Несвоевременный человек. Книга 1. (Хаос)

– Хотя нос можно и сейчас вправить на место. – Убеждающе себя сказал оставленный Гаем и Иваном в проулке человек без внятной самоидентификации, и тут же одним резким движением руки дёрнув носовую перегородку, со звучных щёлком вправил на место свой сдвинутый в сторону носком ботинка официанта нос. И, пожалуй, от таких звуков, сопроводивших процесс вправки носа незнакомцем без идентификационных отличий, можно было головой закружиться и от ассоциативных ощущений передёрнуться, а вот ему всё ни почём, и он себя чувствует вполне здорово, как будто не с его головой только что в футбол играли.

Между тем незнакомец без чёткой самоидентификации и пока с неизвестным именем, посчитав, что он здесь подзадержался, выдвигается на выход из проулка, где по выходу из него обнаруживает Гая и Ивана, так и не сумевших в должной степени воспользоваться его советом. Что и привело их к падению. Правда, для каждого из них последствия этой их не осмотрительности разнились. Так для Гая, шедшего чуть позади от Ивана, благодаря этому обстоятельству и тому, что он споткнулся об ноги Ивана и в итоге упал на его мягкую спину, всё более-менее обошлось – ушибленную ранее и сейчас об голову Ивана свою голову, он уже не так отчётливо чувствовал. Что же касается Ивана, то с ним не так всё облегчённо вышло.

Так в тот момент, когда до него донёсся голос знакового незнакомца, с предупреждением об осторожности, он в первый момент почему-то подумал, что тот совсем не зря это сейчас крикнул, после чего он с осознанием всего этого, смотрит в сторону этого типа, который как ему на тот момент показалось, смотря на него, посылает ему некий сигнал, значение которого он так и не расшифровал, и в этот же момент, зацепившись об свои же ноги, подкашивается и прямиком, головой вперёд, – о руках он и позабыл, а рефлексы почему-то не сработали, застряв руки в карманах брюк, – летит в сторону так быстро к нему приближающейся каменной мостовой. Затем Ивана оглушает какой-то удивительный звук – шмяк, и он ненадолго задумывается о природе возникновения этого до умопомрачения интересного звука.

Тем временем, присевший рядом с распластавшимся на мостовой Иваном Гай, как только приходит в себя и обнаруживает рядом с собой Ивана, которому необходима срочная помощь, переворачивает его на спину и, приподняв голову, за неимением под рукой ничего свободного, в том числе и своих рук, берёт и брызгами своих слюней освежает лицо Ивана. И это, что удивительно, помогает и Иван открывает глаза, и с бредовым и ничего непонимающим взглядом смотрит в упор перед собой и никуда больше. И хорошо, что на пути его взгляда оказался Гай, а то бы он, наверное, и его не заметил. Но так всегда бывает – это так называемый посттравматический шок. Где травмируемому человеку требуется концентрация внимания на себе и крайняя собранность, вот он и упирается на чём-то одном, чтобы отталкиваясь от этой точки опоры, в дальнейшем суметь собраться, вначале со своими расшатанными мыслями, а уж затем со всем остальным.

И хотя люди в пост шоковом состоянии себя ведут иногда крайне удивительно и иногда пугающе, правда людей знающих о таком их последственном поведении трудно удивить, – а Гай был одним из этих знающих людей, он вместе с Иваном стажировался интерном в отделении интенсивной терапии (а состояние шока там обычное дело), – всё же Иван сумел удивить Гая своим поведением.

– Здравствуй современник. – Как будто из другого бытия посмотрев на Гая, совершенно незнакомым голосом проговорил Иван. Отчего потрясённый Гай, с полным непониманием: «Что-что?», – чуть не выпускает из рук Ивана. Который в момент меняется в лице и в непонимании происходящего с ним, теперь задаётся вопросами: Кто я? Где я?

Что уже ближе к его пониманию Гаем, который всё же ещё с опаской смотрит на Ивана. И тут Иван расплывается в улыбке и со смехом заявляет. – Что, попался.

– Придурок. – Только и говорит Гай, отпуская Ивана и, поднимаясь на ноги. Вслед за ним на ноги было собрался подняться и Иван, но тут из проулка выходит их знакомый незнакомец и они замирают в том положении, в каком он их сейчас застал.

