Год Оракула

Глава 7

Преподобный Хосайя Брэнсон сидел в гостиной и смотрел в телевизор, показывающий видеосъемку его дома.

Джонас Блок стоял в дверях. Мария Брэнсон проводила его туда чуть раньше, ограничившись парой коротких фраз. Жена преподобного обычно напоминала бодро разговаривающего зверька из диснеевского мультфильма, но в этот вечер она казалась изможденной и опустошенной. Напряжение, охватившее «Брэнсон министриз» три дня назад, после предсказания Оракула, явно присутствовало и в их доме.

Джонас кашлянул. Брэнсон повернул голову, и разочарование на его лице тут же сменилось уверенной и приветливой улыбкой.

Брэнсон встал, подошел к Джонасу, хлопнул его по руке, крепко ее пожал. Одет он был в джинсы и футболку, волосы растрепаны, на лице грубая щетина, но улыбка… как неоновый крест над зданием «Брэнсон министриз», загорающийся на закате и видный на многие мили.

– Спасибо, брат Джонас, что пришел, – сказал его преподобие.

– Как же иначе, сэр. Я просто рад, что вы меня позвали. Мы все так волновались. Но вам нужно знать, нам звонили… ну, отовсюду звонили. И спрашивали про предсказание Оракула. Мы просто не знали, что делать.

Брэнсон показал на телевизор, где все еще в прямом эфире показывали его дом, а репортер, захлебываясь речью, строил догадки, зачем бы это мог быть вызван к его преподобию личный секретарь.

– Я знаю о вспышке интереса в медиа, – ответил Брэнсон. – Это с избыточной ясностью видно прямо из моего окна.

Джонас кивнул.

– Вы молились по этому поводу? – спросил он. – Просили научения?

Брэнсон потянулся за пультом и выключил телевизор:

– В определенном смысле.

Он прошел по комнате, миновал большую, тяжелую, деревянную дверь, неуместную на фоне шикарной мебели «Крейт энд баррель». Казалось, что в гостиную проповедника вдруг через какой-то телепорт занесло предмет из обстановки староанглийского имения. Как будто эта дверь нарочно была поставлена для возбуждения любопытства: что же за ней?

Брэнсон подошел к приставному столу, уставленному бутылками, стаканами и еще какими-то питейными принадлежностями, взял графин с янтарной жидкостью и налил две щедрые порции. Одну он передал Джонасу, другую поднял в безмолвном тосте и сделал глоток. Приподнял бровь и так держал ее, пока Джонас не поднес к губам свой стакан.

– Правда, восхитительно? – спросил Брэнсон. – «Биас Апостолес». Вряд ли где-либо можно найти «Пало Кортадо»[2] получше.

Джонас вежливо кивнул:

– Очень хорошее вино, ваше преподобие. Я не слишком разбираюсь, но оно очень вкусное.

Он смотрел на Брэнсона, ожидая объяснений, зачем его позвали, но их, похоже, не предполагалось. Его преподобие поднял полупустой стакан, покрутил им в воздухе, лицо его стало задумчивым – но только на секунду. Тут же вернулась широкая улыбка, но в ней появился намек на что-то тревожащее.

Джонас ощутил некоторую досаду.

Этот человек будто понятия не имеет, что происходит вокруг его дома. У него в церкви. Его народ остался без руководителя, а он тут выпивает у себя в гостиной. Паства задает вопросы, все думают, будто его преподобие испугался, прячется в ужасе после предсказания Оракула, и это никак не помогало поддержать заявления Брэнсона, что этот человек – обманщик.

– Сэр, я понимаю, что когда Оракул вас назвал на Сайте, это было потрясением, но пожалуйста, скажите, что нам делать. Мы должны знать, как реагировать. У нас должен быть план.

– О, план у меня есть, Джонас. В конце концов, три дня прошло. Время мне воскреснуть, как ты думаешь?

Он повернулся к тяжелой деревянной двери, задумавшись. Сделал длинный глоток хереса, потом обернулся опять к Джонасу.

– Как ты думаешь, я хороший человек? – спросил он.

Джонас, обескураженный прямотой вопроса, понимал все же, что ответ может быть, естественно, только один.

– Да.

– Отлично, – сказал Брэнсон. – Я рад. И я тоже так думаю. В прошлом году «Брэнсон министриз» собрала больше ста тридцати миллионов долларов и почти все их потратила. Чистая вода для Африки. Школы. Лекарства для бедных. Я не из тех проповедников-барышников, что выжимают из своей паствы каждое пенни и тратят на «Феррари» и пластическую хирургию.

