим в коридоре приёмного отделения, куда его в первое своё дежурство, вместо медсестры усадили за бумаги, чтобы он под ногами не мешался.

И только Иван со всеми удобствами, какие предоставлял стул и стол в коридоре приёмного отделения, устроился на месте своего дежурства, как… Хотя всё же не совсем так. Ведь когда вокруг тебя стоит такая благословенная тишина и покой, – Иван же находился в приёмном покое, а это по своему, по приёмному одухотворяет и настраивает на свой душевный лад, – то и мыслится, и переживается как-то иначе. Это ведь там, за пределами больницы, находится весь тот опасный мир, со своими травмами и болезнями, где и происходит вся неразбериха и связанное с нездоровьем беспокойство, в общем, всё то, что далеко, и для находящихся в больнице людей абстрактно существует, и от этого понимания, тебе как-то особенно за себя спокойно и защищено начинает чувствоваться. Ну а от понимания того, что все кто нужно здесь находится, и тебе если что, то по первому желанию окажут необходимую медицинскую помощь, ты в расслаблении успокаиваешься, и постепенно начинаешь терять над собой контроль. Да так сильно, что тебе, или вернее Ивану, пришлось отвернуть от себя настольную лампу и, облокотившись головой о стенку, таким образом, себя укрепить за столом.

А то мало ли что бывалые дежурные врачи насчёт него подумают, и потом оправдывайся перед ними и главное, перед собой в том, что ты не спал. А им-то что, этим ходящим, как зомби бывалым врачам, они уже столько ночных дежурство пережили, где случалось, что они даже переживали тех поступивших пациентов, кто так за себя и свою жизнь сильно переживал, что не пережил эту ночь, и так сказать, привыкли. Да так, что, кажется, что они и не спят вовсе. И хотя они по себе знают, как иногда, и особенно новичкам, тяжело приходится в ночное дежурство, тем не менее, это их не останавливает от того, чтобы взять и настучать …по голове новичка, только на минуточку приложившего свою голову к столу или стенке.

И вот когда прошла вот эта самая минуточка, и Иван, как он сам помнил, заранее, как это бывает, когда ты за минуту до звонка будильника, то есть до знакового события, просыпаешься, приоткрыл глаза, чтобы воочию встретить это приближающееся к нему событие, как в отделение и прибывает на каталке первое беспокойство, в виде находящего в бессознательном состоянии человека. И не успевает Иван рта раскрыть, как со стороны дежурного врача, с много чего говорящей фамилией Резус, – и, наверное, понятно, что для новичков в медицинском деле, как Иван, он был с отрицательным знаком, – звучит команда: Чего расселся, давай помогай. – И Иван подскакивает со своего места, и по мере понимания того, что от него требуется и своих возможностей, начинает оказывать помощь медработнику не самого высокого звена, то есть санитару, везущему на каталке поступившего в их отделение человека, нуждающегося в медицинской помощи – он вместе с ним прикатил каталку до свободной палаты и там они перенесли поступившего в отделение человека на предназначенную для него кровать. После чего Резус вручает Ивану на оформление поступившего пациента, прикрепленную к нему документацию, – на него ничего нет, так и запиши, и добавь, пробита голова и сотрясение мозга, – в два слова обрисовал ситуацию Резус, и эта группа быстрого реагирования на вызовы судьбы, немедленно покидает отделение.

Ну а Иван, понаслышке зная, что как раз вот такие неизвестные и по своему скрытные пациенты, хуже всех отражаются на здоровой статистике больницы, и определённо могут выкинуть что-нибудь такое неблагодарное, за что потом ему отвечай, решает вернуться в палату и убедиться хотя бы в том, что тот находится на своём месте и никуда, в том числе и из своей жизни не убежал. И если насчёт того, что привезённый пациент до сих пор находится на своём прежнем месте, там, куда его выгрузили Иван с санитаром, Иван сразу же по заходу в палату убедился, то вот по поводу всего остального, то тут нужно было подойти поближе к нему и там прислушаться.

