Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

Так что то, что этот тип с таким негативом на них посмотрел и в таком роде об их жизненной позиции сейчас поинтересовался, имело под собой все аргументированные его образом жизни обоснования – терпеть он не мог вот таких как они эгоистов, которые только о своём здоровье думают и пекутся, ежедневно ходя в качалку, а на других людей, которым может быть не хочется быть столь последовательным, идя в ногу с модными трендами (он отстаивает на диване свою независимость мышления), им в общем наплевать. И сейчас значит, он за всё это их нахальство и надменность к людям с не такой как у них физической формой, спросит. А что ему позволит это сделать без ущерба для себя и убедительно для этих мускулистых типов, так это универсальный уравнитель, лежащий сейчас в штанах его брюк, ещё называемый пистолетом.

Вот только сейчас он его отыщет в карманах, если он, конечно, там и не выпал во сне из штанов, и тогда…А пока это тогда не наступило, а этот тип ищет для начала в себе слова убеждения Ромыча и Валентина в их не правоте, то им стоит заранее о себе и о своём недостойном в глазах этого типа поведении подумать. О чём, видимо, и успел вот так сейчас начать думать Ромыч, столкнувшись сейчас с такой невероятной для себя ситуацией.

И понятно, что когда эти авторитетные люди столкнулись лицом к лицу с тем, что не укладывается в обычный порядок вещей, – не они, а с них тут спрашивают, – а это своего рода когнитивный диссонанс сказал бы Валентин, а Ромыч промолчал бы от греха подальше, то они не просто выпали из понимания происходящего, но и Ромыч, как человек без большого опыта в такого рода странных делах, начал проскальзывать в здравомыслии.

– Нет. – Уронив челюсть, проговаривает Ромыч, одутловатым взглядом смотря на бродягу, и не пойми он за кого себя выдающего. Где он так принципиально на него смотрит своим немигающим и очень красноречивым взглядом, – что-то я не очень в это верю, а если проверю? – что Ромыч, не поспевая за своими рефлексами и мышечной памятью, хлопает руками по карманам костюма и, пожав плечами, как бы удостоверивает этого грозного и явно, скорого на расплату типа, позволь ты ему только соврать.

А бродяга и сам не понимает, что с ним сейчас происходит, и он остановиться не может, продолжая наседать на этих громил, а в частности на Ромыча, как он понял, слабое звено в этой жёсткой связке.

– А чем тогда время убиваете, когда ждать приходится? – уж очень охренеть можно, вот так многосложно задаётся вопросом бродяга, однозначно не осознавая опасности для себя и возможных последствий из этих своих дерзких слов. Где громилы только на первом этапе его внезапного вмешательства в их разговор были сбиты с толку и сразу не смогли найтись, чем ему ответить, тогда как сейчас, они, придя в себя, чтобы не тратить лишних слов и время на объяснения ему, как они умеют убивать время, возьмут и хватятся его своей стальной хваткой. И пока один придерживает его голову, другой будет кулаком забивать его в землю.

Но что-то в Ромыче сейчас буксует так ответить этому типу, и он вместо того, чтобы вбить в самое себя ни хочу бродягу, даёт ему словесный ответ. – Семки луцкаем. – На что следует совсем уже запредельный ответ бродяги. – Буду. – Говорит он и протягивает руку. На которую заворожённо смотрят Валентин с Ромычем, после чего Ромыч рукой лезет в карман за семками и наполняет протянутую руку бродяги семечками с верхом. Тот же критическим взглядом посмотрел на эти щедроты неосознанного малодушия Ромыча в своей руке, да и решил проверить на зуб, насколько Ромыч чистосердечен.

А то вполне может быть, что это он с виду только такой щедрый, – вон сколько семечек для него, постороннего человека, не пожалел, – тогда как за всем этим стоит не широта его души, а просто семечки пережаренные и не вкусные. Вот он и ищет только повод, как бы от них с достатком для себя избавиться (а выбросить под ноги, у него, скупердяя из скупердяев, рука в карман не засовывается). А тут как раз такой удобный случай подвалил в виде бродяги. И как им не воспользоваться (вот он и воспользовался). Так что ещё никак не ясно, кто кого тут должен благодарить.