Он показал рукой со стаканом на Джонаса.

– И ты, Джонас, как никто можешь быть уверен, что это правда. Ты мой ближайший помощник, ты видишь все. От тебя секретов нет.

Он снова посмотрел на деревянную дверь, потом опять на Джонаса.

– Иными словами, согласен ли ты, что наша церковь представляет собой ценность, и велика будет потеря, если ей придется исчезнуть?

– Да, конечно, ваше преподобие. Не думаю, что кто-нибудь сказал бы иначе.

– Согласен с тобой, – сказал Брэнсон. – Итак, мы установили, что я хороший человек, а созданное мной имеет ценность. – Он подался вперед, пристально глядя на Джонаса. – Но у меня есть тайна. – Он показал на деревянную дверь. – Она там.

Джонас невольно шагнул назад. Поставил на журнальный столик почти нетронутый бокал.

– Ваше преподобие, наверное, я должен уйти?

Брэнсон подошел к деревянной двери, вытаскивая из кармана большой железный ключ.

– Не говори глупостей, Джонас.

Он отпер дверь, открыл ее, шагнул внутрь, исчезая во мраке.

– Заходи. И свой херес возьми, вещь дорогая.

Джонас заколебался, но понял, что никак не может уйти, не узнав, что там за дверью.

Качая головой, он поднял свой стакан и пошел в соседнюю комнату за Брэнсоном.

Это была своего рода студия – тускло освещенная камера без окон, где свет давала лишь единственная лампочка на столе посреди комнаты. Лужица света была слишком слаба, чтобы многое рассмотреть – Джонас не смог определить размеры комнаты и мало что заметил из того, что в ней было. У него создалось неясное впечатление металла на стенах примерно на уровне груди, а больше почти ничего.

Брэнсон закрыл дверь, с металлическим щелчком вставшей на место щеколды изолировав комнату от мира, потом перебросил линейку переключателей справа от входа.

Ожили утопленные в стенах светильники. Под каждым в нише находился небольшой богато украшенный предмет из металла и стекла, тускло засиявший в изысканно-приглушенном свете. Стены отсвечивали малиновым; немногочисленная мебель резко контрастировала с тусклой обыденностью кабинета Брэнсона в церкви или невзрачностью обстановки дома. Она была роскошна до чувственности.

Брэнсон перебросил еще один выключатель. В нише одной стены загорелся огонь, и по комнате заходили теплые танцующие отсветы от металлических предметов.

Проповедник подошел к нише, где стоял стеклянный цилиндр высотой примерно в фут, отделанный серебром, на четырех золотых ножках. Внутри было что-то непонятное, желто-коричневое. Взяв это в руки, проповедник повернулся к Джонасу.

– Знаешь, что это такое? – спросил он.

Джонас глянул с озадаченным лицом.

– Ума не приложу, ваше преподобие.

– Рака. Бренные останки святого Грата из Аосты. Умер в четыреста семидесятом году от Рождества Христова. Я думаю, это позвонок. Во всяком случае, мне так сказали, когда я его покупал.

Джонас оглядел комнату, отмечая еще много ниш, и ящики в них, и контейнеры из стекла и металла, содержащие куски плоти и костей почти неотличимых от того, что держал Брэнсон.

– И вот это все… – Джонас беспомощным жестом обвел комнату. – Ваше преподобие, это же католические святые! Не понимаю.

Брэнсон скупо улыбнулся.

– Не беспокойся, Джонас. Я не тайный папист. Я все тот же добрый старомодный американский протестант.

– Но зачем вы их храните… – начал Джонас.

Брэнсон шагнул к огню, что Джонасу показалось странным выбором. И без того тут было жарко, у него по спине тек пот.

– Мощи святых – приманка для туристов, – сказал Брэнсон. – Тысячи лет церкви по всему миру используют реликвии для привлечения верных, а рядом с каждой из них стоит кружка для пожертвований.

Брэнсон смотрел на кость в раке.

– Это и правда кусок хребта старины Грата? Или просто церкви нужно было залатать крышу, и пошел кто-то на погост да откопал себе чудо?

Он со спокойным лицом смотрел на Джонаса.

– Реликвии нелегко раздобыть, можешь мне поверить. Я уверен, что многие из них фальшивые, но это всех устраивает. В этом и смысл. Я их собираю, потому что они мне напоминают: я занимаюсь очень, очень древним бизнесом.