Что и проделал Иван, подойдя к доставленному пациенту и, наклонился к нему, чтобы прислушаться. И только Иван навострил уши, чтобы, так сказать, более ответственно подойти к делу проверки пациента на его совместимость с жизнью, то тут же понял, как всё же легко врачу совершить врачебную ошибку. Ведь, как оказывается, он не тем инструментом для проверки пациента решил воспользоваться. И ударивший ему в нос стойкий запах того самого сногсшибательного аромата, которым себя ароматизируют люди, ищущие приключений и должного внимания со стороны других людей, с кем они по причине своей врождённой скромности не могут завести разговор и знакомство, не употребив для храбрости тот напиток, который так угарно их затем ароматизирует, всё сразу расставил по своим местам и со злостью усадил Ивана на своё прежнее место за столом в коридоре.

– А я ещё за него переживаю. – Рухнув всем весом на стул, Иван, взяв со стола сопроводительную записку, где напротив всех пунктов стояли прочерки и свои неизвестные, принялся озлобленно нервничать на счёт этого неизвестного пациента, который оскорбил его в лучших чувствах.

Иван-то со свойственной себе увлечённостью загадками и связанными с ним фантазиями думал, что в нём определённо есть какая-то загадка, – что-то связанное с тем, о чём ему Гай сегодня в баре все уши прожужжал, – а тут со всей своей ясностью прямо-таки одно только разочарование. Ведь этот тип, как себе мог и вообразил отчасти Иван, мог быть человеком с героическим настоящим, которое было прикрыто легендой, которую для него придумали специалисты из специальных служб. Где он, находясь на грани своего раскрытия, – его под видом инвестора заслали в одно преступное банкирское сообщество, – чтобы его прежде времени не раскрыли, решил пойти ва-банк, и под видом потери памяти, собирался начать новую, с повышением ставок игру против вороватых банкиров.

И банкиры из преступного сообщества банкиров, уже было начавшие потирать свои руки от ждущих их барышей, называемых сверхприбылью, как только узнают о случившемся с этим инвестором, ранее собиравшимся через их банк провести колоссальные суммы, естественно в это не поверят, и крайне за него или точнее сказать, за его инвестиции обеспокоятся. Ведь все прекрасно знают, что за ними (инвестициями) нужен особый присмотр, а тут инвестор и за собой приглядеть не может, а что уж говорить о тех его инвестициях, на которые вроде бы как выписана генеральная доверенность, а вот где она сейчас и у кого находится, то это такой кладоностный секрет, что ради него можно сделать некоторые отступления от правил законности.

И как только решение завладеть этим секретом и генеральной доверенностью в придачу, созреет в отдельных банкирских головах этого преступного сообщества, о котором каждый созревший банкир не будет распространяться, то тут-то и начнётся охота до денег инвестора. Для чего инвестора начнут так жёстко приводить в память через колено, что лучше не вспоминать. Ну а в свою очередь скрывающийся под без памятливым инвестором героический человек из специальных служб по разоблачению человеческой жадности, выдавая частями и в специальной направленности свои памятливые воспоминания, таким образом постарается стравить между собой все эти бандит… банкирские рожи. А уж после того, как они частично друг друга по устраняют, так сказать, проредят свои ряды, то оставшихся в живых счастливчиков, тёпленьким в своих постелях уже схватят люди из государственных структур, кому по своему призванию, призывать к ответу всякую подлость и жадность, положено так брать в оборот этот преступный контингент, жирующий за общественный счёт.

А тут вот как всё оказывается не так. И это ни какой не герой, а просто проходимец и вполне возможно, что негодяй, который просто до беспамятства напился, где-нибудь споткнулся, разбил голову, и тем самым записался в люди Икс, или Немо.

– И я вместо того, чтобы улучив свободную минутку отдохнуть, иду к нему и интересуюсь его здоровьем, мол, как там тебе дышится. А ему так легко дышится, что от этого дыхания другим людям не продохнуть. Вот же сволочь! – Выругался Иван, решив больше не тратить своё драгоценное время на этого гада, и тут же, уже головой увалился на стол, чтобы на зло всем этим беспокойствам, с умом предоставленное ему в распоряжение время тратить.

– Нет, я всё-таки не могу. – Спустя какое-то время, скорей всего, через всё ту же абстрактную минуточку, – что поделать, если здесь, в этих больничных палатах, время течёт, воспринимается и систематизируется в своих отдельных классификационных категориях, – Иван с этим своим возмущением отрывает свою голову от стола и зад от стула, и направляется в палату, чтобы… Пока он не решил спросонья для чего, но для начала будет неплохо, с ненавистью посмотреть на того гада, который ему не даёт спокойно нести дежурство.

