А дальше – море

Она переворачивается на спину немного отдохнуть, приподнимает голову и машет мальчикам. Джеральд встает на ноги и бешено машет в ответ, едва не вываливаясь за борт. Уильям приветственно салютует и усаживает на место Джеральда. Она сдерживает смех, глядя на них, – какие же они предсказуемые, как близки ей они оба, и как ей спокойно рядом с ними. Она вновь переворачивается, немножко плывет брассом, а потом опять переходит на кроль.

Что бы сказала мама, если б увидела? Папа был бы рад, это точно, а вот насчет мамы она не уверена. Этот океан, в котором она сейчас плывет, океан, разделяющий их, он стал шире за минувший год. Та жизнь и та девочка постепенно растворяются. Она по-прежнему пишет домой каждое воскресенье, но теперь ей все труднее заполнять страницу словами. Письма родителей тоже становятся все более краткими и все менее связными. Как будто они не знают, о чем ей написать. Задают много вопросов. Папа больше не пересказывает шутки. Беа рада была узнать из их последних писем, что бомбежки Лондона почти прекратились. Гитлер отступает. Но все еще не безопасно, а папа с самого начала сказал, что она не вернется домой до окончания войны.

В очередной раз поднимая голову, она чувствует, как потяжелели руки и ноги. Каждый гребок дается с большим усилием, чем предыдущий. Но она уже близко к цели. Мистер и миссис Джи уплыли на голубой лодке, и она видит ее, пришвартованную у причала, и знает, что они тоже где-то рядом. Беа проплывает мимо лодок, стоящих на якоре чуть дальше, ее замечают люди с яхты, выходят на палубу и машут ей.

– Почти на месте! – кричит какой-то мужчина. – Осталось чуть-чуть!

Она переживала, каково будет плыть мимо яхт и чужих людей, но ей приятно внимание, и Беа машет им в ответ, когда получается. А потом она видит миссис Джи, радостно подпрыгивающую на причале, и думает, не в первый уже раз, что Джеральд и миссис Джи – вылитые копии друг друга. Беа не видит сейчас Джеральда, но не сомневается, что в эту минуту он ведет себя точно так же.

Наконец она начинает задевать телом мягкие водоросли и чувствует ногами дно. Она больше не плывет, а просто идет к берегу. Там ее встречают Грегори, и миссис Джи заворачивает ее в громадное желтое полотенце, прежде чем расцеловать в обе щеки, еще и еще.

– Ты справилась, я знала, что ты сможешь, – тараторит она.

А мистер Джи улыбается.

– Молодчина, – вновь говорит он, и ей хочется, чтобы он опять ее обнял, но еще больше ей хочется услышать, как эти слова произносит ее отец.

Уходя с пляжа, она оборачивается и смотрит на восток, туда, где остров, а дальше – море.

Милли

Расставание, понимает наконец Милли, сродни переживанию горя. Печаль накатывает волнами, бывают приливы и отливы, но сейчас, когда прошло больше года, приливы ощущаются реже. В каком-то смысле Беатрис уехала навсегда. Милли слышала, что некоторые матери навещали своих детей за границей, но знает, что у нее нет такой возможности. Редж ясно дал это понять, особенно после того, как узнал, что одно судно с детьми на борту было торпедировано. В следующий раз она увидит Беатрис, когда та вернется в Лондон, после окончания войны. Странным образом это знание помогает жить дальше. Временами Милли даже кажется, что все это произошло давным-давно, а материнство – нечто, случившееся не с ней, а с кем-то другим. Американка, похоже, отлично справляется со своей ролью. Однако время от времени Милли позволяет дать волю зависти. Возможно, Нэнси как мать гораздо лучше, чем была она сама. Очевидно же, что там Беатрис счастливее, чем здесь, но Милли никогда не зацикливается на этом. Легче всего, когда удается совсем прекратить думать. Но хватает ее ненадолго.

Как изменился Лондон сейчас, когда бомбежки прекратились. Милли как будто вновь задышала полной грудью. Закончился этот беспросветный ночной ужас. Светомаскировка пока обязательна, но зато они могут оставаться у себя в квартире. Точнее, она остается. Редж теперь часто дежурит в своем отряде. В Гражданской обороне сплошь старики, так что Редж там самый крепкий и дееспособный. Его повысили, так что он постоянно пропадает на дежурствах.