Он приподнял раку, встряхнул ее, вызвав еле слышный сухой перестук в цилиндре.

– Ладно, Джонас. Вот причина, по которой я тебя позвал сегодня. Я хочу тебе все выложить, а после этого ты решишь все-таки, хороший я человек или нет. Все очень просто: я не верю в Бога.

Джонас нахмурился.

– Вы пошатнулись в вере? – спросил он. – Это бывает, ваше преподобие, – то есть я слышал, что так бывает. Если хотите, чтобы я вам помог, мы можем помолиться вместе. Я все сделаю что могу, и для меня большая честь…

– Не надо, – перебил Брэнсон. – Я никогда в него не верил. Смысла не вижу.

Джонас промолчал.

– То есть это не совсем верно. Я верю в духовность, верю в добро. Но чушь из Библии? Со всеми деталями? Жвачка бездарная. Рекламная кампания. Бога на самом деле нет. По крайней мере в той версии, которую мы продаем нашей пастве. – Он снова поднял раку: – Эти вот точно такие же. Я коллекционирую кости святых, потому что они мне напоминают: вера материальна. Ее можно паковать, продавать и покупать.

Джонас чувствовал, что у него начинает дергаться глаз.

Это все была какая-то бессмыслица. Все, что он видел, что слышал, убеждало его: преподобный Хосайя Брэнсон – благочестивый, искренне верующий человек. Они вместе молились буквально сотни раз. И каждый раз это была ложь?

– Ты знаешь, что они тоже в это все не верят? – продолжал Брэнсон. – В смысле, наша паства.

Джонаса окатила горячая волна гнева:

– Это неправда!

– Еще как правда. Верили бы они все в Бога, который там наверху будет их судить, вели бы себя получше. А ты видишь, каковы они. Они лгут, они изменяют. И никого не стесняются.

Брэнсон осушил свой стакан и посмотрел на него с досадой.

– Всю бутылку надо было взять, – сказал он.

Поставил стакан на соседний стол.

– Давным-давно я много думал: что может сделать хороший человек за свою жизнь? Такое, что действительно на пользу собратьям? Как математическая задача: сколько добра может совершить обыкновенный человек? И я сделал вывод, что очень немало – если и правда захочет встать на этот путь.

Но потом я посмотрел, что люди делают реально, и понял, что на самом деле очень мало. Крупицы. Люди ищут своего, и пусть они не причиняют друг другу вред нарочно, если могут этого не делать… но протянуть руку тому, кто в беде? Да бросьте! Почти всем приходится из кожи вон лезть, просто чтобы день прожить. И на мысли об остальном мире у их мозга просто пропускной способности не хватит.

Он улыбнулся Джонасу.

– Эта математика мне не понравилась. Она у меня досаду вызвала. И я решил поступить лучше. Вот так.

Он еще раз встряхнул раку.

– Ну так вот, говорю без обиняков. Да, я беру деньги – чемоданами беру – от многих и многих. Но я не вор. Я отдаю за них ценное. Наша паства… наши клиенты хотят чувствовать себя хорошими людьми, лучше других, и они готовы платить за это лишний доллар.

Вот чему служит наша церковь. Вот чему служит каждая церковь. Вот чего они все от нас хотят на самом деле. Посмотри мне в глаза и скажи, что это не так.

Джонас не отводил глаз от раки, пламя очага плясало на ней отсветами, и он понял, что не может поднять взгляд.

– Моя паства мне дает свою энергию, свою мощь, свои деньги и очень этим довольна. Если бы я это пустил в свою пользу, это было бы одно. Я был бы дьяволом. Но ведь я же так не поступаю? Я меняю мир. Я несу свет. Члены нашего прихода, каждый сам по себе, чего могли бы достичь? Да ни фига, можешь мне поверить. Ничего ни против кого не имею, но мы с тобой знаем, что это маленькие люди, и жизнь у них маленькая. Иначе бы мы им не были нужны. Но посредством моей Церкви я беру у каждого из них самую капельку доброй воли, ту чуточку великодушия, что все-таки живет в их маленьких себялюбивых душонках, и все это складываю – в себя. Вот такая математика мне нравится. Она мне позволяет делать работу добра, к чему я всегда стремился. И теперь, – продолжал Брэнсон, – ко мне прислушиваются капитаны промышленности и титаны индустрии развлечений. Почему так, спросишь ты? Потому что у меня есть армия. Моя паства. Я что-то назову делом дьявола – они отшатнутся. Про другое я скажу, что оно благословенно Богом – и они бросятся покупать, голосовать, смотреть. Такова моя власть, и она меня ставит наравне с могущественными людьми. Ты знаешь, что мне президент Грин звонит раз в месяц? Просто поболтать. И я, обладая всей этой властью, употребляю ее на добро и только на добро. Сколько людей могли бы сказать о себе такое, будь они на моем месте?