Между тем незнакомец как будто их и в упор не видит и знать не знает, и с таким неприступным видом, что и не подходи к нему, а если и решитесь, то строго по записи, поворачивается к ним спиной и с убеждённостью в своей правоте и какой-то сквозящей во всём его виде решимостью, не спеша идёт по направлению бара, и всё под внимательным наблюдением стоящего на ногах Гая и всё ещё сидящего на мостовой Ивана.

Когда же он без всякого раздумья берётся за ручку двери бара и без всяких затруднений с обеих сторон открывает дверь, и вслед за этим за ней скрывается, то Гай с Иваном в недоумении переглядываются между собой и Гай спрашивает Ивана: «Ты что-нибудь понял?». И тут без ответа со стороны пожавшего лишь плечами Ивана понятно, что он тоже ничего не понимает из увиденного. Правда у него есть свои соображения на счёт этого удивительного типа, вполне согласующиеся с той темой их обсуждения, от которой они весь день сегодня не отходили.

– Как первый вариант, ему действительно всю память выбили, и всех людей в баре сейчас ожидает удивительнейшее представление, когда этот тип туда зайдёт. – Начал свой рассказ Иван. – Он же для всех людей там в баре является человеком безрассудным и взъерошенным, от которого и раньше ничего хорошего они не видели, а сейчас им даже станет как-то очень страшно при виде той беззаботности, с которой он зайдёт в бар и займёт место за столом и, с добродушной улыбкой посмотрев на того самого официанта, который ещё полчаса назад носком ботинка исправлял ему нос, позовёт его к себе – кто знает, что он там в своей безумной голове задумал.

Ну а бледный как полотно официант, сразу же заподозрил не доброе, когда первым увидел в дверях бара взъерошенного типа, чей разбитной вид теперь внушал страх и трепет. А сейчас, когда этот тип с таким добродушием помахал ему рукой, то он в момент в коленях осел и, схватившись о барную стойку руками, дал себе зарок от неё не отрываться и стоять здесь до конца, какими бы его не соблазняли чаевыми. И только он так за себя решительно подумал и чуть ли не решил, как администратор бара уже тут как тут, и дрожащим от страха голосом и как чувствует официант, у него тоже коленки ног ходуном ходят от страха, начинает его убеждать откликнуться на призыв этого страшного типа. Мол, это ты тут официант, а не я, и в твоих служебных обязанностях чётко обозначено, откликаться на такого рода призывы клиентов.

– Но не зомби же! – в одно слово срезает администратора официант, сам не зная почему так назвав того типа. На что администратор от неожиданности и предчувствия самого страшного, – правоты официанта, – клокает языком в горле и чуть ли не оседает задом в пол от такого открытия. И только цепкость его рук не позволила ему так упасть низко перед своим подчинённым. Удержавшись же на ногах, он вместе с официантом с новым взглядом смотрит на этого, так и источающего благодушие типа, и как бы этого не хотелось им обоим и особенно администратору, он вынужден признать правоту слов официанта (официанту это польстило). Это тип определённо зомби, а как иначе ещё объяснить это его поведение, выносливость и стойкость.

Что, конечно, чушь несусветная и скажи администратору чуть ранее, что он может так когда-нибудь подумать, то он бы сказал бармену, чтобы вам больше не наливали. Но так уж сейчас обстоятельства вокруг удивительнейшим образом сложились, – у него в голове до сих пор стоит сумбур, а тут ещё появление как ни в чём не бывало этого типа в таком устрашающем виде, и само собой официант со своими утверждениями про зомби, – что он теперь был готов всему чему угодно поверить, лишь бы как-то всё это объяснить (не иначе сказалось то, что взъерошенный тип ему разок всё-таки попал кулаком по макушке). Ну а если этот тип, даже не будучи зомби, сумел оказать им столь крепкое сопротивление, то, что он может сейчас натворить, уже находясь в бессмертном статусе зомби.

– И что будем делать? – спрашивает официанта администратор бара, грамотно сообразившего, что в таких экстренных случаях, при встрече с неведомым, и подчиненный имеет право голоса. Тем более официант, как его там, вроде Витёк, по своему возрасту, – имеется в виду, что он подпадает под тот сегмент зрителя, кто любит кино про зомби, – должен знать, как противостоять всем этим зомби. Ну а у Витька уже давно есть готовый ответ, о котором не может догадываться и администратор – срочно, через задний ход валить отсюда.