И вот это сейчас и решил выяснить бродяга, потянувшись пальцами свободной руки к семечкам, насыпанным Ромычем в другую его руку. И тут бродяга так эффектно проводит свои параллели между своими доразумениями насчёт злонамеренной сущности Ромыча и семечками в своей руке, где сейчас будет решаться вопрос очевидности с Ромычем, что Ромыч и Валентин, завороженные всей этой смысловой подоплёкой, не могут отвести своих глаз от руки бродяги, тянущейся за семечкой.

И по Ромычу видно, какое он испытывает беспокойство за верный выбор семечки бродягой, который решил действовать не наобум, а дать шанс Ромычу выкрутиться из этой запутанной для себя ситуации. И теперь взгляд бродяги разрывался в своём выборе между поджаристой семечкой, так внешне выражающей дисциплинированность в деле готовности для своего употребления, и крупноразмерной семечкой, бравшей тебя визуально.

– Ладно, пускай она. – Бродяга останавливает свой выбор на поджаристой семечке, крепко так её берёт в пальцы рук и под взглядами Ромыча и Валентина закидывает её себе в рот. Там он её расщёлкивает, сплёвывает кошурки от семечки прямиком перед собой, и все тут, и он в том числе, ждут от него итогового дегустационного решения.

– Пойдёт. С такими семечками обязательно дождёшься того, чего ждёшь. – К внутреннему выдоху облегчения Ромыча говорит бродяга, и вперёд за второй семечкой. Когда же она оказывается у него в рту, то он, искоса посмотрев на Ромыча, как бы за между делом спрашивает его. – И кого ждём?

И вот тут-то, когда казалось ничто не предвещает бури, разговор в одно мгновение, с вмешательством Валентина, принимает другой оборот. – Тебя … – вдруг берёт слово Валентин, осевшим в хриплости голосом, отчего и возникла вот эта тяжёлая пауза между первым им сказанным словом и дальнейшим пояснением его применения в данном, пока что неизвестном значении. А так как употреблённое им в самом начале слово можно было интерпретировать как кому будет угодно, и оно вполне этим чаяниям отвечало, то бродяга вдруг струхнул, сделав свои прямолинейные параллели между своим вопросом и этим ответом наиболее сурового громилы. Кого уж точно не сдвинешь со своей мысли, и сейчас он начнёт ему крепко так, чтобы он не вырвался, объяснять, какого хрена они его тут заждались.

И бродяга, только сейчас догадавшись, что слишком далеко зашёл в своём подходе к этим типам, уже было приготовился не убежать от возмездия за свою словоохотливость, как ответ авторитетного громилы отпускает его напряжение.

– Тебя это не …– Валентин на этом месте опять сбивается, на мгновение задумывается и заканчивает свою фразу, чьё окончание звучит совсем не так, как люди с умственным достатком как у Ромыча предполагали. – Не должно волновать. – Говорит Валентин и так проникновенно твёрдо смотрит на бродягу, что тот немедленно решает, что он тут слишком сильно под задержался, и ему срочно нужно куда-то туда идти, где его ждут.

И бродяга, больше не желая мозолить собой глаза столь великодушным господам, как-то уж очень резво их покидает и тем же ходом вперёд, назад, и подальше отсюда. Где он, даже не думая оборачиваться, подгонял себя и свой спешный ход словесно. – Только не оборачиваться, а иначе они меня в чём-то заподозрят, а может вспомнят обо мне нечто важное, но забытое, и начнут преследовать.

А Ромыч с Валентином знаково переглянулись, да и спохватились о чём-то таком забытом в бродяге, из-за чего они не имеют никакого права его выпускать из виду. При этом взгляд Ромыча на Валентина содержал в себе дополнительную претензию. – И чего мы интересно добились, сев сюда? – Но Валентин сейчас не в том настроении, чтобы пререкаться с Ромычем, и он, игнорируя этот его взгляд, со словами: «Пошли уже, а то мы его потеряем», поднимается со скамейки и быстрым ходом вслед за бродягой, провоцирует Ромыча на скорый подъём на ноги и игру в догонялки.

Ну а правила у этой игры совсем не сложные. Кто быстрее передвигает свои ноги, и поспевает ими за своими мыслями, находящими в логической и крепкой связке с мелькающими впереди пятками, как ими понимается, принадлежащими человеку за кем они все тут так поспешно следуют, то у того есть все шансы, как минимум, не отстать от того, кому принадлежат эти убегающие пятки.