До Джонаса дошло, что он уже десять минут выслушивает оправдания человека, зарабатывающего на жизнь враньем.

Он чувствовал приближение критического момента, когда его преподобие спросит его, Джонаса, как он поступит, услышав такие ужасные вещи. А что он ответит, он понятия не имел.

– Да, я не верю в Бога, – продолжал Брэнсон, – но я верю в веру. В ее мощь творить в мире добро. Этому принципу я посвятил всю свою жизнь. Но теперь…

Он снова поднял раку Грата из Аосты и улыбнулся ей.

– Кому оно теперь надо?

Он бросил раку в огонь. Она разбилась, тут же поднялась волна странного, какого-то грибного запаха.

Брэнсон шагнул к другой нише, вытащил вторую раку, махнул ею в сторону Джонаса. Лицо его преподобия стало красным – в комнате нарастала духота, и Джонасу не стало лучше, когда он понял, что это горящая человечина.

– Антоний Падуанский, Джонас. Ослы. Да, он покровитель ослов, боже ты мой!

Треск битого стекла – Антоний попал к Грату в пламя. Джонас отшатнулся от жара. Видно, предсказание Оракула лишило рассудка его преподобие. Хотелось убежать, вертелись панические мысли – предупредить Марию, увести ее из дому. Он подумал, что вдруг придется драться с Хосайей Брэнсоном, но даже представить себе такого не мог.

Проповедник шагнул к очередной нише, поднял хрустальную шкатулку – и она тоже полетела в огонь. Ароматы, поднимающиеся из пламени, приобрели новые оттенки: мускатный орех плюс острый химический запах.

У Джонаса возникло перед глазами отчетливое видение: Мария Брэнсон открывает дверь студии через несколько часов и видит своего мужа и его помощника мертвыми на полу перед камином, отравленных парами какого-то древнего консерванта.

Он шагнул вперед, положил руку на плечо Брэнсону.

– Ваше преподобие! Прошу вас, перестаньте. Что… что это вы делаете?

Хосайя посмотрел на Джонаса. Пот стекал у него по лбу, каплями застревая на бровях. Проповедник стер его рукавом.

– Это предсказание – прямая атака, Джонас! Он хочет подорвать мою репутацию, превратить меня в посмешище. И не только меня. Индуисты, мусульмане… всех это ждет. Мы неконкурентоспособны. Оракул еще не заявил, что он глас Божий, но это только вопрос времени. А тогда нам всем конец, потому что явился пророк, чьи предсказания исполняются. Вера, увы, штука нестойкая. Оракул делает то же, что и мы, просто… делает это лучше, и люди прислушиваются к нему. Переходят на его сторону. Сайт существует всего три месяца, а наши пожертвования упали уже на…

– Четырнадцать процентов, – подсказал Джонас, не задумываясь.

– Четырнадцать процентов, – повторил Брэнсон, кивая. – Нам нужно его остановить. Я не допущу, чтобы работу всей моей жизни загубил какой-то шарлатан!

– Шарлатан? – спросил Джонас. – Я… мне казалось, его предсказания…

– Да, шарлатан! Мошенник. Подделка. Человек. Я должен признаться, – продолжал Брэнсон, – в некотором сомнении. Раньше оно у меня было. Это предсказание обо мне… поперченный стейк… я не мог этого понять. Сперва не мог. Вот почему я так медлил и исчез на все эти дни. Просто чтобы обдумать.

Он положил руку Джонасу на плечо.

– Тебе нравится твоя должность, Джонас? Мне ты в ней нравишься. Ты очень хорошо ее исполняешь, и я хочу, чтобы она осталась за тобой. И чтобы каждый из трех сотен работников Церкви остался на своем месте. И у меня есть план, как это сделать, но один я не смогу, и мне нужен надежный человек. Сейчас ты можешь принять все, что я тебе сказал, а можешь уйти. Пойти прямо к репортерам – вон они там ждут на улице. Да вообще можешь перейти к Оракулу и попытаться все смести с лица земли.