Милли тоже занята. По будням она теперь ведет бухгалтерию для нескольких местных магазинов. А еще пошла добровольцем в качестве водителя «скорой помощи», поэтому вечерами и по выходным колесит по Лондону. Она одна из немногих женщин-добровольцев, которые умеют водить автомобиль, научилась на ферме у дедушки. В Лондоне-то машины только у дам из высшего общества, вот Милли и оказалась неожиданно в новом окружении, среди женщин, которые выросли на Итон-сквер, а лето проводили на юге Франции.

Однажды ночью она оказывается на дежурстве в паре с Джулией Энсли и в полумраке машины рассказывает ей о Беатрис и о том, где та живет в Массачусетсе.

– О, в Бостоне чудесно, – говорит Джулия. – Я уверена, о ней чертовски хорошо заботятся.

– Да, – отвечает Милли. – Конечно, ты права.

– Но, наверное, очень тяжело, – продолжает Джулия, – быть так далеко друг от друга. Мой жених где-то во Франции. Бывает, ночами я просыпаюсь, потому что слышу его голос. У тебя так бывает?

– Нет, – говорит Милли. – В начале было. Но я не знаю, какой у нее теперь голос.

Она замолкает и смотрит в окно, но видит только свое отражение. С чужими легко разговаривать. Реджу она редко говорит что-то подобное. Милли закуривает сигарету и опускает стекло, выдыхая дым.

– Дело не только в голосе, – продолжает она, однако не в силах говорить дальше.

Ее самый большой страх, что она не узнает дочь, когда та вернется домой. Она слышала про матерей, дети которых прошли мимо них, вернувшись. Что это за мать, думает она, которая не узнает собственного ребенка. Милли гасит сигарету в пепельнице.

– Ладно, хватит. – И поворачивается к Джулии: – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Реджинальд

Почти каждую ночь Редж остается на заводе. В те дни, когда дежурит, сразу после окончания смены он переодевается в форму и патрулирует территорию. Маршируя, вспоминает те крохи немецкого, что знает; их учили немецкому на случай, если призовут в солдаты. Но он остается на заводе, даже если не нужно дежурить, а Милли говорит, что ему нужно быть на службе почти каждую ночь.

В такие вечера он идет в паб с парнями, а потом возвращается в казармы. Ему нравится спать на верхней койке, там он, расслабившись и слегка навеселе по возвращении, частенько пишет письма Беатрис.

Беатрис, дорогая моя. Как же я хочу тебя увидеть. Как хочу познакомиться с девушкой, которой ты стала. Помнишь, как я читал тебе книжки и укладывал спать? Наверное, сейчас ты уже слишком взрослая для этого.

Он не представляет, каково это будет, когда она вернется домой. Он волновался, как там девочка освоится в Америке. А теперь уверен, что она никогда вновь не привыкнет к здешней жизни.

Он не отправляет эти письма. В утреннем свете за чашкой кофе перечитывает их и видит отражение своей слабости на этих страницах. Тень того, кем он был прежде. Редж не хочет, чтобы Беатрис знала о существовании этого человека. И он сжигает письма, растирает пепел в прах. Однажды утром, набравшись смелости, он пишет Итану Грегори и просит ответить на адрес завода. Говорит, что Милли беспокоится за Беатрис. Пересказывает некоторые истории, которые они слышали про детей, отправленных в деревню. У нас есть сбережения, чтобы компенсировать все ваши дополнительные расходы, пишет он, хотя это неправда. Нет у них никаких сбережений. Редж почти не рассчитывает на ответ.

Но ответное письмо приходит гораздо раньше, чем он предполагал. Раньше Редж вообще не представлял себе этого американца. Еженедельные письма, которые писала Нэнси, были жизнерадостно официальны, полны восклицательных знаков, а иногда там даже были пририсованы сердечко или цветочек. А Итан, как он теперь видит, парень серьезный. Так, конечно, не угадаешь, но кажется, что он достойный мужчина, не из тех, кто будет орать, или бить, или, боже упаси, грязно приставать к его девочке. Они начинают переписываться – про Беатрис, разумеется, но еще и про Черчилля и Рузвельта, про немецкое наступление, про Японию. Итан говорит, что не надо беспокоиться насчет денег, хотя и дает понять, что Грегори тоже не богаты. У нас есть недвижимость, пишет он, но мало долларов. Это Нэнси у нас из богатых.