Тот же, кто пока что находится на пол мысленного шага впереди, и получается, что он быстрее чем те, кто сзади, за собой поспевает, не обязан только на свои скоростные качества полагаться, чтобы быть во всём первым и не догнанным. А те, кто сзади его пытается догнать, скорей всего, явно по силе физического убеждения будут покрепче него (а то, что они оказались позади него, то это связано с тем, что им в задержкой сказали, с кем у них намечено соревнование), и поэтому ему нужно больше полагаться на силу своего убеждения тех типов сзади в том, что у них, как бы они тут зря не старались, ничего не выйдет.

А вот как убедить их в бесперспективности своих попыток догнать свой объект погони, то это и есть главная задача убегающего, не сильно полагающегося на свою физическую составляющую, а имеющего больше, чем следовало, намерений положиться на свою удачу, или по крайней мере, на случай.

Что же касается бродяги, здесь и сейчас выступающего в качестве не точно убегающего, а пока что его статус находится для него под большим вопросом, – он всё-таки не вытерпел и оглянулся назад, где вроде никого вслед за собой спешащих не заметил (что нисколько не значит, что за ним никто скрытно не идёт), – то он, – а давайте хоть как-то его обозначим, – может быть в любом качестве. А раз так, то было бы совсем неосторожно, если бы он не предпринял некоторые меры предосторожности для себя, чтобы сбить со следа вероятных преследователей.

И бродяга, когда он удалился от тех типов на скамейке, а затем завернул за поворот, что есть силы приударил в беге и только тогда остановился, когда остался совсем без сил. Здесь он согнулся в себе и, принявшись отдышиваться и само собой терять наращённое с таким трудом преимущество, стал поглядывать туда, откуда он сейчас сюда прибежал. Ну а там визуально никого не видно. Что не может не радовать бродягу саму простоту. А вот бродягу, имеющего в себе дальновидность и скептицизм насчёт других людей, так запросто не провести. И он склонен думать, что его преследователи не столь просты, а они затаились в кустах и оттуда ведут за ним скрытное наблюдение.

– Вот же гады! – возмутившись про себя на такую подлость преследователей, бродяга решил применить хитрость, которая должна сбить с толку его преследователей для начала, а затем он ещё что-нибудь придумает, чтобы оторваться от их преследования. – Сделаю вид, что меня ничего не заботит. А они ослабят за мной контроль, и я от них убегу.

– И что он делает? – глядя на бродягу из того самого места, о котором предполагал скептик-бродяга, – из зарослей кустарника, – задался вопросом Ромыч.

– Готовится к рывку. – Говорит Валентин со своей долей флегматичности, указывающей на то, что он само спокойствие, и для него из того что сейчас представилось, нет ничего нового. Хотя Ромыч подумал по-другому – выделывается гад. А вот вслух сказал, а вернее спросил другое. – И зачем?

– Думает, что ему удастся нас перехитрить. – Отвечает Валентин.

– А! – многозначительно ответил Ромыч, вдруг напрягшись в своей внимательности к бродяге, который перестал там вздыхать и набираться силами. А он выпрямился во весь рост, бросил взгляд в их сторону, и как ни в чём не бывало выдвинулся дальше, в свой путь. А Ромычу с Валентином только и оставалось, как придерживаясь дистанции и скрытного положения, следовать за ним.

Что только на первых порах было в некоторой степени затруднительно делать, по причине того, что здесь, в парке, было скорей безлюдно, чем при народе. И поэтому каждый человек, появляющийся здесь, не мог не быть тобой незамеченным. Так что Ромычу с Валентином приходилось идти вслед за бродягой не прямым путём, по парковым аллеям, а их ботинкам пришлось погружать себя в слякоть грязи бездорожья, которое внесло свои коррективы в их внешний вид. Так что когда их путь по всему этому бездорожью был закончен, то от заправского приличия на ботинках Валентина и места не осталось, а одна только демонстрация буйного нрава их носителя, видимо не только нисколько не разбирающего, куда он тут и тут вступает, а он в своём запале готов так далеко вступить, что это не всегда может быть объяснено в рамках закона хотя бы нравственности.