Брэнсон подошел к столу у стены.

– Или, может быть… – он выдвинул ящик, вытащил папку толщиной примерно в дюйм, повернулся к Джонасу: – Может быть, сможешь чуть-чуть в меня поверить?

– Что это? – спросил Джонас.

– План битвы, – ответил Брэнсон. – Мы должны мобилизовать свои армии и набрать союзников. Я кое-что знаю про самых могущественных людей мира, и они знают, что мне это известно. Они верят, что я не пущу эти материалы в ход – в конце концов я человек Господа. Но это придает им охоты мне помогать, когда я прошу. И мы ниспровергнем Оракула, Джонас. – Он встряхнул папкой: – Все, что нам нужно, – это его найти. Мы это сделаем – и проблема будет решена. Я думаю, мы сможем. В конце концов с нами Бог.

Он снова улыбнулся сияющей неоновой улыбкой.

– Почему вы так уверены, ваше преподобие? – спросил Джонас. – В смысле, Оракул вроде бы умеет предсказывать события. Мы не знаем, на что он еще способен. Какие силы у него могут быть.

– Ничего, все будет в порядке, – ответил Брэнсон.

– Но откуда вы знаете?

Брэнсон протянул руку, взял стакан из руки у Джонаса. Улыбка его изменилась, она уже не была ликующей. А была хитрой и довольной.

– Я же тебе сказал, когда ты только вошел. Я знаю один секрет.

Джонас ждал, поняв наконец причину, по которой его позвали к Брэнсону домой. Все-таки этому человеку для хорошей работы нужна публика.

– Какой секрет, ваше преподобие?

– Оракул – не бог. Не волшебник. Он всего лишь человек, в этом нет сомнений. Хочешь знать, как я это понял?

– Как, сэр?

– А так, что его повело. – Брэнсон опустился в мягкое кресло, скрипнула кожаная обивка. – Это свое предсказание он послал мне, как пулю снайпера, как знак начала атаки. Но оно против него же и обернется, обещаю тебе.

Он глотнул хереса из стакана Джонаса, посмаковал не торопясь.

– Я сперва этого не понял. Меня самого повело слегка, наверное. Этот Сайт – он такой убедительный… даже я иногда забываю, что там все вранье. Но я вот что тебе скажу: в Оракуле ничего сверхъестественного нет.

Он провел пальцем по краю папки, взъерошил бумаги внутри.

– Этот дурак предсказывает, что я что-то сделаю. Что-то конкретное. То есть предположительно в такую-то дату поперчу свой стейк. Ну так вот, выбор-то у меня есть? Есть свобода воли? И когда придет время, Джонас… все просто, как я уже сказал. Я просто этого не сделаю.

– Но я не понимаю, как…

– Потому что, – продолжал Брэнсон, – я этот стейк буду есть в прямом эфире, в соборе, на камеры, и сигнал разойдется по всему свету. И я подниму эту перечницу, я на нее посмотрю, я улыбнусь – и поставлю ее на место, не встряхнув. И все как один увидят, что Оракул может ошибиться. А мы между сейчас и тогда задействуем все ресурсы, что у нас есть и что сможем привлечь, чтобы его найти. Мы его назовем и тем разрушим его власть!

Он поднял стакан хереса и осушил его.

– Оракул сам дал нам оружие, которым мы его победим. Он облажался – вот почему я знаю, что он человек.

Брэнсон перевел взгляд на огонь в камине, на пламя, питаемое почерневшими, дымящимися, разбитыми святыми.

– Потому что Бог ошибок не делает.

Глава 8

Сидя у кухонного стола, в окружении книг в переплетах и рассыпанных распечаток веб-страниц, Хамза изучал оглавление тома: «Швейцарский закон о национальном банке: трактат». Потом перелистнул несколько страниц и начал читать раздел о регулировании международного обмена валюты.

Даже вводный параграф оказался крысиным гнездом – набором предложений таких запутанных, что их надо было расчесывать, как прядильщик расчесывает шерсть, если хочешь добраться до смысла.

Вздохнув, Хамза начал делать выписки.

Через пятнадцать минут, когда он пытался понять причины, почему Швейцария предпочитает держать долларовые резервы на счетах денежных рынков, зазвонил телефон. Не поднимая глаз от страницы, он потянулся через стол и взял трубку.

