Апокалипсис в шляпе, заместо кролика

И как же каждый раз вот в таких случаях горько и бывало больно ошибался Иван Павлович в своих расчётах на понятливость хозяев того жилища, куда он в исследовательских только целях забирался, – я всего лишь хотел выяснить насколько вы чистосердечны, говоря на своих лекциях, что ваш дом всегда открыт для человека, нуждающегося в помощи.

И хозяева жилища, не давая вообще возможности Ивану Павловичу объясниться и объяснить своё здесь нахождение, хотя они и сами звучно и крайне требовательно его вопрошали об этом: «А это ещё, бл***ь, кто такой?!», начинают нападать на него, и не только словесно.

– Да он, сволочь, выпил мой коньяк без устатку! И всё вприкуску с моими лимонами. – Взбешённо орёт хозяин дома, требуя возмездия. А ему во всём поддакивает его миловидная и в чём-то для Ивана Павловича интересная супруга, в своём нервном состоянии раскрасневшаяся в лице и ставшая привлекательно ближе к Ивану Павловичу, знающему толк в красоте. – Да подожди ты, Зиновий Аполинарьевич со своими лимонами. – Вот как возмущается миловидная супруга этого сквалыги, Зиновия Аполинарьевича. – Он, как я вижу, в каждый мой салат сунул свой длинный нос, а вот мой фирменный креветочный салат и взглядом неудосужил. И как это всё понимать? Я, по-вашему, плохо готовлю? – В общем, каждый о своём беспокоился, а Иван Павлович получается, что тут крайний, когда у них в семье происходит такой разлад и бессердечность.

И Ивану Павлович, как человеку всё-таки ещё не растерявшему в себе сердечность, приходиться принять во внимание эти подаваемые ему сигналы и взгляды на него супруги Зиновия Аполинарьевича. Но только спустя время и когда минует преследование к себе со стороны Зиновия Аполинарьевича, надумавшего вдруг вооружиться скалкой (разве он не знает, что такое оружие в руках больше к лицу женщинам) и давай ей ему угрожать с одной стороны выхода из этого прохода, в котором оказался Иван Павлович. А с другой стороны к нему зашла миловидная супруга Зиновия Аполинарьевича, вооружившись ножом. А Ивану Павловичу теперь значит выбирай, с кем иметь встречное дело – с Зиновием Аполинарьевичем со скалкой, как видно по его бледному виду, и сам опасающегося Ивана Павловича, или же с его супругой, кто, не моргнув глазом, вонзит ему прямо в сердце этот столовый нож по самую рукоятку.

Впрочем, выбор Ивана Павловича был предопределён заранее, как только он увидел в глазах супруги Зиновия Аполинарьевича всю эту решимость вонзить ему нож в самое сердце по самую рукоятку. Ну а то, что он оценивающе посмотрел на эти варианты будущего для себя и развития ситуации, то это так, для того чтобы сбить с толку Зиновия Аполинарьевича, чтобы он раньше времени и вообще ничего не заподозрил насчёт его сердечных предпочтений и своей подоплёки во всём этом происшествии.

– Лучше пусть прекрасная незнакомка пронзит насквозь моё разбитое сердце, чем я стану соучастником посмешища, на которое только и способен человек со скалкой в руках. – Пробормотал про себя Иван Павлович, и тут же делает неожиданный словесный выпад в сторону своих противников. – Так вы что, заодно?! – вот такое удивительное дело спрашивает Иван Павлович, сразу вгоняя Зиновия Аполинарьевича и его супругу в сбивчивую на сомнения насупливость. После чего они решают переглянуться, чтобы убедиться в неправоте, а может и правоте этого незваного незнакомца, решившего не только их тут обокрасть, а окончательно расстроить их благополучный брак, хоть и начинающийся потрескивать, но ещё крепко скреплённый недоговорками и обмолвками (А тут он к ним влез, не просто в дом, а в душу, и пытается вынуть наружу то, что так тщательно ими друг от друга скрывалось и утаивалось).

Но маховик осознания своего положения уже запущен, и, по крайней мере, супруга Зиновия Аполинарьевича не может не заметить за своим супругом, как он жалко и глупо выглядит со скалкой в руках. А вот если бы она его ещё обожала как когда-то, и её не заел быт, то она бы за ним всё иначе заметила, – ну до чего же неуклюж и забавен в таком всеоружии, мой Зина.

