Не целуйтесь с незнакомцем

1

1991 Токио. Япония. Полдень.

В городке Копыто Мула, штат Техас, мулов отродясь не водилось. И уж конечно, никому на этом продуваемом всеми ветрами перекрестке дорог никогда не пришло бы в голову ни с того ни с сего начать есть золото, в каком бы виде его ни подавали. Ник Дженсен пришел к выводу, что старожилы его городка когда-то обознались и приняли за мула неизвестно какую тварь. Хотя не исключено, что однажды темной ночью через поселение и впрямь проковылял мул, направляясь в еще более гиблые места – скажем, в Нью-Мексико. Но в чем Ник был готов поклясться – так это в том, что никто из его земляков никогда в жизни не ел золота и впредь не собирался. Тамошний люд слишком практичен и трудолюбив, чтобы есть то, что надлежит носить на себе и тратить. Тогда чем намерен заняться он, черт возьми? Начать есть золото! Ни больше ни меньше.

– Мистер Эйвери явится с минуты на минуту, – неуверенно сообщил Ник, поглядывая на свои часы «Сейко». Куда он запропастился? Скотт Эйвери не имел привычки опаздывать.

– Уверен, он скоро появится, – успокоительно отозвался Хито Танака.

Оба компаньона Танаки дружно кивнули в знак согласия. Три пары глаз пристально следили за руками шеф-повара, который колдовал над канапе суши с помощью собольей кисточки, опускаемой время от времени в золотую пыль. Потом шеф-повар посыпал свое изделие «куро гома» – черными семенами кунжута – и разместил сияющие золотом суши на красном лакированном подносе.

В тени наигрывали на традиционных сямисэн музыканты, прикасаясь к струнам особыми палочками. Место, где повар демонстрировал искусство приготовления суши, было освещено специальной потолочной подвеской. Светлым островком была и алебастровая стойка, табуреты перед которой были низковаты для длинноногого Ника. В полумраке остального пространства сновали бесшумные, как тени, гейши. Повар с глубоким поклоном подал свое творение четырем клиентам. Танака указал на Ника – почетного гостя, которому принадлежало право угощаться первым.

– Давайте подождем еще несколько минут, – предложил Ник, уповая на скорое появление Скотта.

Эйвери сумеет парой учтивых слов взять игру на себя, заставив партнеров из «Хонсю» забыть о Нике. Может быть, таким образом удастся избавиться от необходимости потреблять суши. Дело было не в его особой ненависти к этому блюду, а в том, что он категорически отказывался есть золото, подобно своим землякам из городка Копыто Мула.

«Доверься волне, не противься потоку», – одернул он себя. Что сказала бы сейчас Аманда Джейн? Высмеяла бы его за неуклюжесть. Ник представлял ее себе готовящей макароны с сыром, смеющейся и довольной жизнью. Жизнью с ним, разумеется.

Ник ослепил японцев спасительной техасской улыбкой. Лицо Танаки осталось по-прежнему невозмутимым, но Ник догадывался, что у него на уме. Японцы были чрезмерно пунктуальны и являлись на встречи загодя.

Когда Хито Танака, исполнительный вице-президент «Хонсю», крупнейшей в Японии компании по рекламе, приглашал Ника и Скотта на ленч, он не упомянул, что их будет ждать «золотая» кухня – последний, самый дорогостоящий писк японской кулинарии. Столь высокой чести обычно удостаивались высокопоставленные японцы, а вовсе не менеджеры среднего звена из американских компаний, подобных «Империал-Кола».

«Ушам своим не верю, чтоб мне пусто было! – Так отреагировал Скотт на приглашение Танаки. – Нам везет, что старик Нолан успел вернуться в Штаты. Теперь мы сами познакомимся с шишками из «Хонсю».

Ник сразу смекнул, что везение здесь ни при чем.

«Видимо, Танака в курсе, что Марка сейчас нет, недаром он его ни разу не упомянул».

«Ты прав, – согласился Скотт. – Похоже, Танака хочет разговаривать именно с нами. С чего бы это?»

Спустя два дня, сидя в баснословно дорогом суши-баре в районе Гинза, Ник по-прежнему ломал голову, зачем Танака пригласил их на ленч.

– С чем эти суши? – задал он вопрос, чтобы заполнить неловкую паузу. Опоздание Скотта наносило удар по престижу Танаки. Вышестоящие никогда не ждут нижестоящих – особенно в Японии.

– Тунцовая печень.

Только этого не хватало! Сырая рыбья печень, посыпанная золотом. В желудке Ника произошел двойной спазм. Выстрелив в Танаку очередной умиротворяющей улыбкой, Ник потянулся за саке. Однако радужная пленка на поверхности жидкости заставила его насторожиться.

Черт, и здесь золото! Даже не думай, велел он себе и поставил чашку. К саке он и без того относился с подозрением. Прожив несколько лет в Японии, он научился правильно произносить это слово – «сах-кей», но потреблять напиток избегал, памятуя, что название «саке» восходит к древним временам и означает «жевать во рту». Напиток появился на рисовых чеках, где крестьяне жевали рис и выплевывали его в общую бадью, где он бродил благодаря слюне. Лучше бы всего этого не знать. Снова спазм в желудке.

Лучшая саке – а именно ее и подавали сегодня – называлась «бижиншу» – «саке красавицы». Самураи пили только саке, образовавшуюся из риса, побывавшего во рту у девственниц. В наши дни столь экзотические способы, слава богу, не применяются, брожение достигается при помощи химии, чему Ник был весьма рад. Он сомневался, хватит ли в Японии девственниц, чтобы обеспечить должным количеством саке хотя бы этот традиционный ленч заправил «Хонсю». Однако, вопреки разуму, он не мог заставить себя заглянуть в «саказу-ки» – так именовалась чашка для саке, потому что в голове сразу появлялась неприятная картина: бадья со слюной, в которой бродит рис.

– Прощу прощения за опоздание! – выпалил запыхавшийся Скотт Эйвери. – У меня умер... близкий родственник.

Ник недурно умел распознавать беспардонную ложь, однако представители «Хонсю», видимо, не владели этим искусством. Они склонили головы и принесли свои соболезнования; опоздание Скотта было, разумеется, немедленно прощено. Ник отдал должное догадливости Скотта: извинением ему действительно могла служить только смерть близкого человека – лишь в этом случае не страдал престиж Танаки.

Скот уселся рядом с Ником и взял первое суши. Трое японцев, устав от ожидания, последовали его примеру. Потянулся к подносу и Ник. Скотт болтал без умолку, развлекая японцев, чего Ник и ожидал. Он тем временем налил в свою миску с соевым соусом смертельную дозу васаби и обмакнул туда суши с целью смыть золотой налет. Пленка драгоценного металла осталась на темно-бурой поверхности. Обваляв тунцовую печень в рисе и завернув ее в водоросли, он распотрошил ее палочками из слоновой кости, притворяясь, что не владеет искусством обходиться без вилки.

Его манипуляции ни у кого не вызвали интереса. Всеобщее внимание вновь привлек шеф-повар, готовивший второй поднос с суши. На сей раз это был рис и морской угорь «анаго», поданные на тончайших листках из чистого золота.

– Не желаете ли чего-нибудь еще, мистер Дженсен? – спросил Танака.

Ник, надеявшийся, что о нем забыли, оказался застигнутым врасплох.

– Пиво, пожалуйста, – пробормотал он.

Гейши мгновенно обнесли посетителей пивом «Саппоро». Японцы потянулись за кошельками, и Ник выругался про себя. Он хотел всего лишь пива «Лоун Стар», но вышло так, что из-за него началась специфическая игра суши-баров – «японские дерби». Японцы дождались, пока Танака положит под свою рюмку пять тысяч йен, после чего тоже сделали ставки. Гейши, опустив головы, гуськом проследовали за стойку. Из гнездышек размером с наперсток были извлечены «удама» – свежие яйца фараоновой перепелки.

Шеф-повар издал крик и взмахнул ножом, словно это был самурайский меч. По этому сигналу гейши разбили яйца и вылили желтки в стаканы. Шарики желтка размером с монетку, хорошо различимые в янтарной жидкости, опустились на дно стаканов. Это и было началом яичной гонки. Тот, в чьем стакане желток поднимется на поверхность пенящегося пива раньше, чем у остальных, будет провозглашен победителем.

Ник не надеялся на выигрыш. Все пять лет, проведенных в Японии, его преследовало проклятие – тихоходные желтки.

– Где ты был, черт тебя возьми? – шепотом спросил он Скотта.

Тот не отрывал взгляда от своего стакана, хотя его желтку еще только предстояло оторваться от дна, тогда как желток Танаки уже неумолимо приближался к финишу.

– Позже расскажу, – отмахнулся он.

Ник расплатился с победителем – Танакой, по-прежнему недоумевая, зачем одно из ведущих лиц «Хонсю» пригласило их со Скоттом. Он вертел в руках суши, умудряясь брать только по одному канапе из каждой дюжины и так же ловко обходясь без льющейся рекой саке. Скотт тем временем без умолку нес отъявленную чушь.

Ник давно пришел к выводу, что ни одна нация в мире не относится с таким почтением к ярлыкам, как японцы. Для них главное – громкое название, имя. Скотт Эйвери закончил несколько престижных учебных заведений: Чоэйт, Йель, Уортон. Зато об альма-матер Ника, колледже Хиллкрест-Сити, в Токио не знала ни одна живая душа.

Когда трапеза наконец-то стала подходить к завершению, Хито Танака поднял свою чашку с саке и провозгласил, обращаясь к Нику:

– За плодотворное сотрудничество и новый напиток, подобный вашему «Алабамскому кофе со льдом»!

– Банзай! – отозвался Ник, по-прежнему ловко манипулируя извечной техасской улыбкой до ушей. Наконец-то до него дошло, в чем заключался смысл приглашения на ленч с золотом. Он поднес свою саке к губам, но пить не стал.

После положенной череды тостов и восхвалений в адрес шеф-повара Ник и Скотт поблагодарили Танаку и сели в такси.

– Ну и по какому поводу весь этот сыр-бор? – спросил Скотт по дороге в офис, состоявшей из сплошных пробок.

– Марк Нолан получил повышение, мы тоже. Теперь мы будем главами отдела маркетинга.

Скотт поджал губы. В кои-то веки он не находил слов. Наконец он спросил:

– Вместе?

– Иначе Танака пригласил бы одного, главного.

– Ты прав. Но как они узнали об этом раньше нас?

– Разведка не дремлет. – Да, стало быть, и в Уортоне учат далеко не всему. Ведь прекрасно известно, что японские компании ведут подробнейшие досье на своих служащих. Бесчисленные частные дознаватели раскапывали подробности их личной жизни. Не приходится сомневаться, что еще более пристальное внимание они уделяют клиентам. «Империал-Кола» была крупнейшим партнером «Хонсю», значит, прямой обязанностью японской компании было отслеживать мельчайшие события в «Империал». За время пребывания в Японии Ник четко усвоил правило: что-что, а свои интересы японцы свято блюдут! Так что, если немного подумать, все становится ясно.

– При чем тут «Алабамский кофе со льдом»? – рассеянно спросил Скотт. Ник решил, что он мысленно привыкает к новой должности и раздумывает, как объяснить друзьям совместное пребывание на ней с выпускником какого-то заштатного колледжа Хиллкрест-Сити.

– «Алабамский кофе со льдом» придумал я.

– Ничего подобного! – тут же встрепенулся Скотт, хотя в его тоне не было обычной самоуверенности. – Этот продукт был детищем Марка Нолана.

– Верно. Получив от меня идею, он проделал самую трудную работу: провел ее по всем этажам корпорации и проконтролировал технологию.

– Значит, в обмен на это он и привез тебя в Японию. – Видимо, Скотт усматривал в этом подходящее объяснение тому, каким образом Ник, миновав сложную иерархию, сразу очутился в самом доходном отделе «Империал-Кола».

Ник воздержался от ответа. Он предвидел, что после пяти лет в одном кресле со Скоттом Эйвери перейдет на еще более высокую, уже самостоятельную должность с неизлечимым геморроем.

– Кстати, почему ты опоздал? – осведомился он, резко меняя тему. – Впрочем, надо признать, ты здорово ввернул насчет чьей-то смерти!

Скотт буквально побелел, чему не смог помешать отменный загар, приобретенный им в прошлом месяце во время отпуска на острове Бали.

– Прежде чем я выскочил из офиса, тебе звонили из Техаса.

– С моей матерью все в порядке?

– Мать в порядке. Звонивший сообщил о смерти Трейвиса Прескотта.

Ник окаменел. Трейвису было тридцать четыре года, на три года меньше, чем Нику. Умер? Это невозможно!

– Как это случилось?

– Сердечный приступ.

– Совершенно исключено. Он был троеборцем с безупречным здоровьем.

– Это бывает, – сказал Скотт и перечислил нескольких известных спортсменов, скончавшихся как раз от инфаркта. – Тело будет доставлено самолетом с Мальты в Хьюстон. Похороны назначены на субботу. Ты, наверное, пошлешь цветы?

– Нет, я полечу сам.

– Сейчас, когда вот-вот объявят о повышении? Да ты в уме?!

– Если бы не Трейвис Прескотт, я бы до сих пор торчал на складе и возил продукцию «Империал» на тележке, вместо того чтобы сбывать ее крупными партиями.

...Техасское солнце клонилось к закату. В небе над кладбищем Вудлоун почти не было облаков. Ник стоял рядом с отцом Трейвиса, Остином Прескоттом, и смотрел на гроб, в выборе которого успел принять участие. Гробовщики, обладавшие своеобразным юмором, назвали этот простой сосновый ящик «Чайной розой».

Тоскливый гудок поезда, мчащегося в западном направлении где-то за эвкалиптами и зарослями мимозы, отвлек Ника от слов священника. Он чувствовал на себе взгляды всех пришедших проводить Трейвиса в последний путь и догадывался, что они удивлены его присутствием. Прошло пять долгих лет с того дня, как он стоял здесь же, неподалеку, в последний раз.

Ник не сводил взгляд с крышки соснового гроба и пытался представить себе, как выглядит сейчас Трейвис. Из этого ничего не получилось. Зато на память пришла его первая встреча с этим человеком. Произошло это в обстоятельствах, не располагающих к близким отношениям, но, видно, им суждено было стать друзьями. Трейвис входил в группу лучших студентов колледжа, которых направили на хьюстонский склад «Империал-Кола» в рамках учебно-практической программы «Снизу вверх». Ник работал на этом складе уже четыре года, с тех пор как окончил школу. Раз в год рядом появлялись амбициозные молодчики из колледжа, не скрывавшие, что для них это лишь временный плацдарм на пути вверх по корпоративной лестнице.

Трейвиса дали в подручные Нику, и тот сознательно взвалил на него самую тяжелую работу – загрузку машин, обслуживающих торговые автоматы. Когда Трейвис в конце первой недели предстал перед Ником, тот не сомневался, что сейчас последует просьба о переводе на более легкую операцию.

«Как насчет пивка? – начал Трейвис. – Я угощаю».

«Нет». Нику вовсе не улыбалось принимать взятку от хлыща из колледжа. Он поспешил к своему автомобилю. Трейвис нагнал его.

«Тогда, может, поужинаем как-нибудь вечерком?»

«Слушай, давай-ка разберемся. – Ник ткнул Трейвиса в плечо указательным пальцем. – Тебе захотелось работенку полегче? Заруби себе на носу: этим занимается отдел кадров».

«Да нет, я не жалуюсь на свою работу. Просто я хочу познакомить тебя с моей сестрой».

Ник едва не прыснул, представив себе, какова должна быть сестрица Трейвиса. Наверное, страшна, как смертный грех, иначе не стала бы прибегать к такой помощи.

«Она кажется немного заносчивой, но на самом деле она не такая. Просто она застенчивая. Она видела тебя на складе, но ты никогда...»

«Кто твоя сестра, черт возьми?»

«Секретарь мистера Робинсона, Аманда Джейн».

Вот те на!

«Чем вы кормите на ужин?»

Заупокойная служба кончилась, и Ник повел старого Прескотта, сильно ослабевшего от рака простаты, к машине, чтобы в молчании совершить обратный путь к дому, где Остин, вдовец, в одиночку вырастил Трейвиса и Аманду Джейн. Ник трепетал при мысли, что Остин останется один в пустых, навсегда умолкнувших комнатах, когда скорбящие разъедутся, а он, Ник, улетит обратно в Японию.

Остин споткнулся перед домом, где друзья приготовили стол с напитками и закусками. Держа Прескотта за руку, Ник не сомневался, что не пройдет и года, как старика зароют в землю рядом с женой, дочерью и сыном.

– Ник! – окликнула его одна из подруг Аманды Джейн. – Позволь, я положу тебе чего-нибудь поесть.

За небольшим обеденным столом в дальнем конце гостиной в свое время радостно смеялись люди. Сейчас здесь бродили малоизвестные ему личности, накладывавшие себе картошку, амброзию, холодную курятину, фасоль. В углу стоял карточный столик, уставленный бутылками и пластиковыми стаканчиками, там же лежали салфетки, оставшиеся еще с Нового года.

Ник вынул из холодильника под столиком бутылочку пива, потом еще и еще. Он умял несколько тарелок добротной еды, ведь, покинув Техас, ему ни разу не пришлось толком поесть.

После наступления темноты гости разъехались. Ник проводил Остина Прескотта в кухню. Старик вынул из буфета бутылку текилы и соус «табаско». Смешав то и другое поровну и добавив льда, он протянул один стакан Нику, другой взял себе. Ник сомневался, выдержит ли его растренированный желудок эту убийственную смесь под названием «бушуокер», но не стал отказываться, зная, что Остин помнит, как они сиживали с Трейвисом на заднем крыльце, потягивая такой же коктейль и жаря барбекю.

Остин вывел его на лужайку, где упал в садовое кресло и проговорил:

– Давай сменим тему. Как твоя мать?

Ник едва не ответил «по-прежнему», но в последний момент передумал:

– Неплохо. Я заеду в Копыто Мула навестить ее, прежде чем лететь обратно.

Остин несколько минут разглядывал тополя, разделявшие дворик на отсеки.

– Жизнь слишком коротка, – проговорил он.

– Это точно. – Ник глотнул коктейль и едва не поперхнулся.

– Трейвис оставил все тебе.

Трейвис и без того много для него сделал. Он был ему не просто другом, а почти братом. Даже больше чем братом. Почему Ник вовремя не помирился с ним? Просто потому, что никак не ожидал, что все так нелепо закончится. Ник полагал, что гнев Трейвиса понемногу утихнет и они спокойно устранят возникшие разногласия. Теперь было слишком поздно.

– Он оставил тебе «Альфа-Ромео», катер и акции строящегося на Мальте отеля.

Тяжесть, разом придавившая Ника в ту минуту, когда он узнал о смерти Трейвиса Прескотта, все росла. Теперь она грозила его раздавить. Дом, воспоминания, пустота...

– Когда меня не станет, все это, – Остин обвел рукой дом, – станет твоим, сынок.

Ник закинул голову. Какого черта ему понадобилось на другой стороне земного шара, когда люди, по-настоящему его любящие, всегда оставались здесь?

После длительного молчания Ник перевел разговор в другое русло:

– Мне не нравится жить в Японии.

– Почему?

– Страна маленькая, тесная, невероятная дороговизна. – Это ли главное? Подумав, он добавил: – Полная противоположность Техасу. Мы здесь все независимы и своенравны.

– Ты прав. И чертовски горды собой.

– А в Японии индивидуализм – почти что преступление. Человек принадлежит своей компании. Твоя жизнь определяется компанией и местом, которое ты в ней занимаешь. Конечно, «Империал-Кола» тоже проводит свою политику, но мы, по крайней мере, не боимся высказываться начистоту. – Послушав какое-то время стрекот кузнечиков, он собрался с духом и облек в словесную форму решение, которое принял еще на похоронах: – Я туда не вернусь.

– А как же твое повышение?

– Жизнь и так коротка. Я хочу жить там, где мне хорошо.

Ник встал, вернулся в дом и позвонил в Токио Марку Нолану.

– Это невозможно! – Эхо, сопутствующее спутниковой связи, не могло скрыть гнев Марка. Ник терпеливо выслушал человека, который не забыл его идею о сбыте кофе со льдом в Японии. Дело пошло столь удачно, что Нолан был обязан этому карьерой и в ответ постарался, чтобы Ника перевели в отдел маркетинга. Когда пять лет назад Нику потребовалось покинуть Техас, Марк Нолан снова помог ему, организовав его назначение в Японию.

– Я очень ценю все, что вы для меня сделали. Но я не вернусь.

Ник повесил трубку, расстроенный тем, что вынужден был разочаровать человека, оказавшего ему неоценимую помощь. Но уверенность в правильности принятого решения была непоколебима. Чувствуя, что Остину надо побыть одному, он поднялся на второй этаж, где задержался перед дверью в комнату Аманды Джейн. Рывок – и дверь распахнута. Можно было подумать, что он ожидал застать хозяйку в комнате... Он включил свет. Все было пусто, стены голы. Фотографии с туалетного столика исчезли. Единственным напоминанием об Аманде Джейн было льняное покрывало. Ник мысленно перевел стрелку часов назад и припомнил приобретение этого покрывала у переезжавших соседей...

Он поспешно выключил свет, чтобы не захлебнуться в пучине воспоминаний. Перейдя в старую спальню Трейвиса, Ник рухнул на кровать. Утомление было слишком велико, раздеваться не хотелось. Он тщетно уповал на то, что из-за смены часовых поясов быстро погрузится в сон, этого не произошло. Пришлось поставить кассету с текстом книги «Прямая и явная угроза», которую Ник слушал в самолете.

Однако сосредоточиться не удалось. Его взгляд шарил по стене, по потолку. Много лет назад Трейвис набрал на компьютере большую надпись: «Доверься волне, не противься потоку». Смерть друга казалась Нику совершенно противоестественной. Он вышел на крыльцо и обнаружил Остина в обнимку с коктейлем.

– Тебе бы надо съездить на Мальту, чтобы продать машину и катер, – неторопливо сказал Остин и отпил немного из стакана. – В ящике стола ты найдешь фотографии. Пойди взгляни.

Ник принес фотографии Остину. Катер оказался не просто катером, а дорогим «Донци». На одном из снимков Трейвис был запечатлен с брюнеткой в бикини из рыболовной сети. Парочка была сфотографирована на пляже какого-то тропического острова, хотя это наверняка была все та же Мальта. Ник оценил пейзаж взглядом профессионала и понял, что перед ним готовая рекламная картинка.

Он внимательнее пригляделся к женщине. Ее черные волосы достигали плеч, глаза имели миндалевидную форму. На вкус Ника, особа была слишком знойной и злоупотребляла тушью для ресниц, однако он не мог не признать, что от нее трудно отвести взгляд.

Следующий снимок заставил его прищуриться и даже подойти ближе к фонарю. На фотографии красовались совершенно голый Трейвис и та же особа уже без бикини, оседлавшая Трейвиса и сладострастно запрокинувшая голову. Она либо только что достигла любовного пароксизма, либо приближалась к нему ускоренными темпами.