И вот Иван решительным шагом добирается до кровати с поступившим пациентом, и с намерением посмотреть на него, а точнее в его наглую физиономию, – а тот лежит на боку, лицом к стенке и значит, спиной к Ивану, что тоже волнующе бесит Ивана, – и сходу постучав того по плечу, крепко так, с подковыркой его спрашивает. – И не надоело тебе притворяться? – После чего Иван даёт тому время на оправдание своего поведения (поэтому он и начал своё общение с этого вопроса), и на то, чтобы собраться с мыслями и ответить. Но всё бесполезно и видимо этот пациент настолько упёртый в своей правоте и безнаказанности тип, что он даже и не думает думать и само собой, шевелиться.

И тогда Иван, решив, что вот сейчас посмотрю тебе, подлец, в лицо, и всё, всё о тебе пойму, хватает того за плечо и резко разворачивает его к себе лицом. И как только Иван добивается своего и чуть ли не в упор перед ним оказывается лицо этого типа, то Иван в момент бледнеет и со словами: «Вот чёрт!», – одёргивается назад. И только было Иван, в умственной оторопи отскочил назад, как со стороны дверей ведущих в палату, до него доносятся голоса разговаривающих людей, только что подошедших к двери. И при этом эти голоса столь и в таком жутком качестве знакомы Ивану, что он и сам не понял, как оказался под одной из кушеток, откуда он спустя время выглянул и принялся вести своё наблюдение за происходящим в палате.

– Сюда что ли? – задаётся вопросом один из подошедших к двери людей, чей могучий и сковывающий взгляд Ивана силуэт, сейчас обрисовался сквозь органическое стекло дверей.

– Это, скорей всего, Сумеречный. – Предположил Иван, вспомнив то обстоятельство своего мимолётного знакомства с этими лицами грозной наружности, которое состоялось в морге, куда их с Гаем по причине их не должного усердия, в качестве воспитания в них командного духа, сослал заведующий отделением.

– Слушай, – определённо с умыслом обратился Иван к Гаю (Иван знал, что Гай несколько мнителен в вопросах связанный с потусторонним, в чью сторону, они сейчас фигурально направлялись), когда они в качестве наказания за своё не прилежание, а точнее, наоборот, за прилежание – они прилегли в свой, заметьте (а заведующий отделением совсем другое замечает, его взгляд сфокусирован совсем на другом), свой обеденный перерыв, вздремнуть, – оказались на посылках у патологоанатома Люцифера (понятно, что не настоящего, но во многом на него похожего и так сказать, стремящегося к этому для себя идеалу – кто-то себя считает божественным подобием, а кто-то более приземлено и реально на себя смотрит, и тут ещё можно поспорить, кто к кому ближе) и им пришлось направиться в морг. А тому только одного подавай – только что поступившие трупы (путь к его сердцу лежал через морг). Ну а это всё в своей совокупности наводит на мысли о суровости бытия и о потустороннем, о тех же снах. – Ты как вчера спал? – спрашивает Гая Иван.

– А что? – в нехорошем предчувствии вздрогнул в ответ Гай, чуть не выронив из рук носилки с очередным подарком для патологоанатома. И хорошо, что Иван не обратил на это большого внимания, – а то, что он сачок, то он уже об этом не раз делал ему замечания, – а то бы он его как минимум, заподозрил в укрывательстве своих снов.

– Да вот странный мне вчера приснился сон. – Нагнетая мрачную обстановку, проговорил Иван, косо посмотрев на Гая. Ну а Гай весь напрягся в нехорошем предчувствии и с наигранной беззаботностью спрашивает его. – Ну и чего тебе приснилось? – Иван же хотел было сразу рассказать ему только что придуманную версию своего сна о небывало кошмарном, но тут ему показалось что ли, что переносимый ими на носилках человек, уже несколько часов пребывающий в неживом состоянии, вроде как в тот же спрашиваемый момент изучающе на него посмотрел, и как бы всем своим прибитым, как говорят молотком, видом показывая, что он глубоко сомневается в его честности.