Но эти все имиджевые потери решаемы со временем полностью, а сейчас ботинком об мокрую траву, и они выглядят более-менее, и можно идти дальше вслед за бродягой, который уже вступил на магистраль общественной жизни, на пешеходную мостовую и попытался затеряться в людском потоке. Но он явно себя недооценил, исходя из этого рассчитывая на дилетантство со стороны его преследователей, – раз наш объект слежки ничем непримечательная, да и если честно сказать, ничтожная личность, то не будет сильно тратиться на это дело, и наймём за ним проследить не профессионалов, а самых низкооплачиваемых дилетантов, – которых ему ничего не стоит обдурить, направив свой ход в гущу прохожих.

Тогда как Ромыч с Валентином слегка были задеты такой его дерзкой самоуверенностью на их счёт, – он что там себе позволяет думать такое на наш счёт, – ведь они полная противоположность всему тому, что мог себе сейчас надумать бродяга. И им только внутри себя всё посмеивается при виде того, к каким хитростям прибегает бродяга, чтобы замести за собой след и оторваться от слежки.

– И вот зачем всё это нужно? – удивляется Ромыч, глядя на то, как бродяга в попытке их расстроить, конечно, – вот какие вы дураки, – а затем уже для того чтобы сбить их с его следа, непоследовательно себя ведёт – то резко останавливается, что приводит к столкновению с другими участниками движениями и криками недовольства с их стороны, – чё встал, остолоп, – то с той же неожиданностью и резкостью меняет направление своего движения, бросаясь чуть ли не через поток машин на другую сторону улицы, где его такие же, что и на противоположной стороне улицы, дома ждут, и только нумерация домов разная.

А вот у Валентина при виде такого разностороннего поведенчества на дороге бродяги, не возникают вопросы. У него есть свои объяснения для такого поведения их объекта наблюдения. – Он, сдаётся мне, что-то ищет. – Говорит Валентин. А вот Ромыч совсем и позабыл о том, что у бродяги, окромя их, есть и другие мотивации себя вести не свойственно обычному человеку.

– И что он ищет? – и опять Ромыч спешит, не подумавши, задаваясь вот таким вопросом.

А это мы сейчас и посмотрим. – С трезвой оценкой ситуации, а не как обычно Ромыч, с бухты-барахты, говорит Валентин, и, внимания никакого не обращая на Ромыча, а смотря вслед бродяге. И Ромычу только и остаётся, как молча следовать за складывающейся ситуацией с бродягой, которая по итогу его блуждания по улицам и бросания в крайности, от одной стороны улицы к другой, и часто без подземного перехода, чем он подвергал опасности не только свою, чёрт с ней жизнь, но и жизни Ромыча с Валентином, про себя вдруг заметивших, как оказывается, всё взаимосвязано в этой жизни, – вот что нас связывается с этим неуёмным бродягой? Да ничего буквально! А между тем, его безрассудство может стоить нам жизни, – приводит его к одному благоприятствующему жизни бизнеса, всё в стёклах, зданию.

– Кажись, он что-то нашёл. – Заметив за бродягой нескрываемую растерянность, сделал вывод Ромыч. И что удивительно, так это то, что Валентин полностью с ним согласен. – Пожалуй. – Согласно кивнул Валентин.

Ну а бродяга постоял у информационного стенда у входа в здание, где для мимо проходящего человека, а может и для бизнесмена, кому всё интересно, конечно, но при этом он более всего ценит своё время и не желает его растрачивать на ненужные и лишние для него повороты судьбы и его ног, и была помещена вся необходимая информация о размещении в этом бизнес-центре финансовых учреждений не с твоим долевым участием, юридических адресов, пунктов предпринимательства и центров обслуживания твоей и насчёт твоей предприимчивости, мелких контор по оказанию различного вида услуг, ну и как же без них, фигуральных и нет, двигателей финансового прогресса и юридической грамотности, конторок типа «Рогов и копыт», да и пошёл внутрь.