Итан упоминает школьный шахматный клуб и как он не сумел заинтересовать Беатрис этой игрой. У нас в доме никто не играет, сетует он. Нэнси слишком рассеянная. Джеральд весь в нее – редко думает хотя бы на три хода вперед. Из Уильяма получился бы прекрасный игрок, пожелай он проводить время со своим стариком.

Редж не играл с детства, но пишет в ответ: Я готов к матчу, если хотите. Они начинают играть в шахматы по почте, посылая открытки через Атлантику. В ожидании ответа Редж ежедневно проверяет почтовый ящик на работе. Каждая открытка приносит порцию радости, словно партия в шахматы с Итаном делает его ближе к Беатрис.

Он не рассказывает Милли, что переписывается с Итаном и что играет с ним в шахматы. Однажды Нэнси упоминает в своем письме, как она рада, что у мужчин нашлись общие интересы. Когда все закончится, пишет она, мы непременно должны встретиться. Вы просто обязаны приехать к нам на остров.

Редж встревожен, что Милли насторожит строчка про общие интересы. Но она, как ни странно, вцепляется в остров. Она наверняка просто из вежливости. Но мы не поедем в Америку, когда Беатрис вернется. Когда эта война кончится, Беатрис навсегда вернется домой.

Редж понимает, что должен рассказать ей про шахматы, про письма. Но ему не хочется. Он хочет сберечь это для себя.

Джеральд

Джеральду удается уговорить Беа поиграть в «Монополию». Он знает, что ей нравятся настольные игры, но она терпеть не может, когда партия тянется часами. Эта «Монополия» – версия семьи Грегори, которую мама как-то сделала на Рождество, с домом на Хиллсайд-авеню, школой для мальчиков, островом и плавучим причалом. А кроме того, Уилли гуляет с друзьями, так что никакого соревнования не будет. Будет просто веселье. В прошлый раз, когда они играли втроем, Уилли перевернул доску и разбросал деньги и маленькие домики. И его отправили спать без ужина.

Через три часа Беа, зарывшись в диван, стонет.

– Ради всего святого, Джи, – умоляет она. – Можно мы просто закончим, и все. Ты победил.

Он улыбается. Никто особо и не стремился выиграть. Мама приносит поднос с овсяным печеньем и кружками какао.

– Какой унылый беспросветный день, – говорит она. – Это поможет вам согреться.

Включает радио, чтобы послушать музыку. Папа слушает ту же программу в своем кабинете.

Стерео, вечно закатывает глаза Уилли, а потом, изображая из себя взрослого, капризно произносит: Мы несовременная семья. Однажды в воскресенье Джеральд проскользнул в кухню и включил радио еще и там. Эй, Уилли, крикнул он, а как это называется, когда целых три динамика?

Музыка внезапно прерывается, мамины руки замирают, спицы застывают буквой Х.

– О господи, – ахает она. – Неужели? – Лицо охвачено ужасом. О чем это она, интересно? – Итан, – зовет она, повысив голос.

Мужской голос по радио объявляет, без всякого вступления, что японцы атаковали с воздуха Перл-Харбор на Гавайях, это только что сообщил президент Рузвельт.

– О господи! – вновь восклицает мама, а потом в дверях появляется папа, и они смотрят друг на друга, а мужской голос по радио продолжает говорить, и Беатрис выпрямляется, лицо у нее мертвенно-белое.

Беа

За ланчем самые популярные девочки школы толпятся вокруг Беа. Они расспрашивают ее про карточки, про то, как заклеивать окна, как жить без мяса. Беа очень старается отвечать на все вопросы, но, как часто в последнее время, и жизнь в Лондоне, и девочка, которой она тогда была, кажутся очень-очень далекими.

Ей ужасно хочется попасть в круг этих красоток. Те, с кем она дружила до сих пор, милые тихони, но совсем не такие, с кем ей хотелось бы общаться, хотя, наверное, они ей больше подходили. А эти девицы яркие, громогласные, из тех, что громко смеются и обмениваются многозначительными взглядами. Они подпускают к себе, только если нужно помочь разобраться с домашним заданием по латыни или когда хотят разузнать что-нибудь про Уильяма. Однажды Люси Эмери подсаживается к ней после ланча.