– Мне человеку с сегодняшнего дня имеющего свои связи с потусторонним миром, отлично известно, что вам, живым людям, там, в тайниках своих мыслей, видится. – Покачиваясь на ходу, вот таким рассуждающим образом виделся Ивану этот на дух не переносимый и в тоже время переносимый ими в носилках тип прибитой и до чего же противной наружности, так и подрывающийся вскочить со своего места в особые моменты, когда Гай спотыкался на ступеньках. – И даже я, повидавший всякого непотребства в немалых количествах, – а на это указывает хотя бы мой скоропостижный уход из жизни, – и то на некоторые вещи, которые всплывают в сновидениях у некоторых с виду вроде как приличных людей, не готов смотреть без должной подготовки в баре. И мне одного взгляда на тебя хватило, чтобы понять, какой ты всё-таки в сущности человек сволочной. – И как показалось Ивану, то этот человек не живой наружности, – а его, между прочим, он и Гай практически несут в последний путь, а от него никакой благодарности, – взял и особенно улыбнулся на этих своих словах, которые он через свою внешнюю выразительность передавал ему.

И тут Иван не выдержал и разошёлся в исступлении. – Да что ж такое?! Его, понимаешь ли, несут, а он ещё выказывает претензии. Да я тебя, бандитская морда, сейчас не к патологоанатому отнесу, а прямиком отправлю в печь крематория, и как результат, следствие по твоему делу зайдёт в тупик. И ты не будешь отомщён. – И вслед уже хотел было вспылить и подпалить несомого авторитета Горелого (так Иван его про себя прозвал), но вовремя сообразив, что тогда у следствия уже к нему возникнут вопросы, к чему также подключатся люди из банды Горелого, – а там недалеко и самому угодить в печь крематория, – решил оставить всё как есть, а на Горелого наплевать. – Тьфу, на тебя. – На этом моменте, на одном из спусков, Иван спотыкается и чуть не роняет из рук носилки вместе с Горелым. Ну а Горелый всё отлично понял, что задумывал Иван, – ведь не надо забывать о его связях с потусторонним, – он хотел травмировать его голову ещё раз, уже после смерти.

Но не только Горелый так напрягся на этом спуске, где Иван споткнулся, а тут ещё и заволновавшийся Гай чуть не упал, решив, что Иван так на его вопрос отреагировал. Так что Горелый как никогда был близок к своему посмертному падению и травматизму.

Но Иван за всеми этими своими заочно проводящимися, дискуссионными спорами с Горелым, не успел начать рассказывать свой страшный сон, так как они уже пришли к пункту назначения, и их встречал потирающий руки патологоанатом Люцифер (и тут не нужно удивляться этому имени, все они (?) там, в этом отделении, между собой так прозываются, а если не верите, или вам кажется, что они много на себя берут, так называясь, то не советую, а так лишь, в качестве познавательного эксперимента предлагаю вам организовать для себя день открытых дверей в это отделение и заглянуть туда хоть одним глазком). И когда он звучно хлопнул в ладоши своих рук при их появлении и оглушающе их самосознание выразился: «И чем вы на этот раз меня решили порадовать, а может и вовсе удивить», – то уже не было никакой возможности продолжать этот разговор – все их мысли переключились на Люцифера и Горелого. Ну а потом заводить заново разговор об этом никто не решился, и их разговоры между собой шли всё вокруг да около.

Так вот, сейчас или точнее сказать, в тот момент, когда Иван с Гаем с носилками в руках и Горелым на них, оказались в секционной патологоанатомического отделения перед лицом Люцифера, при виде которого, да ещё в таких соответствующих интерьерах, невольно вздрагиваешь и тебя мурашками покрывает, у них из голов все мысли выветрились и всё их внимание теперь было обращено на Люцифера – всё-таки умеет народ подмечать за людьми их настоящую суть, а в данном случае в вопросе с Люцифером, насчёт которого всегда были и до сих пор возникают некоторые сомнения в его человеческой сущности, облекая её в не убавить, не прибавить прозвища, хотя не без стереотипного мышления – ведь могли же, не отклоняясь от основной сути прозвища, прозвать его, к примеру, Ганнибалом Лектором. Но в данном случае, это его именование наиболее точно ему подходило и отражало его тёмное величие, а этот допотопный Лектор по всем статьям был слишком мелок для него.