А такие мысли супруги Зиновия Аполинарьевича заставляют похолодеть её в сердце и ослабить хватку в руке с ножом. Чем немедленно и воспользовался Иван Павлович, сбив …нет не с ног, а с сердечного дыхания супругу Зинаида Аполинарьевича, и тем самым сумел вырваться из этой ловушки, оставив о себе глубокую память в сердце супруги Зиновия Аполинарьевича, смятой не только физически напором этого похитителя её сердца, а она была полностью подмята Иваном Павловичем под себя, когда он, прорываясь сквозь неё, в одно слово, мимолётом сказанное ей на ушко, полностью переформатировал её под другую реальность осознания своей жизни: «Я несчастна! И достойна лучшего, чем Зинаид Аполинарьевич, губитель моей молодости и всех связанных с ней надежд». А если всё так и она (такая жизнь) тебя так тяготит, то нужно сбросить всё тебя сдерживающее, и устремиться в полёт за своей фантазией.

– Да, были времена. – С ностальгией посмотрев на эти прошлые перипетии своей жизни вблизи с живой натуральностью натурами, склонными живейше участвовать и чувствовать себя в этом мире, а не только осуществлять своё существование в нём, Иван Павлович повторно наполнил свой походный стаканчик из всегда с собой на такие мероприятия фляжки. После чего он склоняется прежде всего к стаканчику, присовокупив к этому воспоминания о встрече при всё таких же необычных обстоятельствах с крайне негативного и паскудного характера человеком, кого он, будучи склонным к романтическому преувеличению и фокусировке в таком качестве людей, встреченных им на своём жизненном пути, прозвал доктор Мориарти. Где он, как это обычно бывает, поначалу не испытывал никаких иллюзий насчёт этого доктора Мориарти, – скотина он и есть скотина.

Но как это не раз с ним бывало, то под воздействием этого смягчающего душу напитка из фляжки, он, рассмотрев под другим углом зрения прегрешения, а также самого доктора Мориарти (в итоге из под стола, куда закатила счастливая звезда Ивана Павловича и как уж без неё, его всё предусматривающей осторожности), посчитал, что с этим доктором Мориарти можно иметь дело. И как после заката его глаз под воздействием крепкого напитка и всё под столом выясняется, то с доктором Мориарти действительно можно иметь дело, но только в том случае, если он останется в неведении твоего присутствия под столом, а также, если тебе сподобиться стянуть со стола им оставленные документы и выскользнуть из дома незамеченным.

– И мне это удалось. – Усмехнулся Иван Павлович. – И теперь у кое-кого намечает большая интрига в осуществлении доказательств своих прав на часть компании. – На этом месте Иван Павлович замолчал себя с помощью стаканчика. А как только стаканчик оставлен на время, а нарезка выполнила своё предназначение во рту Ивана Павловича, то он приступил к тому, для чего, собственно, он здесь и находился.

– Что ж, посмотрим на этого гада, и что он из себя представляет. – Никого не стесняясь по причине отсутствия здесь кого бы то ни было, Иван Павлович, будучи большим поклонником женского пола, – он не даст в обиду их представительниц во всех случаях (правда, за двумя исключениями, если она и сама может за себя постоять своей уродливостью, и если она та ещё стерва), – не мог поступить иначе, и вот так выразительно высказал своё отношение к Тёзке, большому спекулянту на женском доверии, как изначально Иваном Павловичем подумалось. А сейчас, глядя на всё тут, чем окружила этого неблагодарного типа его милейшей души и вида супруга Клава, Иван Павлович, убедившись в очередной раз в паскудстве того человеческого генотипа, который представляют собой добившиеся своего мужья, с ещё больше категоричностью и претензией посмотрел на этого негодяя Тёзку, смотрящего на него с фотографии на этажерке.

– Вот чего ты тут так ухмыляешься? – жёстко так спросил Тёзку с фотографии Иван Павлович, сжав, что есть силы лимон и, выдавив сок из него себе в стаканчик. А надо понимать, что Иван Павлович ничего просто так не делает, и он решил, что добавить лимонного сока в напиток, не плохая идея. И осуществить её поможет этот наглец Тёзка, при виде которого у Ивана Павловича сжимаются руки в кулаки. И если в них в этот момент добавить лимон, то он может выжать из него сок, и тем самым хоть что-то поиметь от Тёзки для начала.