И надо отдать должное проницательности администратора, с его предприимчивостью, он быстро сообразил дать дёру, не дав Витьку даже озвучить это своё предложение. И Витьку, вмиг потрясённому такой вероломностью администратора, – сам же гад подначивал меня бить его, – только и остаётся, как нагонять его. А он между тем вначале хотел поинтересоваться, а где же охранник Рембо? – так охранник просил их звать между собой.

– И где он? – заинтересованно спросил Ивана Гай, когда тот в задумчивости замолчал и не спешил раньше времени раскрывать тайну пропажи одного из ключевых лиц для разбитого лица взъерошенного типа.

– Разве это важно, когда мы не знаем, что там сейчас на самом деле происходит. – Ответил Иван.

– Предлагаешь пойти, посмотреть. – Спросил Гай.

– Даже не знаю, – сказал Иван, поднимаясь на ноги (давно уже пора, а то прохожим приходится в недовольстве обходить это неожиданное препятствие). – Одна часть меня, та, которая отвечает за любопытство, то есть за прогресс, – быстро поправил себя Иван, – даже не сомневается в том, что я пойду и загляну хотя бы в окно, тогда как другая часть меня, не столь прогрессивных взглядов, скажем так, придерживающая консервативного взгляда на жизнь, рассудительно подсказывает мне, что бог троицу любит. – Иван замолчал, уставившись на Гая. Чья реакция на его туманные объяснения была более чем предсказуема.

– Не понял. – В полной растерянности проговорил Гай. А Иван в ответ как будто надсмехается над ним и ему даже удивительно видеть такую недалёкость Гая, когда всё то, что он хотел сказать, на поверхности лежит (вот точно так себя ведут люди не умеющие понятным языком выражать свои мысли, а потом ещё обижаются на то, что их не так поняли). Правда, Иван всё же сумел доходчиво объяснить Гаю, что он имел в виду, в своём всуе упоминании бога (Иван просто иногда забегает вперёд, а ещё чаще путает местами причины и следствия).

– А что не понятного-то. – С потрясающим простодушием и самоуверенностью даёт ответ Иван. – Два раза по вине этого типа мы уже получили по голове, и новая с ним встреча, что-то мне подсказывает, пойдёт по тому же сценарию. – Сказав, Иван выжидающе посмотрел на Гая.

– А как насчёт правила, чему быть, того не миновать? – задался вопросом Гай.

– Тем более. Значит, если нам суждено с ним встретится, то мы встретимся. К тому же мы уже опаздываем на работу. – Сказал Иван, посмотрев на часы. И они, бросив напоследок взгляд в сторону бара, решив каждый для себя: «Туда больше ни ногой», – выдвинулись в сторону несения своей службы по защите здоровья населения, то есть в одну из клиник.

Правда, стоило им немного пройтись вниз, по мостовой, как они, опять же каждый про себя, в момент переменили это железобетонное решение, – всё-таки заглянуть туда придётся, уж больно там вкусных цыплят табака подают. – Что не трудно догадаться, было частью правды, и их это решение, ещё разок туда заглянуть, основывалось совсем на другом, а вернее, на другой причине. А вот на какой, то они и себе в этом пока признаться боялись, а что уж говорить о том, чтобы в этом признаться друг другу (известно только одно – она, эта причина, уж очень привлекательна сама по себе, и только о ней вспомнишь, как сердце начинает по-особенному, припеваючи биться).

Тем временем, там, в баре, по заходу в него, пусть будет взъерошенного типа, раз так он для всех там известен, события развивались по другой событийной спирали, совсем непохожей на ту, которую так живописал Гаю Иван. И в этой осуществлённой реальности, стоило только взъерошенному типу войти внутрь бара, как на самом пороге заведения, он к полной неожиданности Рембо, но только не для себя, вдруг наталкивается на него – администратор бара поручил Рембо стоять на входе и при появлении взъерошенного типа, дать знать (администратор как лицо предусмотрительное, не мог не рассмотреть этот вариант, а Рембо, потирая отбитые костяшки пальцев своих рук, тогда счёл всё это за чушь – и кто теперь спрашивается прав).