А Ромыч с Валентином, не имея возможности долго задерживаться, бегом пробежались по информационному табло, да и со знаковым видом переглянулись между собой. – Какой молодец. И носки с ботинками ещё для себя не нашёл, а сразу искать себя. – Усмехнулся Ромыч, с профессиональной точкой зрения посмотрев на табло именно туда, куда смотрел бродяга – он, с проецировав направление его взгляда, в момент вычислил, на что он там смотрел. А смотрел он на вывеску с обозначением редакции газеты, размещённой в этом деловом центре.

При этом и Валентин не остался в стороне от этих, наконец-то, разумных размышлений Ромыча, в которые он внёс от себя и про себя немного драйва и интриги.

– Уважаемая редакция, надежда только на вас, – это потому, что я человек либеральных жизненных устоев и принципов, и мне противен подход к делу моего установления путём обращения в правоохранительные органы (я их на дух не переношу, как и они меня), – найдите меня, я потерялся в этом мире полном соблазнов! – Заскочив в редакцию на всём ходу, так себя громко обозначил бродяга по надуманному Валентином. А когда к нему со всем вниманием отнеслись люди из редакции, то они по его босиком ногам утвердились в том, что в его словах есть своя правда.

Правда люди из редакции все люди большой стойкости к новостям, – они ежедневно с ними не только сталкиваются, а это их работа делать и освещать новости, и у них выработался свой иммунитет к ним: они безнравственно бессердечны, – и они, а в частности редактор газеты, с долей иронии смотрит в упор на грязные ноги этого очередного проходимца, наверняка решившего их как-то обдурить, да и с откровенным пренебрежением к простой обходительности и само собой к деловой этике (он не совсем деловой человек и ему не по карману так себя вести), не просто интересуется у этого, в его глазах точно проходимца, а прямо намекает ему на некоторые его особенности своего поведения, которые обычно и приводят поутру вот таких как он невоздержанных людей в такое раздетое состояние.

– И на что вы такое соблазнились, чтобы так сейчас эффектно выглядеть? – И редактор газеты, как бы не пытался своей иронией подчеркнуть свой интерес к такому состоянию проходимца, он всё равно не смог ею прикрыть стоявшую в его глазах зависть к такому своеволию и безрассудству мысли проходимца, который в отличие от него смог себе всё это позволить, а вот он не смог, зажатый всеми своими обстоятельствами жизни приличного, с кредитами человека, удерживающих его в рамках благопристойного гражданина и отца семейства.

А проходимец в своей манере поведения, и он ничего такого саркастического в редакторе газеты не замечает, а искренне надеясь на то, что его доводы отчаяния будут приняты во внимание, начинает тут размышлять вслух о том, что с ним приключилось и могло привести к вот таким последствиям. – Возможно, я на что-то такое удивительное соблазнился, – а такое вполне вероятно, как я по себе чувствую: всё меня вокруг соблазняет, – и в результате стал жертвой своей любознательности, и никак иначе. – Достаточно смело так к осмыслению себя подошёл проходимец. Что не может не вызвать уважения у того же редактора. А он, между прочим, тоже живёт в таком же, полном соблазне мире, и каждый день сталкивается на своём пути с размышлениями по этому поводу. – Соблазниться что ль хоть раз в жизни с корректором Анжелой, или на худой конец с уборщицей бабой Зиной.

Но редактор всё это и в том числе тот один, даже для него невероятной мысли соблазн, держит про себя, стиснув зубы, и не спешит распускать слюни и руки в сторону корректора Анжелы, даже тогда, когда всё этому способствует, и тем самым показывает себя человеком стойких убеждений и гражданской грамотности. Так что у него определённо сложилось предвзятое отношение к этому баламуту мысли, проходимцу, кто себя ни в чём не сдерживает, а потом бежит к нему ещё жаловаться.

– Да была бы моя воля! – а дальше звучит многоточие, очень страшное своей недоговорённостью и мыслями редактора. Который, как человек только про себя волевой, конечно, умолчал до какого греха могла бы довести его воля, и он дабы быть корректным с этим проходимцем, зашифровано тому, через вопрос: «А где всё-таки ваши носки? И как вам без них, не дует?», указал в сторону дверей. И пока проходимец соображал, что всё это может значит, и на самом ли деле тут за его здоровье беспокоятся, он был выведен охраной под рученьки вон отседова.