– А что ему не радоваться жизни, когда тут всё для него и к его услугам. – Догадался Иван Павлович, чьё лицо на этот раз скривилось не от зависти к такому завидному обустройству Тёзки, а это он лимон пережал, и кислотность выпитого им сейчас напитка оказалась несопоставимой с его ожиданиями. Ну а то, что он с несколько провокационными, неоднозначно можно трактовать, целями бросил ищущий взгляд в сторону лестницы, ведущей не только на второй этаж, но также в спальню, где тоже всё располагалось к услугам этого ненавистного Тёзки, а никак не Ивана Павловича, то это он просто от кислоты напитка скривился.

Когда же Иван Павлович со всей этой повышенной кислотности в себе с помощью шоколадки справился, то он взглядом своей неотступной принципиальности (можешь не беспокоиться, я от тебя не оступлюсь, пока все твои махинации на чистую воду не выведу), с упором на свою беспринципность в таких делах, где замешана честь симпатичной ему девушки, посмотрел глаза в глаза Тёзки, и спустя почти что сразу понял: «Крепкий орешек этот Тёзка. С ним мне придётся повозиться».

После чего Иван Павлович, как человек без спешки в ногах и голове, достаёт крайне важную составляющую для вот такого рода исследовательских дел, когда требуется вся внутренняя концентрация мысли дедукта, как уже могли позабыть, называли себя вот такие как Иван Павлович люди, со склонностью своего саморазвития с помощью разгадывания различных головоломок с криминальным подтекстом (а никак не дундуки, как их пытались очернить противники всего логического и человеческого), а именно трубку. И этот неизменный атрибут всякого думающего человека, а уж затем только джентльмена, кто может быть и джентльменом, но при этом нисколько не думающим джентльменом, что, как правило, и бывает. И оттого, люди с трубками во рту не большого мнения о джентльменстве, которые как раз из-за своего бездумного отношения к окружающему, оказались вымирающим подвидом людей.

А вот если бы они думали не только о себе и своём джентльменстве, на что у них все силы и уходили, – Считать ли или не считать сэра Вилли джентльменом, если он и не сэр в общем, да и не Вилли в натуре, как он смеет выражаться в обществе дам, а какой-то там Сильвестр Потапов, беглый телефонопромышленник из Тмутаракани, как опять же он сам в сторону своей родины самовыражался. Где он при всех этих неоднозначных характеристиках имеет огромный и очень завидный плюс – чертовски богат, и готов тратиться на продвижения себя в джентльменство, – то у них может и был бы шанс остаться здесь и при трубках.

А не как несостоявшийся джентльмен Сильвестр Потапов, званый на аудиенцию к королеве с почётом (а это указывало на то, что он был отчасти принят за джентльмена), чтобы значит, за весь его большой вклад в продвижение джентльменства в массовую культуру (а вот Сильвестр опять внёс своё должное понимание и объяснение всего с ним происходящего, всё это дело обговорив со свойственной его менталитету грубостью, как всегда на взрыв и эпически противоречиво, и как-то очень гадко: за поддержание спадающих с джентльменов штанов, так меня благодарствуют), сделать его рыцарем, а он изначально расслабился и в самый трогательный момент в таких действиях, – королева должна было возвысить его среди смертных, возложив ему на плечо меч, – взял и не удержался оттого, чтобы не высказать свою отдельную позицию на всё это дело, звучно чихнув (а что он мог поделать, если тут везде от затхлости не продохнуть).

А когда все вокруг в ожидании его, – извиняюсь, пардон, я не хотел чихать соплями на вашу обувь, постой падла, я вытру своё начхательство на вас рукавом, – он ко всему вышесказанному злоупотребил доверием выдвинувших его к этому рыцарству джентльменов, плюнув на всё это дело и, заявив: «Ладно уж так напрягаться, со всяким бывает. И уж не говорите мне, что вы там у себя в уборной не пукаете, а может изо всех сил на всех тут и пердите, – а я склоняюсь ко второй версии вашего жизнеустройства. Так что не кривите хлебало и давай уж посвящай меня в рыцари. За зря что ли я, столько денег в вашу казну отвалил», и гнусно так кивком намекнул на того, кто всё это дело с его рыцарством продвигал, то разве у джентльменов, так гнусно на глазах королевы оболганных гражданином Потаповым, оставался хоть шанс его понять.