Ну а когда ты, имеется в виду Рембо, так для себя неожиданно близко, – когда он обернулся на звук открывшихся дверей к дверям, то лицо взъерошенного типа оказалось прямо перед ним и самую малость не хватало, чтобы им носами коснуться, – наталкиваешься на того, кого ты в последнюю очередь ожидал перед собой увидеть, то тут без особых вариантов – всё теперь зависит от того, как себя поведёт взъерошенный тип, а Рембо только и остаётся, как начав осаживаться в ногах, не моргая смотреть на взъерошенного типа и ждать от него на свой счёт решений. А какие они могут быть и будут, то об этом не трудно догадаться, учитывая характер их прежних взаимоотношений. О чём так же прекрасно догадываются стоящие за административной стойкой Витёк и администратор бара Завьял, только сейчас обнаружившие насколько похож вошедший тип на того взъерошенного типа.

А как только обнаружили, насколько он на него похож, то в них в один момент закралось сомнение – а не есть ли это тот самый взъерошенный тип, а не просто человек на него похожий, которому и нет никакого смысла под кого-то такого типа рядиться. Ну и как итог всему этому их на миг размышлению – они, растеряв в момент всю прежнюю самоуверенность, начали присаживаться в ногах, в попытке спрятаться от неминуемой расплаты со стороны взъерошенного типа – а для чего спрашивается он ещё пришёл, ясно, что заплатить по счетам, раз его так об этом требовательно все здесь просили.

Взъерошенный тип может быть так бы и поступил, как от него ждал весь местный служебный персонал, но он как вроде спешил, а тут на его пути, прямо не обойти, встал какой-то тип. И он, процедив сквозь зубы: «Отвали», – добивается большего, чем кулаком в зубы – Рембо освобождает собой проход – он в момент подкашивается в ногах и роняет себя на стоящий сзади от него стул и при этом так для себя и стула неудачно, что стул выскальзывает из под него, по причине того, что он со всего маху грохнулся на его краешек, и улетает в свою неизвестность, а Рембо уже грохается в свою известность, на пол.

Но взъерошенному типу совсем неинтересно, что там дальше решил поделывать Рембо, а он прямиком направляется к одному из стоящих в самом дальнем от входа углу столиков, отличающимся от других столов тем, что за ним в полном своём одиночестве сидит самого обычного вида человек, чей вид не был ничем особым примечателен и если в нём что-то и выделять, то разве что только толстенные очки, сразу и не поймёшь и не уразумеешь, какой страшной фокусировки.

– Он либо ни хрена не видит в них, либо до хрена разумеет, глядя в них на нас. – Примерно вот так виделся и мыслился этот человек теми, на кого он соблаговолил посмотреть.

Что в полной мере можно было соотнести и к присевшему за его стол взъерошенному типу, который не сразу удостоился взгляда со стороны этого человека в очках, – он был чрезвычайно занят, собирая с миниатюрный контейнер, похожий на тот, в котором хранятся грифельные стержни для механических карандашей, рассыпавшиеся на столе миниатюрные шарики, с виду похожие на ртутные, – а лишь только после того, как обратился к нему с вопросом. – Ну что скажешь? – На что человек в очках не сразу даёт ответ. А лишь после того, как он с помощью специальной стальной палочки загоняет шарик в контейнер, и, закрыв за шариком крышку, он поднимает свою голову на взъерошенного типа и, со всем вниманием на него посмотрев, спрашивает. – А что ты собственно хочешь услышать?

Ну а так как взъерошенный тип даже не думает отвечать на этот вопрос, то можно предположить, что он знает, что это не вопрос, а всего лишь прелюдия к основному вопросительному действу, которое непременно последует после того, как Настройщик, так зовут очкастого человека, выпустит из себя весь накопленный пар – этот вывод взъерошенный тип сделал, исходя из истеричного голоса Настройщика, а это следственно наводит на понимание того, что Настройщик и был тем человеком, в кого по касательной прилетел запущенный взъерошенным типом бокал. Что, в свою очередь, ещё на большее открывает глаза. Правда на что, то это пока остаётся невыясненным, но при этом можно сделать свои предположения о недружественном характере взаимоотношений между ними – они явно претерпевают не лучшие времена, если другие когда-нибудь и были, а это ещё более сомнительно. Ну а стоящий на столе бокал с частично отбитой ножкой, в перевёрнутом положении, где внутри него, как в невесомости, летают точно такие же ртутные шарики, прямо подтверждает выше приведённое предположение о направлении полёта бокала.