– Твоя комната рядом с комнатой Уильяма, – начинает она. – А ты видела его когда-нибудь в нижнем белье?

Беа не знает, как ответить.

– В конце коридора, – чувствуя себя полной дурой, бормочет она. – Его комната в конце коридора.

Это правда, но в конце коридора – это через стену от нее. Иногда, прежде чем ложиться в кровать, она касается ладонью стены, зная, что он совсем рядом, по ту сторону.

Все только о войне и думают. В школе наспех сооружают смотровую площадку над часовней, которая чуть выше остального здания, и составляют расписание дежурств для преподавателей и старших мальчиков по наблюдению за вражеской авиацией. К удивлению Беа, Уильям вызывается одним из первых и даже записывается на дежурство в шесть тридцать, еще до начала занятий.

Каждое утро Беа слушает, как он собирается в соседней комнате, а потом скатывается по лестнице. Мгновение спустя она слышит, как распахивается задняя дверь, а потом его шаги, когда он бежит в часовню. Целые две недели она по утрам лежит в постели и прислушивается, а однажды в январе в шесть тридцать уже стоит полностью одетая в кухне. Он влетает в кухню, наматывая шарф на шею.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он, хватая маффин и яблоко.

– Я иду с тобой, – отвечает она.

– Нет, – возражает он, – не идешь.

Беа пожимает плечами:

– Почему это?

– Девчонкам не положено.

– Это просто глупо. Я видела гораздо больше войны, чем ты. Почему я не могу дежурить?

Уильям мотает головой и выскакивает за дверь.

– Я опаздываю, – бросает он через плечо, но она бежит за ним и знает, что он слышит ее шаги позади, но не оглядывается.

Он быстрее, но ненамного, и когда он только начинает вытаскивать из ящика журнал дежурств, Беа уже выбирается на крышу по узкой винтовой лестнице.

– У меня будут неприятности, – ворчит он, не глядя на нее, засовывает за ухо карандаш и, держа в руках планшет, начинает наблюдение за небом.

– Уильям Грегори, – смеется она, – да когда это тебя волновали возможные неприятности? Ты просто не хочешь, чтобы я тут появлялась.

– Да мне нет до тебя дела. Главное, не путайся у меня под ногами. Это важная работа.

Еще месяц назад она расхохоталась бы ему в лицо. Да и он сам высмеял бы любого, кто такое заявит. Важная работа, передразнил бы презрительно. Но Уильям изменился. Беа понимает, что с ним произошло. Она видела, как то же самое случилось с ее отцом в 39-м, хотя она была тогда слишком маленькой, чтобы понимать, в чем дело. Но сейчас понимает. Это страх, который стал реальностью. До объявления войны он нависает над всеми тяжким грузом, постоянной тревогой. Но когда твоя страна вступает в войну, эта бетонная плита падает в центр жизни и никуда больше не девается. А дальше будет хуже. Люди, которых ты знаешь и любишь, могут погибнуть. Она слышала, как родители спорили ночью накануне ее отъезда из Лондона. Я не хочу, чтобы она так быстро повзрослела, говорил папа. Я хочу, чтобы она как можно дольше оставалась ребенком. Беа тогда зарылась в одеяло, закрыла уши кулаками. Я перестала быть ребенком в тот день, когда объявили войну, хотела она закричать. А вы оба исчезли, даже если и оставались рядом.

Беатрис сидит рядом с Уильямом и вместе с ним внимательно смотрит в темно-серое небо, вспоминая, каким выглядело это небо с палубы корабля давным-давно.

– Трудно что-нибудь разглядеть, да, – говорит она.

– Это сейчас так, – кивает он. – Но солнце взойдет, – Уильям бросает взгляд на часы, – через одиннадцать минут. И будет отлично.

Она кивает в ответ.

– А что мы должны увидеть? – спрашивает она.

Он объясняет и показывает, как правильно заполнять журнал.

После, уже спускаясь по лестнице, он останавливается внизу и поворачивается лицом к ней. Он оказывается неожиданно высоким, а черты лица более жесткими.

– Не рассказывай никому, что ты здесь была, ладно?