И гражданин Потапов, выгнанный взашей отседова всем местным джентльменским племенем (поодиночке с ним бы не справились), так и не стал джентльменом. Хотя джентльмены на слово ему поверили, что он с них ещё спросит за всё. Так что им пришлось, пока гражданин Потапов не выполнил эту свою угрозу, поскорее лишить этого слишком непоседливого гражданина аккредитации на пребывание на своём острове и выслать его подальше, с глаз долой отсюда.

А вот Иван Павлович, не понаслышке знакомый и с джентльменами, и с их умственным обустройством в жизни, и даже с самим Сильвестром Потаповым, обреченным скитаться по жизни и жить с нервным предубеждением в сторону джентльменов, если у него возникают какие-то вопросы к себе и по поводу чего-то другого, то он в первую очередь обращается с вопросом к своей трубке, которая всегда ему насоветует чего-нибудь дельного.

И вот Иван Павлович зажигает спичку, закуривает трубку и вместе с первым дымным выпуском пара из себя, его уже заполняют, вполне возможно, что дающие ответы на некоторые вопросы мысли.

– И куда этот гад свинтил, или ещё пока решил свинтить? – поглядывая сквозь трубку на свой покачивающийся ботинок, свесившийся с заброшенной ноги на ногу, задался вопросом Иван Павлович, не скрывающий от себя, какая есть большая разница между предложенными самим собой вариантами версий, находящимися по разную сторону от взятого им в употребление в виде фигуральных весов: «или».

И видимо этот вопрос оказался не столь прост, как на то рассчитывал Иван Павлович, вот он и вскипел в сторону этого непостижимого пока что его умом Тёзки.

– Вот нисколько не понимаю я таких людей, как этот Тёзка. – Возмутился вслух Иван Павлович. – Что им ещё надо, когда дома и при доме всё есть. Неужели пресыщенность жизнью и тяга к непоседливости? – Здесь он немного остудился и уже рассудительно пробормотал себе в нос. – А понять-то придётся, если захочешь его отыскать. – На этом месте Иван Павлович поправил себя на кресле и, удивлённо резюмировал своё нахождение в кресле. – А вот и первая точка соприкосновения найдена. Мне в этом кресле, если мои подуставшие ноги меня не сбивают, вполне себе удобно сидится и чувствуется. Хм, интересно. – Задумывается Иван Павлович, и давай глазеть по сторонам, в поиске ещё общих точек соприкосновения с Тёзкой.

И он после небольшого осмотра приходит к удивившей его мысли. – Всё это на самом деле мелочи, – бормочет про себя Иван Павлович, – тогда как самая главная точка нашего соприкосновения, это …– Но на этом мысль Клавы обрывается так поспешно, что ни Иван Павлович не смог охренеть от того, что он тут себя вдруг надумал, ни сама она не успела осознать такой представившейся ей невероятности. А причиной этого её мысленного обрыва послужило то, что она вдруг наткнулась на буквальное подтверждение присутствия здесь Ивана Павловича – на журнальном столике, рядом с креслом, лежал конверт.

– Что это? – Клава не удержалась от этого, столь странного вопроса при обычных обстоятельствах нахождения вещей самых обыденных, но вот при таких, в каких она оказалась обстоятельствах, он не кажется таким неуместным. А так-то она знает, что это – это конверт. Хотя, наверное, её вопрос относился не к самому конверту, а к его содержимому и к тому, как он здесь оказался. И если насчёт его появления здесь, Клава была не в столь большом неведении, – Иван Павлович, а кто же ещё, его сюда положил, – то вот насчёт его содержимого, то тут не вопросами нужно задаваться, а надо подойти к нему и раскрыть.

А вот стоять на одном месте и тупо на него, да ещё и с подозрением смотреть, то это нисколько не приблизит её к разгадке содержимого конверта. И Клава всё-таки вняла голосу своего разума, и вперёд к конверту, открывать его. Но не сразу, а ей захотелось себя и своё любопытство помучить тем, что она начала взвешивать его на весу. Как будто ей это что-то даст. И если на то пошло, и она хочет знать, то новости хорошие, как и их противоположности, дурные предзнаменования, пишутся одними и теми же чернилами, и на них тратится в одинаковой степени чернила.