И как верно догадывался взъерошенный тип, Настройщик не ждал от него ответов на этот первый свой вопрос, а как человек рассудительный и собранный, он всего лишь хотел указать ему на недопустимость таких его действий, ведущих к беспорядку и бардаку в мыслях. – И не надоело тебе ребячиться. К чему все эти представления и перевоплощения, я ведь всё равно в любом обличие тебя узнаю. – Укоризненно покачав головой, нравоучительно, то есть наиболее ненавистно для тех людей, кто считает себя учёным и вправе учить других людей, вот так с укоризной качая головой, сказал Настройщик. – Нет, конечно, я понимаю, это твоя основная, как Понтифика задача, наводить мосты между людьми, но не также кардинально. Вот посмотри, что ты наделал. – Настройщик, кивнув перед собой, указал Понтифику на тот беспорядок, который благодаря таким его действиям на грани фола, возник на столе.

Ну а так как Понтифик привык доверять и верить на слово Настройщику, то он поверил, что то, что он увидел перед собой на столе, есть беспорядок и ничего больше. Хотя в самой глубине себя, он всё перед ним представшее, мог бы отнести к броуновскому движению, что есть не беспорядок, то есть упорядоченное в своей беспорядочности движение – а беспорядок тем и отличается от любого порядка, что в нём есть отклонения от прежнего порядка. И значит, то, что сейчас расположилось на столе перед Настройщиком, – там друг на дружке лежало несколько этих мини контейнеров, рядом с ними лежал неизвестного назначения прибор, с прыгающей стрелкой на циферблате, и по всему столу раскатывались эти ртутные шарики, – только со слов Настройщика можно было назвать беспорядком. Когда для Понтифика, впервые видевшего этот порядок-беспорядок, пока этот вопрос находился на стадии рассмотрения. Чем он и занялся, наблюдая за катающимися шариками на столе.

Ну а Настройщик, скорей всего был человеком увлечённым, в особенности этим своим увлечением, а может и не просто увлечением, а скажем так, смыслом всей его жизни, и он при виде такой заинтересованности Понтифика, несколько смягчился и даже готов был его выслушать. Понтифик же улавливает эти душевные изменения в Настройщике и дальнейшим проявлением своей заинтересованности продолжает подминать под себя Настройщика.

– А не перепутаются? – заинтересованно спрашивает Понтифик. На что Настройщик мог бы и вспылить: «А благодаря кому они тут рассыпались!», – но когда его спрашивают по его любимому делу, он обо всём забывает, и готов ответить на всё, что его касается и вас интересует.

– Их не спутаешь, – с каким-то внутренним душевным удовольствием говорит Настройщик, поднеся к одному шарику металлическую трубку, к которой этот шарик в момент залипает, стоило только Настройщику нажать на ней специальную кнопку. После чего он поднимает эту трубку с шариком на её конце и, поднеся её к лицу, через призму этого шарика смотрит на Понтифика. – У каждого шарика свой идентификационный частотный фон, в соответствии с генетическим кодом его носителя.

– А почему в форме шара? – спросил Понтифик. Настройщик расплывается в снисходительной улыбке перед таким невежеством Понтифика, не знающего элементарных вещей. За что, между прочим, к Понтифику могли бы возникнуть вопросы со стороны соответствующих структур – как он тогда выполняет свои служебные обязанности, не зная самых простых вещей. Но Настройщик, как тот, кому близки бесконечно многие знания, отчего он пребывает в состоянии одиночества, никогда не упустит возможности с ними поделиться – знание та единственная вещь на свете (в научном аспекте, а так есть ещё любовь и другие чувственные вещи), делясь с которыми, ты ими ещё больше восполняешься.