Ну а Люциферу одного взгляда на несомый «подарок» достаточно, чтобы всё об этом подарке понять, соответственно оценить и сделать соответствующие выводы – этого разностороннего типа (вон как руки разбросало по сторонам) несите на основной стол. Правда на этот раз, этой долгожданной команды для Ивана и Гая не поступило, а Люцифер так выразительно преобразился в лице, что у недобровольных, а по воле обстоятельств носильщикам, Гаю и Ивану, как-то в испуге ещё раз вздрогнулось. После чего он, разведя руки в стороны, как гостеприимный хозяин своих покоев, выступил с вроде как приветственным словом перед новоприбывшим Горелым. При этом его приветственное слово прозвучало так многозначительно, что Иван с Гаем вполне могли и приняли его слова на свой счёт.

– Вот мы и встретились. – С жутким подтекстом, как теперь Иван с Гаем поняли, со стоящей радостью на лице, а не хищным оскалом проговорил Люцифер, глядя своим немигающим взглядом прямо в душу каждому из присутствующих здесь. А так как Горелый вроде как только телесно здесь присутствовал, или мы чего-то главного о нём и потустороннем мире не знаем, то этот взгляд Люцифера только косвенно его касался. При этом Гаю и Ивану одновременно в голову пришла одна и та же мысль. – Если бы мы сейчас находились в холодильном отделении, то вот бы Люцифер жутко выглядел, когда у него изо рта вырывался бы пар. – Хотя у них и без этой мысли было нимало о чём подумать. Да хотя бы о том, с чем связана эта его такая радость при виде них. – Раньше даже и не замечал, а сегодня что за радость. Может по людскому общению соскучился. – Вот так, достаточно по-человечески, за Люцифера подумал Гай, явно проявляя недостаток мужественности и, желая задобрить этого врага человечества.

Что же касается Ивана, то он подошёл к разрешению вопроса понимания Люцифера с не менее эгоистической стороны, нежели Гай, в чём его упрекнуть никак нельзя, – ведь только по делам своим ты судишься, – и он принялся судорожно перебирать в памяти всё то, что могло вызвать такую радость Люцифера. – Может слышал, что я нелестно отзывался о его отделении? – напряг лоб и извилины памяти Иван, вспоминая, когда это он мог так неуважительно выразиться и при этом вслух. – Да вроде ничего такого не говорил, а то, что я без особого удовольствия выслушал это наше направление сюда от заведующего отделением, то… Так вот кто Люциферу на нас настучал. И я представляю, в каких тяжёлых и любимых для Люцифера чёрных красках, он, гад, всё на нас накляузничал. – От таких открытий Иван аж приобрёл нормальный цвет лица (а так он был бледный, как полотно) – так он был возмущён на заведующего отделением, готового ради поддержания своего властного авторитета на любую провокацию и манипуляцию общественного мнения.

Между тем Люцифер подошёл к носилкам и, уставившись на находящийся на них труп Горелого, после небольшой задумчивой паузы произнёс небольшую тираду. – Да, и хотя пути человеческие пути неисповедимы, они всё равно в итоге приведут человека в эти пенаты. И ты, Горелый, не исключение из общих правил. Хотя у тебя на этот счёт всегда было особое мнение. Ну а так как ты человек особо упёртый и если тебе в голову что-то втемяшили, – ты, как я помню, считал себя бессмертным, – то из тебя эту мысль никакими разумными доводами не вышибешь, разве что только молотком. Кто же это такой насчёт тебя догадливый и понимающий тебя с полуслова нашёлся? – усмехнулся Люцифер, кивнув Ивану в сторону свободного стола.

Когда же Горелый был по всем правилам переброшен носильщиками с носилок на стол под названием прозекторский, и при этом без должного почтения к Горелому и с такими кислыми лицами, что за них немного стыдно, то Люцифер подошёл к столу со стороны головы Горелого уже не с пустыми руками, а с циркулярной пилой. Здесь он со своего высока, профессиональным взглядом окинул Горелого, явно что-то про себя проанализировал, на каких-то своих рабочих моментах остановился при виде глобусного вида головы Горелого, и в итоге перевёл свой взгляд на Ивана с Гаем, давно уже желающих поскорее покинуть это помещение.