Но вот Клава перестала мудрить и наконец-то раскрыла конверт и вынула из него, ни много и ни мало, а в самый раз исписанный лист бумаги.

«Это я. Всё осмотрел, понял, и мои выводы следующие: если вы в деле и ещё не отказались от своих намерений, довериться мне и найти вашего Тёзку, то достаньте из конверта малый конверт и действуйте согласно приведённым там инструкциям. Что касается связи, то я с вами при надобности свяжусь (сами понимаете, электронными средствами связи пользоваться возбраняется).

P.S. Да, кстати, волнение, нервность и недоверие, это нормальная реакция на всё происходящее». – Клава ещё раз пробежалась по тексту записки, затем ещё, и видимо только после этого догадавшись, что от неё требуется, не забыв по возмущаться про себя: «Это что ещё такое?! Делай, что скажут и точка», обратилась рукой к конверту. В котором и в самом деле ею отыскивается небольшой конверт. Подход к раскрытию которого, происходит более сложнее для Клавы, чем в первом случае, начавшей себе тут всякого надумывать насчёт того, что там мог невероятного напридумать для неё Иван Павлович, и к чему это всё может привести.

И как Клава уверенно думает и представляет на основе всего своего мировоззрения, сформированного на основе жизни в виртуальном пространстве социальных сетей, и жизненного опыта, который, если честно, то так себе, по всё тому же вышеприведённому поводу, то Иван Павлович несомненно постарается завести её в некую ловушку разума (чего она такого насмотрелась, чтобы до такого додуматься?), типа кроличьей норы (всё же сказок; и то ладно), из которой для неё есть один только выход: полностью переформатировать себя в другую видимость человека, и визуально введя в заблуждение противника, – он же тебя не узнает, и мы этим воспользуемся, – тем самым выйти победителем из этого противостояния.

– Так какую конфету выбираешь? – Обратится к Клаве Иван Павлович в итоге, путём выкладки на буфете кухни двух столь разных и многофункциональных конфет: одна само собой красная, а вторая синяя. А Клава в своей увлечённой воображением манере действовать, и не сдержалась, рефлекторно дёрнувшись головой в сторону буфета, где только из-за темноты не сумела рассмотреть эти приготовленные для неё конфеты. А так-то они там лежат и ждут её и её выбора. А что каждая из конфет в себе несёт и собой подразумевает, то Иван Павлович это ей сейчас постарается разъяснить.

– Та, что поэффектней и в размерах впечатлительней, – мы её красной обёрткой выделили, подчёркивая её высокой степени содержательность и необходимость соблюдать осторожность при её употреблении (на ней написано: «съешь меня»), – то в ней с одной стороны много кофеина, калорий и пальмового масла, а с другой, она несёт в себе столько невозможно приятной радости, что от неё не оторваться, что и забываешь обо всех последствиях, которые несут с собой лишние калории, учёт которых всегда очень придирчиво ведёт всякая следящая за собой девушка. – Здесь Иван Павлович слишком много себе позволит, окинув Клаву оценочным взглядом, чтобы от классифицировать Клаву: к какому классу она относится, к следящим за собой девушкам, или не к таким стройным.

Ну а Клаве на данный момент нечего в себе стесняться, и тем более стеснять и прятать под обтягивающей одеждой, и она использует одежду не для того чтобы прикрывать недостатки своей фигуры, а наоборот, для того чтобы подчёркивать все в ней неизгладимые для вашей памяти впечатления: изгибы и линии своей фигуры. Так что такой прямолинейный взгляд на неё Ивана Павловича, нисколько её не смутит, когда она и сама знает себе цену, а вот ему бы лучше поберечься и слишком не увлекаться разглядыванием Клавы, если он не забыл, то верной супруги Тёзки, и не для того он сюда был зван.

И Иван Павлович проявляет здравомыслие, переведя их общие взгляды с Клавой на саму же неё, на озвученную им проблематику большой конфеты. – Это конфета, конечно, это что-то незабываемое, и она как всякий запретный плод, так и притягивает ваши желания её попробовать, – прожить жизнь и хоть раз в ней не ощутить эту запретную сладость во рту, да разве я себе могу такое позволить, – но последствия её злоупотребления поистине страшные. И если у вас хороший метаболизм, есть к тому же сила воли выгонять из себя лишние калории на беговой дорожке и всё это под надзором строжайшей диеты, что будет позже, а для начала вы готовы на время смириться в себе с тем существом, которое займёт собой всё ваше зеркальное отражение, не оставив там ни чуточки места для чего-то другого, кроме вашей, расперевшей от переизбытка холестерина физиономии, то беритесь за эту конфету. – Иван Павлович делает столь необходимую паузу для Клавы, чтобы она смогла переварить эту жуткую для всей её сущности информацию, которую содержит в себе эта толстая конфета, и которую, – и она уже начинает чувствовать, – она не сможет переварить и её от неё тошнит.