– Ладно, идём. – Стряхнув с себя все эти надумки и выдумки, сказал Валентин и выдвинулся вперёд. Ну а там их вначале ждёт свой переход по широкому фойе, затем по лестнице вверх (лифт используют только новички и дилетанты в сыскном деле, ну и сами объекты слежки), где к полнейшей для себя неожиданности чуть не наталкиваются на провал всего своего этого последовательного дела, а именно на самого бродягу. Но лишь то, что бродяга находился в состоянии отстранённости от действительности, – он, присев спиной к стеночке, ещё больше был в состоянии отгороженности от своей сознательной реализуемости (глаза за стекленели в обездвиженности), растерян и не в самом себе, чем до захода сюда, – скорей всего, и не позволило ему их увидеть и осознанно зафиксировать в своей памяти.

И прежде всего Валентин, быстро сообразил, что к чему, да и, прихватив Ромыча, быстро дальше и в сторону…Вон того закоулка. В который они заныривают и начинают красноречиво взглядами рассуждать о том, что тут опять такое случилось, что их клиент опять для себя потерян. Что совсем не сложно понять, если учесть то, с какой целью и куда он здесь пришёл.

– И что здесь может быть не так? – всё это сообразив у себя в уме, Валентин задался вопросом больше, конечно, к себе. А вот Ромыч так не подумал, и решил, что это к нему за советом обращаются. – Не так его там встретили, как он себе на представлял. – Со свойственной себе самоуверенностью заявил Ромыч. А вот Валентину крайне интересно знать, откуда у Ромыча такие мысли, и с чего он это всё взял. С чем он и обращается к Ромычу. – И чего он, по-твоему, ожидал здесь встретить?

А Ромыч вот чего-то на этот счёт как-то не подумал, а может и не сообразил, что Валентин проявит дальнейший интерес к его мысли. Но интерес к нему проявлен и Ромыч, как сумелось, так и сообразил ответить. – Он ожидал, что его здесь ждут, а его, как оказалось, и не ждут вовсе. – И как неожиданно оказалось, то Ромыч чуть ли не попал в точку.

Так Валентин вдруг озаботился тем, чтобы проверить эту версию Ромыча, и для начала выглянул из-за угла. После чего оборачивается к Ромычу, говорит ему, чтобы он его тут обождал, и шмыг наружу. А Ромыч стоит, как человек поставленный перед фактом своей потери субъектности, то есть вторичности, и сообразить сразу не может, что на счёт происходящего подумать. А когда момент сразу проходит, то тут и Валентин уже вернулся. И не просто вернулся, а с горящими глазами вернулся. Что немедля вызывает вопросы Ромыча: «И что?».

– Ты прав. – Говорит Валентин. – Его там действительно никто не ждёт. – И на этом как бы всё, а дальше Ромыч сам догадывайся, как его там, в редакции, не ждали: С вывеской на дверях «Посторонним вход запрещён», или наглухо закрытыми дверями.

– Наверное, первый вариант. – Так про себя решил Ромыч, потому что такой вариант развития отношений с дверью бродяги ему был ближе. Так бродяга, ещё питая в себе надежду на своё ожидание в редакции газеты, – не каждый раз наткнёшься на такой знаковый, какой я представляю собой материал, так и вижу заголовки газеты: «Находка, а пока что потеря века», «Кто на самом деле есть этот человек-загадка?», «Миллион тому, кто разгадает головоломку человека-загадки», – и находясь на подъёме, за всеми этими мыслями и не заметил, как своим носом уткнулся в двери той самой редакции, где его пока фактически не ожидали, но так-то каждый день и с самого своего открытия ожидали подобного ему к ним заявления.

А как только он в крайнем для себя удивлении упёрся носом и взглядом не в аппетитную грудь местной корректорши Анжелы, выдвинутую для его встречи всем редакторским коллективом, – не ударь, дура, в грязь лицом, и расстегни на блузке пуговичку, как-никак к нам пожалует что ни на есть сенсация, которая, как минимум, год тут всех нас вместе взятых будет кормить, – а в дверь редакции, которая по его либеральному мнению, всегда должна быть с размахом распахнута перед всякой либеральной мыслью и перед её носителем, а тут такое закрытое дело, что не захочешь, а сперва подумаешь, что ещё есть такие странные места в нашем Царстве-государстве, как здесь, где свободная мысль зажимается оковами традиционализма и консерватизма.