Тут только он сообразил, что это не его телефон звонит. Звук шел из спальни, где Мико проверяла работы. И там же стоял спутниковый телефон с непробиваемой защитой (и невероятной ценой), по которому он поддерживал контакт с очень тщательно отобранной группой лиц.

Хамза резко оторвался от книги, приподнялся на стуле и двинулся к спальне, зная, что уже слишком поздно. Телефон замолчал на середине звонка, и он услышал голос Мико:

– Алло?

Хамза остановился в дверях. Выражения лица Мико было достаточно, чтобы он понял, кто звонит.

– Минутку, – сказала она. – Сейчас я его позову.

В голосе ее слышалось вынужденное спокойствие, которое она обычно в себе вызывала, если ей очень надо было сдержаться. Он когда-то слышал этот голос в ее разговоре с учениками, когда весь четвертый класс готов был сорваться в полный хаос.

Она аккуратно закрыла микрофон рукой и обернулась к мужу.

– Хамза, – сказала она.

Тем же самым тоном, от которого он почувствовал себя четвероклассником.

– Послушай, Мико… – начал он.

Она подняла руку – он замолчал.

– Тебе звонит человек, который просит разговора с его величеством шейхом Хамзой Абу аль-Хайром, королем Коралловой Республики.

Он посмотрел на нее секунду.

– Да-да, это меня. Я только перенесу телефон в другую комнату.

Он протянул руку к трубке, Мико не шевельнулась.

– Я знаю, Хамза, что это тебя. Он представился как генерал Муата Кофу.

Они стояли, глядя друг на друга в упор. Хамза почувствовал, как пересохло во рту.

– Мико, я действительно должен взять трубку.

– Не сомневаюсь. Но получишь ты ее только в одном случае. Ты прямо сейчас дашь мне слово, что как только закончишь, немедленно мне расскажешь, что тут творится. Что это за Коралловая Республика, как получилось, что ты ее король, а самое важное – какого черта вы делаете с Уиллом Дандо. Я была с тобой невероятно терпелива, но это уже край. Все.

Она занесла палец свободной руки над кнопкой разрыва соединения.

– Нет! – сказал Хамза, почти прыгая за телефоном.

Мико шагнула назад, посмотрела на Хамзу неприязненно.

– Ладно, Мико, – сказал он. – Будь по-твоему.

– Клянись!

– Да черт побери, Мико! Клянусь.

Она передала ему телефон.

– Добрый день, генерал! – жизнерадостно сказал Хамза. – Прошу прощения за задержку и выражаю надежду, что она не принесла вам неудобств.

Он вышел из спальни, Мико за ним. Хамза сел у кухонного стола, лицом к стене. Мико переставила стул, села прямо напротив, так близко, что их колени соприкоснулись. и стала внимательно смотреть на Хамзу.

Он поморщился, но голос его оставался беззаботным.

– Это прекрасные новости, генерал. Я немедленно переведу вам вторую половину платы, как только ООН опубликует в своем регистре извещение о вашем признании Коралловой Республики. Благодарю вас за такое быстрое внимание к моей просьбе.

Взгляд Мико выражал теперь чистейшее непонимание. Хамза слушал голос в трубке. Замялся, глянув на Мико, но ответил:

– Да, согласованная нами сумма. Пятнадцать миллионов долларов США.

У Мико отвисла челюсть. Хамза бросил на нее умоляющий взгляд, приложил палец к губам, прося ее сохранять спокойствие.

– Разумеется, генерал. Признание в ООН не займет много времени. Мы и оглянуться не успеем, как наши страны будут соперничать на Олимпиаде. И разрешите мне сказать, что мне очень, очень приятно – мне и моим подданным – иметь в Африке такого союзника, как вы. – Он снова слушал голос в трубке. – Да, обязательно скоро свяжемся. До свидания.

Он нажал кнопку разъединения. Мико смотрела на него, так и не закрыв рот. Хамза вымученно улыбнулся ей.

– Ладно, давай с этим закончим. Честно говоря, это будет для меня облегчением. Позволь, я тебе кое-что покажу.

Он покопался в груде бумаг на столе и вытащил плотный конверт. Открыл его и достал глянцевую фотографию, которую протянул жене.

Мико посмотрела на нее – вид с воздуха на какой-то остров. Маленький – о масштабе можно было судить по пальмам прямо рядом с пляжем. Белый, песчаный, он занимал почти весь берег, чередуясь с черными скалами вулканического вида и пышной зеленой растительностью. Следов обитания человека видно не было.