И Клаве в приступе нервного волнения даже становится непонятно, почему это Иван Павлович, не только предложил ей этот вариант с конфетой, имеющей и несущей в себе столько побочных последствий, – да прямо так и будут вываливаться из штанов эти последствия, – а так подробно остановился на её характеристиках. Неужели, он мог себе помыслить, что она, после всего ею об этой конфете услышанного, захочет, да хотя бы гипотетически, рассмотреть этот вариант на себе. – Да никогда я подвергну себя такому издевательству! – вспыхнула Клава, да и давай вспоминать, где лежит или висит зеркало, чтобы посмотреть в него на себя, такую всю не такую, на варианте которого настаивает злоупотребление этой толстой конфеты в красной обёртке, и укрепить в себе уверенность категорически отказать Ивану Павловичу в этой его попытке убедить её выбрать конфету в красной обёртке.

Но зеркало Клавой отчего-то никак не находится, хотя она прекрасно знала, что одно из них висит прямо над буфетом (однозначно Иван Павлович тут как-то вмешался), а слишком демонстрировать перед Иваном Павлович, с большой не простотой на неё поглядывающего, растерянность в себе и такой поиск поддержки себя в зеркале, она отчего-то не хочет. И Клава, смирившись только вот с таким положением, – она не может оглядываться по сторонам и вынуждена придерживать на себе взгляд Ивана Павловича, – включает своё воображение и без всякого зеркала видит себя и то, что она может запросто растерять в себе после выбора красной конфеты с именем «Съешь меня». – Сама собой подавись, обмылка кусок.

И Клава ещё больше укрепляется уверенностью не поддаваться на все посылы Ивана Павловича насчёт этого выбора, и уже собирается ему это заявить в жёсткой и категоричной форме, как вдруг наталкивается на ошеломившую её мысль. – А может это проверка моей силы воли? Смогу ли я пойти на самопожертвование не на словах, а на деле, если от этого будет зависеть жизнь самого дорогого для меня человека, Тёзки? – Клава, на мгновение онемев, впала в ступор от такой предлагаемой для выбора действительности, своего рода конфликта интересов, где на одной чаше весов находится жизнь Тёзки, а на другой…её же жизнь, – ведь для неё смерть, потеря своей красоты.

И тут Клава не выдерживает, и вся, но только внутренне, взрывается. – Нееет! Я не смогу! – вырывается из Клавы первая слёзная эмоция, которая переформатируется в другую истеричность. – Мама дорогая, да что он со мной делает и чего он от меня добивается?! – без использования средств оформления и доставки на поверхность слов, одним дыханием выплёскивает из себя этот крик души Клава.

Но, как правило, такие взрывы скоротечны, и Клава, выдержав в себе всё то, что несёт в себе всякий взрыв, где только взрывной волной потряслись ресницы её глаз, с холодным взглядом смотрит на ненавидимого ею сейчас всем сердцем Ивана Павловича (а он-то причём?), и спрашивает его. – Если эта конфета настолько опасна для употребившего её, то, что она тогда такого даёт, что это перекрывает все её минусы?

Иван Павлович выдерживает паузу, и говорит. – Её преимущество в том, что вы не только в новом для себя, в момент преобразившемся облике, не будете узнаны, а вас и узнавать никто не захочет, с отвращением отворачивая от вас голову. А это даёт нам большую фору в противостоянии с нашим противником, и плюс полную свободу действий. Что нам как раз сейчас и нужно. К тому же они будут поставлены в тупик вашим исчезновением из поля их зрения, а что это за жирная корова к вам ходит, то это им и знать не захочется. Ну как, вполне обоснованные для её применения характеристики? – Иван Павлович крепко так посмотрел на Клаву, как бы пытаясь убедиться в её понимании того, что иногда так бывает, что без жертв со своей стороны никак не добиться поставленной цели.