– Вся природная сущность, таким способом себя сохраняет от вмешательства внешней среды, через свою концентрацию самозащищается, сохраняя свой исходный элемент от размывания другими примесями. И если внешняя среда тебя поглотит, то всё равно исходный элемент, хоть и став составной частью чего-то большего, сохраняет самого себя. А чем на самом деле отличается от всех других каждый в отдельности шариков, то это огромнейший секрет, знать о чём, доступно только избранным. – Настройщик, сделав эту оговорку, сквозь сдвинутые брови посмотрел на Понтифика и, вдруг улыбнувшись, сказал. – Но тебе, я так уж и быть, скажу. – Настройщик, чтобы придать значительности своим словам, делает многозначительную паузу, необходимую ему, чтобы выдохнуть и снова вдохнуть, после чего он на пониженных тонах своего голоса сообщает ему эту за семью печатями тайну.

– Каждая составляющая шарика содержит в себе элемент розни, и это не только физический элемент, а это также элементы другой не физической сущности, как например, его радиоактивность, но только не в том физическом понимании, как мы о ней знаем. А эта активность есть скорее энергетическая способность элемента проявлять себя. – Поглядывая то на Понтифика, то на шарик перед собой, сказал Настройщик. После чего он берёт один из контейнеров и погружает в него этот шарик.

– А я вот слышал, что от массы и значения тела зависят его гравитационные качества. И чем значительней вес тела, то тем большей гравитацией он обладает. – С этими словами Понтифик приложил палец своей руки к находящейся ближе к нему стороне бокала. И находящиеся запертыми внутри него шарики, все как по команде, вначале застыли на одном месте, после чего, как это делают аквариумные рыбки, потянулись к пальцу руки Понтифика. Когда же они все собрались со стороны его пальца, Понтифик с улыбкой на лице переводит свой взгляд на Настройщика, где натыкается совсем не на то, что он ожидал увидеть. А увидел он не благодушие человека, с чьим домашним питомцем поиграли и тот остался доволен, а он не сказать, чтобы озлился, а ему стало как-то по собственнически ревностно обидно – как оказывается, не он один способен вызывать ответные чувства у науки.

И Настройщик, чтобы себя окончательно не выдать, возвращается к началу разговора и спрашивает Понтифика. – Так что ты хотел узнать?

– Твоё мнение насчёт всего тобой услышанного. – Сказал Понтифик.

– Я много чего слышал. И, между прочим, и сейчас продолжаю слышать. – Сказал Настройщик. И как понял Понтифик, приметив за ним, что он краем глаза ведёт наблюдение за бокалом, где шарики продолжали окружать прижатый им к стенке бокала палец, то он находился в некотором затруднении и замешательстве. Настройщик не знал, что делать, предпринять ли ответные действия со своей стороны и прижать палец к бокалу, – а вдруг тогда его гравитационное поле окажется не столь сильным и тогда он окажется, как минимум, посмешищем в своих глазах: «Вот чем тебе отплатила наука, на алтарь которой ты всего себя принёс, она, как оказывается, любит невеж и бездарей, для которых она всегда будет девственно молода, а для тебя она уже умудрённая опытом зрелая дама, с которой уже не обретёшь прежней новизны открытий. А если что-то и удастся в итоге новое открыть, то на это будет столько положено трудов, что и не почувствуешь радости от этого открытия», – или же так и оставаться в неведении, но зато не осмеянным самим собой и этим Понтификом, который обязательно везде разнесёт, как он сделал его, только на словах великого знатока всего, когда на самом деле, его даже элементарные частицы не уважают и так ко мне и льнут.

– Я всегда этим знатокам учености и якобы мудрости говорил. Не хрен мудрить и умничать, будьте проще и элементарные частицы к вам потянутся. – Перед глазами Настройщика так и предстал Понтифик, разгорячённый этой своей речью, с которой он обрушился на всех учёных мужей, а толпа невежд, чьи лица смазала окружающая их реальность, ему в этом, яростно сбивая в пыль ладони своих рук, аплодирует. Тут Понтифик из его представления, выбирает из всей массы учёных мужей именно его, – а выбор, между прочим, был более чем внушительный, – и, ткнув в него указательным пальцем (что поделать, такая у Понтифика привычка, в понравившихся ему людей тыкать пальцем), – да-да, именно в тебя тычу, паскуда, – уже словесно обращается к нему: