- -
- 100%
- +
Подходит к пустому перекрёстку. Машины зимой здесь не ездят, да и бензина для них нет, его выдают только на служебные и военные автомобили и только определённым лицам. Навсегда выключенные трёхглазые зрители светофоров навечно остались бдить за беспорядками на улицах, не в силах помочь. Когда-то они светили разными цветами, решая судьбы, предотвращая лишние смерти, держа порядок. Сейчас же кажется: весь порядок как раз без них и рухнул, хотя они тут совсем ни при чём.
Путь его лежит налево, через Цветочную улицу. Узкий коридорчик промеж сугробов замело ночью, и ещё никто не успел протоптать его заново, отчего участь первопроходца выпадает на плечи Дамира. Он подходит к снегу и делает первый шаг в холод. Штаны намокают не сразу, но это явно будет иметь последствия: здоровье у него от стресса и по природе ни к чёрту.
— Ах, чёрт, холодно-то как… — пробубнил тот, сильнее укутываясь в одежду. Натягивает шапку глубже, прячет лицо в шарф, а руки в перчатках — в карманах куртки.
Шаг за шагом мороз всё сильнее пробирает всё тело: ноги колет от холода и влаги, которая стекает в обувь, колени трясутся от мороза, а влажное дыхание замерзает инеевой коркой на внутренней ткани. Ранее лёгкая утренняя морось начинает набирать обороты, плюясь всё более крупными хлопьями снега в лицо, лезет в глаза, за шиворот.
Тучи сгущаются всё сильнее, когда он подходит к средней образовательной школе №67. Начинают падать более крупные, грязно-серые хлопья. Подул ветер, пробиваясь через слой тонкой серой куртки, залезая холодными порывами под шапку, морозя лысый череп, щекоча шею и засовывая свои холодные пальцы под шарф. Поёжившись, он быстро отворяет дверь и заскакивает в не менее холодное, но безветренное учебное заведение. Сквозняк с силой захлопывает дверь, и Дамир плечом придерживает её, вставляет ключ в скважину и проворачивает. Щелчок замка — наконец он в относительной безопасности.
Мужчина отряхивает ноги и куртку от снега, и под ним быстро образуется насыпь из белой пудры. Глаза окидывают пустой входной зал, покрытый полутьмой. Из помещения в разные стороны идут два коридора в боковые крылья и ступени на следующие этажи.
Шаги эхом раздаются по холлу, коридорам, оставляя за собой поначалу снежные следы, пока учитель идёт к своему кабинету. Школа почти мертва: ученики заняты своими, более важными на сегодняшний день делами, а большинство преподавателей погибло. Он лично был на похоронах почти каждого из них, а последних закапывал сам, ведь хоронить их было попросту некому. Среди всех педагогов остался только он один — учитель химии, Серик Дамир Платонович, Туаденец казахского происхождения, собравший последний учебный класс, состоящий из семнадцати детей разного возраста: от мала до велика, но с каждым днём их становилось всё меньше и меньше, пока совсем никто не прекратил ходить на уроки.
***
Пустая школа неестественно пугает темнотой и лиминальностью, но Дамир уже привык к пустоте и зачем-то нередко ходит сюда просто посидеть в тишине, ведь учить уже некого, да и работал он уже несколько лет на заводе по производству боеприпасов. Его тощие руки, не привыкшие к тяжёлому труду и не державшие в своих пальцах ничего тяжелее перьевой ручки, огрубели, покрылись трудовыми мозолями, мелкими и крупными царапинами по всему предплечью. Такими руками только на станке работать, не то что красивым почерком химические формулы на доске писать.
Кабинет №52, табличка «Химия». Рука падает на холодную ручку и толкает дверь внутрь. Пустой полутёмный класс был его местом силы, где он чувствовал себя по-настоящему живым. Пару недель назад тут казалось, будто кончилась блокада, и тут он мог делать то, что умел делать лучше всего — учить детей: хоть химическим формулам, хоть определять на слух, летит бомбардировщик, дрон или разведывательный самолёт.
Холодный влажный воздух ударил ему в лицо, заставляя зажмуриться, дабы не ослепнуть. Открытое окно свистело метелью, закидывало снег внутрь, собирая немалый сугроб прямо у подоконника. Неведомым образом ветер выдавил замок наружу из оси, отчего окно распахнулось, и теперь, подобно сердцебиению массивного существа, пластиковая рама хлопает о ближайшую бетонную стену. Дамир, закрыв поток ветра в лицо рукой, начал постепенно пробираться к окну, дабы закрыть его, хватается за ручку, пытается вставить замок обратно на место, но тот не поддаётся.
— Ах, чёрт! — со злости бьёт ладонью по металлической основе, отчего та наконец встаёт в пазы. Давит на стекло, преодолевая ветер, и с щелчком проворачивает рукоять, как только ветер прекращает задувать в кабинет.
Руки медленно опускаются с окна. Тело начинает бессильно кренить в сторону, веки — опускаться.
— «Нет… нет, нельзя спать», — пронеслось у падающего на бок учителя. — «Замёрзну — не проснусь. Но, быть может, чуть-чуть…»
Но нога сама ставится в устойчивую позицию, не позволяя хозяину пасть в вечность. Руки опираются на подоконник, взгляд устремляется на улицу через узоры инея на стекле, рисующего формулы сложнее и красивее любой человеческой. Снег за ними застилает горизонт, засыпает дома, высотки и хрущёвки, усиливаясь с каждой минутой. Неудивительно, что окно выбило: здание старое, не выдерживает натиска природы, а на ремонт нет ни денег, ни средств, ни сил. Никто и не думал вкладываться в поддержание работоспособности школьного трупа, ведь сейчас его можно использовать максимум в роли склада, да и то даже так его не приведут в порядок.
Дамир отходит от стекла, выходит в центр класса, идёт к учительскому столу. Рука отодвигает рабочее кресло, тело опускается на промерзшую ткань сиденья. Хрупкая наледь хрустит под весом учителя, но отпускает мебель. Взгляд проходит по полупустому кабинету: большую часть мебели уже вынесли, пустили на костры, на стройматериалы. Лишь некоторое время назад ее перестали трогать.
Перед глазами пронесся тот день.
***
13 ноября 2013 года. Зима вовсю пытается пустить свои корни, но осень еще стоит на своем посту, лишь изредка давая слабину, позволяя холодной сестре сыпать злостным снегом. Вот и в тот день был один из таких моментов: первый снег шел с неба, ознаменуя скорое приближение еще более сложных дней.
Дамир зашёл на территорию школы №67, переступая порог калитки. Худые люди в оранжевых жилетах поверх курток вовсю выносили из парадного входа мебель и предметы интерьера: парты, стулья, кресла, столы, плакаты со стен, шторы актового зала. Возле ошивались люди в форме, с закрытыми балаклавами лицами, без погон, но с зелёными повязками на правых плечах и соответствующими знаками различия, в которых он не разбирался, а на левых плечах красовались чёрно-бело-зелёные горизонтальные триколоры.
При виде данного бесчинства, расхищения храма разума и знаний, сердце забилось в ушах, скулы свело, а зубы заскрипели. Учитель сорвался с места, подбежал к воякам.
— Вы чего делаете?! Кто вам позволил?! — безудержно орал Дамир.
— Мужчина, успокойтесь. Распоряжение администрации — перенести всю мебель на нужды города, — спокойно отвечал один из военных.
— А где ордер?
Погоновец закатил глаза, но все-таки сунул руку в нагрудный карман черной куртки, вытянул из него желтоватый листок бумаги и протянул учителю. Дамир быстро схватил лист, натянул очки со лба, вчитался в текст. Приказ датирован ровно сегодняшним днём, подписан и проштампован по правилам, так что не придраться.
— Но… — начал тот, но внезапно послышался грохот позади солдат. Пара работников, что тащили нелёгкий металлический стол с кухни, случайно уронила его на землю, отчего тот заскрипел. — Да что же вы делаете, черти неблагородные!
Дамир хотел было дёрнуться, но его схватил военный, отдернув в сторону.
— Мужик, успокойсь!
— Ах ты ж! — на эмоциях попытался ударить спецназовца худым кулаком, но тот легко отбил атаку, перехватил автомат, ударом прикладом по рёбрам согнул Дамира пополам, а следующим — по лицу, сбил на влажную землю.
— Спокойной ночи, мудак, — послышался голос прямо перед тем, как сознание отключилось.
***
Дамир вернулся в реальность из воспоминаний. Пальцы непроизвольно сжались, а на душе заскребли кошки. Тогда ему повезло: могли и застрелить, но воспоминания не давали покоя. Перед глазами в пустом кабинете еще сидели фантомы последних учеников: Алина Совкова, Антон Морозов, Никита Колхин и другие. Он не мог простить себе, что потерял своих детей: кто погиб, кто ушёл и не вернулся. Быть может, когда-нибудь сюда вернётся жизнь и дети. Когда-нибудь, но не сейчас.
ДОСЬЕ 6 — ОРУЖЕЙНИК
Утренний рассвет. Солнце ещё скрывалось за восточными горами, оставляя город в синей тени, лишь пуская тонкие лучи через прорези в горах. Тёмное небо уже сменило свой окрас на голубо-белый оттенок, а всё полотно покрыллсь пушистыми пятнами светлых, снежных облаков, не предвещающих ни суровой метели, ни пасмурной погоды в принципе. Хвойный лес постепенно оживал, просыпался от долгого зимнего сна. Февраль кончался, постепенно отдавая свои права на владения следующему месяцу.
Снега медленно таяли под влиянием светила, но за ночь вновь охватывались уже прочной ледяной коркой. Меж стволов деревьев всё чаще можно заметить живность: то белка по коре полезет, то заяц меж деревьев проскочит, то сова пролетит. Нередки и случаи появления волков и даже медведей: голодные животные выходили «в люди», в частные сектора на окраинах города, искали добычу. Бывало, что от них страдали горожане, а истории об этом слухами расходились почти по всей «деревенской» территории.
Девушка с фамилией Соколова и именем Алёна просыпалась не слишком рано, обычно часам к десяти утра, но на сей раз что-то отличалось. Быть может, дело заключалось в довольно крупной сумме продуктовых билетов, что выступали в роли новой валюты, полученной вчера от хорошей сделки, или ещё в чем-то, но настроение сегодня было приподнятое, необычно хорошее и весёлое.
Бледные, почти белые волосы до плеч раскиданы вокруг головы на подушке. Светлые, широко поставленные голубо-серые глаза окидывали взглядом полутёмную спальню покосившегося, но всё ещё надёжного дома, построенного задолго до войны ещё её дедом. Простой интерьер: старая кровать, шкаф, прикроватная тумба, мелкая печь и старые жёлтые обои в белый цветочек, поклеенные бабушкой незадолго до смерти.
Алёна встаёт с кровати, выходит в коридор, а сразу после — и в прихожую. Воздух здесь холоднее, но ещё терпим: свитер молочного цвета с высоким воротником спасает. Рука открывает деревянную дверь и пускает морозный поток воздуха прямо в лицо, заставляя на мгновение зажмуриться. Нос улавливает утреннюю свежесть, наполняет лёгкие холодом. Тяжело вздыхает и окидывает взглядом передний двор с гнилым частоколом и приоткрытой калиткой на границе. Площадь двора покрыта заросшей высокой травой, с редкими скоплениями снега. Она спускается с крыльца, заворачивает за угол, идёт вдоль стены дома. На заднем дворе красуется кирпичный колодец квадратной формы, люк в погреб, пара мишеней в виде досок с силуэтами, изрешечёнными пулевыми отверстиями, старый пустующий сарай, где ранее разводили свиней и кур. После начала голода их забрали погоны, пустили на мясо, даже и не думая о том, что их можно было бы разводить. С того момента ни возможности, ни средств вести животное хозяйство не было, но на смену пришло сельское: летом по всему двору росли огурцы, помидоры, картофель, ягоды, заготавливавшиеся на зиму в виде солений и варений, а сохранялись под землёй, в погребе.
Девушка подходит к задней стенке дома к люку. Через ручку просунута доска, выступающая в роли засова. Пальцы ловко вытягивают деревяшку с места, с силой поднимают нелёгкие дверцы погреба. Ступени кирпичной лестницы спускаются вниз, во мрак подземелья, сквозь который не пробивается солнечный свет. Ноги ступают по кирпичу, очи постепенно привыкают к вырвиглазной тьме. Пара мгновений, и вот в темноте начинают виднеться стеллажи с постепенно к заканчивающимся запасами. Каждую зиму с начала голода в городе они запасались урожаем: в центр идти далеко, ведь только там и была раздача продуктов, да и то мизерная, которой еле-еле хватает на человека. Их же запасы позволяли жить сыто, хоть и приходилось скрывать это от милиции: они периодически устраивали осмотры домов на наличие переизбытка и «раскулачивали» запасы, отнимали излишки.
Ладонь на ощупь хватает банку с чем-то болотно-зеленым, бултыхающимся внутри, обхватывает обеими руками, прижимает к себе и аккуратно, дабы не споткнуться и не разбить стекло, поднимается обратно наверх, на свет. Оказалось, что прижала к себе немалую банку засоленных огурцов, которой хватит на два дня точно, если завтракать, обедать и ужинать, и на три, если экономить. Подобная пища была не в её вкусе, но выбирать не приходится, особенно из того, что осталось.
Девушка возвращается в дом, на кухню: рабочий кухонный стол вдоль всей стены, неработающий кран, такая же неработающая газовая плита и духовая печь, шкафчики. С другой стороны был обеденный стол: простая доска с ножками. В углу металлическая печка, аналогичная из спальни, с дымоходом-трубой диаметром с кулак, уходящий в стену. Отец заранее понимал, что отопление зимой быстро отключат, отчего провел собственное на дыму: несколько печей по всему дому и теплые трубы вдоль всех стен. Тепло труб грело воздух зимой, позволяя комфортно находиться в кирпичной коробке без нескольких слоев одежды.
Она подходит к столу, ставит на него банку. Хватает открывашку из столового ящика, давит в нескольких местах, прикладывает усилие, и жестяная крышка со звонким хлопком поддается. В нос ударяет не самый приятный запах рассола, но выбирать, опять же, не приходится. В руке оказывается вилка, втыкается в небольшой огурец, откусывается зубами. Во рту образуется кисло-солено-сладкий привкус от смешения всего. Мозг уже отказывается воспринимать очередной огурец, но все-таки выбирать вновь не приходится. Вслед за первым в рот отправляется и второй, но после него желудок объявляет, что на сейчас хватит: пусть он лучше слегка поголодает до обеда.
В голову приходит новая мысль. Чай может помочь обмануть разум, хоть и не накормить целиком. Конечно, настоящий чай уже давно весь кончился, еще в первые годы, и не только у них, а у всего города, но на замену пришли всяческие ромашки, ягодные заварки, а иногда даже крапива и грибы, пусть это было и совсем невкусно. Крапива в принципе стала новым хлебом для горожан: она активно растет, из нее можно делать ставшие популярными похлебки, салаты, ее добавляют в омлеты, яичницы.
Лично она предпочитала хвойный чай: вокруг города еловый лес, отчего сбор был легок. Иголки, шишки с веток или сами ветки: все шло в расход, все варилось, все пилось. Вот и сейчас она решила заварить себе чаю. Встала со стула, подошла к ящикам, начала открывать их в поисках запасов. В первом — кастрюли, во втором — всяческие пакеты, тазы и доски, в следующих — всякая мелочевка. В четвертом наконец был обнаружен нужный контейнер: на дне валялись остатки иголок, а в углу лежала шишка.
— Эх, черт… придется идти собирать.
Алена высыпает остатки на стол, берет коробку под мышку, идет к выходу. Накидывает на себя синюю отцовскую куртку, где некогда на плече красовался крупный красный крест. Из кармана достает перчатки, на голени натягивает высокие резиновые сапоги цвета оливы. Вновь выходит на улицу, но уже не на задний двор, а за калитку. Огибает весь участок, протискиваясь между своим и соседским заборами. Участок соседа два года как брошен, но срезать напрямую через него совесть не позволяет, будто кажется, что когда-то туда вернутся люди. Хотя это вполне возможно: сосед-то не умер — переехал.
Оказавшись на задах, она окидывает взором представший перед ней лес в полутораста метрах от города. Всего ничего. Влажная от росы трава приятно шуршит под резиновыми подошвами, проминаясь под весом. Упругая земля приятно пружинит, редкий снег постепенно тает, пропитывая почву влагой. Периодически грунт хлюпает под ногами, скрипит о резину, но чаще просто поглощает все звуки.
Первые деревья остаются позади. Лес окутал своей тенью, раздвигая ели перед девушкой, замыкая за спиной. Пройдя буквально пять метров, она принялась хвататься перчатками за покрытые иголками ветки. Буквально несколько обломов — и объем свободного места в контейнере уменьшается вдвое, но если ощипать палочки, то иголок получится совсем мало.
Внезапно раздается гудок машины где-то со стороны домов и последующий сложно различимый восклик.
— Хозяйка! — послышался второй крик. Явно кавказский акцент, хриплый голос. Кто-то прибыл что-то купить или продать. Алена тяжело вздохнула, но все равно развернулась обратно.
Уже протискиваясь обратно, она вновь услышала восклик.
— Да успокойтесь! Иду, иду! — та вынырнула из щели. На нее уставился смуглый мужчина за тридцать, под стать своему акценту, стоящий у открытого багажника старой бежевой грязной «четверки» с символикой на капоте: буквы ДК с короной сверху — знак банды Дома культуры Первомайского района. — Зачем кричать, как оголтелые? Сейчас всех соседей поразбудите!
— А они тут есть? — он окинул взглядом пустую улицу. И вправду, кажется, будто никого нет: время приближается к половине двенадцатого, а вокруг пусто, нет шума бытовой жизни, нет идущих на работу людей.
— Вот по этому и говорю, что разбудите — спят еще все тут. Так, что вам надо?
— Мне хозяйка нужна, — он кивнул на дом, — Алена Степановна. Ты ее дочь?
— Нет, это я Алёна Степановна! — она двинула к гостю. У того от слов девушки глаза по пять копеек: явно было видно, что не юную деву он ожидал увидеть, а более взрослого, опытного профессионала.
— А… это… оружие в общем на продажу привез, сказали, тут можно продать…
— Да можно-можно, если захочу купить. Дай посмотрю, что у вас там.
Она подошла к багажнику, заглянула внутрь, не отпуская контейнер. На дне валялось несколько стволов: три Макарова, два Глока и даже старая лимонка, лежащая в углу так же, как и шишка в пустом контейнере.
— На, подержите, — она сунула в руку опешившему бандиту хвою, а сама принялась рассматривать оружие детальнее.
Пара ПМ была в норме, у третьего яво были какие-то проблемы, первый Глок — какой-то старый, весь ржавый, а последний был внешне в порядке. Рука потянулась к гранате, и тут же чека, а вслед за ней и скоба отлетают от старости. И без того широкие глаза кавказца готовы выпасть из глазниц, но реакция девушки позволяет отбросить её в сторону дороги. Взрывчатка приземляется на землю в метрах тридцати от них, и взрывом трескает и без того изрядно потрёпанный асфальт. Парочка дёргается от звенящего хлопка, но, благо, никакие осколки их не задели.
— Вы вообще с ума сошли?! За состоянием своего боезапаса следите?! — начала Алёна кричать на испуганного мужика.
— И-извините, я не знал!
— А если бы нас обоих тут сейчас ушатало?! Чтобы нас твои дружки с Первомайского по кусочкам собирали?!
Тот лишь промолчал. В этот момент девятнадцатилетняя девушка напоминала жестокого и серьёзного командира армии, а не себя саму. Она со шлепком ударила себя ладонями по лицу, вновь тяжело вздохнула.
— Ах-р, ладно, проехали, — упёрлась руками в багажник, рассматривая пистолеты на дне. — За всё это добро я дам, ну, допустим, пятьдесят пять талонов.
— Всего пятьдесят пять?!
— Бери, что дали, или вали! Ты вообще видел состояние своих пистолетов?! Мне что, теперь металлолом за миллионы покупать?
— Ладно, ладно, — буркнул тот себе под нос, скрестив руки на груди, но всё ещё держа одной рукой контейнер. — Пойдёт.
— Сейчас, одну минуту, отнесу в дом и захвачу оплату, — она взяла в охапку оружие, хвою и двинулась к открытой калитке. Заходит домой, не разуваясь, входит в спальню, бросает всё на кровать. В шкафу, на третьей полке закрытой части, оказывается сейф с паролем и магнитным замком.
— Так, семнадцать… тридцать два… девять… — она быстро тыкала на нужные кнопки, пока дверца с металлическим щелчком не вылетела с места, чуть не ударив руку хозяйки. Внутри лежало несколько стопок новой валюты — талоны, продовольственные билеты, в простонародье — жраткарты. Деньги оказались никому не нужны и отошли на второй план, а на смену им пришли эти бумажки, выдаваемые за упорную работу администрацией города. Взамен на них можно получить еду. По факту, на всё нынешнее состояние девушки можно безотказно жить несколько месяцев, да только после придётся вновь копить и где-то работать.
Она взяла некоторую часть «денег», отсчитала 55 штук ровно.
— Вот, держи, — протянула она, вернувшись обратно к продавцу.
— Отлично, — сунул жраткарты в карман, садясь обратно в машину. — Ну, хорошего дня. До свидания.
Машина завелась, тронулась с места, плюясь грязью из-под колёс. Дрифтом развернулась почти на месте, чуть не зацепила забор противоположного соседа и умчалась в направлении города. Алёна проводила мужчину взглядом, пока его машина не растворилась в общей серости.
Хвою отправила на кухню, а оружие — в третью комнату, бывшую гостиную, нынешнюю мастерскую и оружейную: несколько автоматов на стойке, десяток-другой пистолетов разных видов, куча патронов, разобранное двуствольное ружьё прямо на верстаке. Отец промышлял куплей-продажей оружия для всех желающих, без бумаг и проблем. Сам он был флюгером: сливал информацию врагу, а взамен их обещали вывести из города, но этого так и не произошло. Для всех он предатель, а после его бегства она осталась совсем одна в свои семнадцать лет.
На кухне внезапно оказалось, что питьевая вода кончилась, и теперь ни попить, ни чая сварить, ни даже банально умыться.
— Пу-пу-пу, проблемка… — девушка начала ходить по комнате в поисках ведра для воды.
Оттого что зимой колодец замерзает, воду добывать бывает сложно: приходится топить снег, а когда его нет — идти на реку, бить лёд. Без живительной влаги далеко не уйдёшь. Несмотря на то что на улице уже явно плюсовая температура и всё тает, стоит попытать удачу в колодце: быть может, если лёд и не рассосался, то пара тяжёлых камней с высоты может разбить его, пустив к подземному источнику.
Так она и решила поступить, но вместо того чтобы таскать булыжники, тактика была сменена на более технологичную: привязать пожарную монтировку к тросу, на котором должно висеть ведро, и бросать острым концом на лёд, поднимать и повторять до результата.
Одной рукой держит лом, другой наматывает трос на загнутый конец. Пара оборотов, два узла, проверка — нельзя дать ему утонуть, он ещё может понадобиться.
Первый бросок не дал результатов. Он лишь со звоном отскочил от льда, отколов пару мелких осколков. Подъем, бросок! Опять неудача! Поначалу послышался треск, будто лёд даёт слабину, но в темноте ничего не видно. Бросок номер три! Лёд проломан! В уши тут же ударило журчание воды, хруст льда, поток влажного воздуха в лицо. Казалось, будто артерия, забитая эмболом, наконец пробилась, прочистилась, давая путь крови жизни.
Она сменяет лом на ведро, опускает пустое и поднимает полное, тащит десять литров воды на кухню. Тонкая металлическая ручка впивается в пальцы: не малый вес давит на кожу, поджимая сухожилия к костям. Тонкие ручки мало пригодны для тяжкого труда, но часто приходилось им заниматься. Ведро ставится на печь, идеально подходя площадью дна под площадь поверхности буржуйки. Пара брёвен внутрь, сухая бумага. В одном из шкафчиков столешницы обнаруживается спичечный коробок. Алёна проводит спичкой по черкалу, на конце возгорается небольшой огонёк, и тот тут же отправляется в печь, давая пламя сначала бумаге, а вслед поглощая огнём всё дерево. Тепло начинает разрастаться, греет металл, а вместе с ним и воду. Щеки обдувает жаром, пальцы начинает покалывать от смены температуры.
Постепенно вода начинает испускать пар, ручка нагревается, отчего снять просто так не получится — придётся использовать ткань. Когда вода достаточно нагревается, Алёна аккуратно оборачивает руки полотенцем и снимает с огня. Температура приемлема, приятна на ощупь. Набирает воды в чайник и ставит на место ведра на буржуйке, позволяя вскипятиться до конца. Другую, большую часть воды переливает в таз для питья и бытовухи, а оставшуюся оставляет для последующего мытья. Пока она лишь умывает своё худое лицо, проводит влажными руками по почти что белым волосам, полощет горло.
Чайник начинает активно свистеть, оповещая о конечном кипячении. Пар струёй под давлением вылетает из носика, заполняя пространство вокруг. Соколова хватается за чайник и снимает с огня, тут же плеща воды в свою кружку. За водой идут оборванные иголки ели, первоначально промытые под водой. Заварка медленно начинает красить воду в соответствующий цвет, показывая, что всё работает как надо.