Беа пожимает плечами. Она не согласна, но ей приятно, что у них есть общий секрет.

– Я не против, чтобы ты приходила, – говорит он, и она понимает, как нелегко ему в таком признаться.

Она с благодарностью берет его за руку. Они вместе сбегают с холма, и она чуть отстает, направляясь к школе для девочек.

– Пока, Уильям, – кричит она. Такой счастливой она не чувствовала себя с тех пор, как началась война.

Милли

В пасхальное воскресенье в церкви Милли вдруг приходит в голову, что Беатрис могла бы вернуться домой прямо сейчас. Бомбежки прекратились. Америка вступила в войну. Разве там она теперь в безопасности? Взвешивая эту мысль, вдыхая запах старого дерева и молитвенников и напевая знакомые слова гимнов, она недоумевает, почему не подумала ни о чем таком прежде? Почему не предложила Реджу? Они даже не допускали мысли, что Лондон может стать безопаснее, чем Америка.

Во время проповеди Милли прикрывает глаза и вспоминает довоенную Пасху. Не в этой церкви. Ту церковь разбомбили еще в начале войны. Церковь, где крестили Беатрис. На Беатрис было миленькое платьице, с буфами и круглым воротничком. А в честь особого случая они купили еще и туфельки в тон, и Милли убеждала малышку, что не нужно рассказывать папе, что они столько денег потратили на наряды. Какая же она тогда была очаровательная. Туфельки с лавандово-лиловыми бантиками, идеально подходящими по цвету к платью. Они вошли в церковь дружно, всем семейством – Беатрис посередине, – держась за руки, и Милли расслышала, как какая-то дама восхищенно ахнула.

– О, какая прелесть, – шептала дама. – Только взгляните на эту малышку.

После службы отправились домой пешком, и выдался редкий для Лондона погожий день с ослепительно голубым небом. А потом был настоящий пасхальный обед, с ростбифом, и йоркширским пудингом, и лимонным пирогом на десерт. Их было всего трое за столом в их маленькой кухне, но Милли накрыла стол кружевной скатертью, доставшейся от матери, вставила новые свечи в хрустальные подсвечники, которые подарили им на свадьбу родители Реджа. Тогда свечи зажигали по особым случаям. А сейчас эти подсвечники покрыты слоями воска, натекшего на них за годы ежедневного использования.

Почему она вспоминает именно эту Пасху? Наверное, потому, что все сразу: день, платье, пудинг, который идеально поднялся. Жизнь, которая была тогда, в которой случались такие вот моменты радости, западавшие в душу. Пока страх не поселился в каждом вдохе.

Но еще и потому, что тогда они с Беатрис были очень близки. Пару лет спустя, когда Беатрис исполнилось девять, она потянулась больше к Реджу, просила его почитать перед сном, поиграть в карты. Перемены были настолько постепенны и незначительны, что Милли их почти и не замечала, пока вдруг все окончательно не изменилось. Она поняла, что с ним дочери интереснее. Но Беатрис все так же доверяла матери свои секреты, пересказывала школьные новости, а когда Милли встречала дочь после уроков, та мчалась к ней через школьный двор, обнимала, спешила рассказать, что случилось за день. И вдруг отношения превратились в формальность. И этот разрыв, пространство между ними как будто увеличивалось. Поэтому, разумеется, Беатрис и решила, что именно Милли настояла на ее отъезде.

По пути из церкви, на шумной улице, она заглядывает в лицо Реджа.

– Ты не думаешь, – начинает она, – что Беатрис неплохо было бы вернуться домой?

– Нет, – сухо отвечает Редж, избегая встречаться с ней взглядом и глядя прямо перед собой. – Война еще идет. Мы же договаривались.

Она хватает его за руку.

– Но ведь не здесь. – Она понимает, что уже практически умоляет. – Здесь теперь абсолютно безопасно. Ты же читал последнее письмо. Она дежурит, наблюдая за небом, вместе со старшим мальчиком. Уж скорее там начнут бомбить, чем здесь.

– Нет, – повторяет Редж. – Она не вернется домой сейчас. До самого заключения мира. Для нее безопаснее оставаться там.

Почему это он устанавливает правила? – возмущенно недоумевает Милли. С какой стати именно он решил, что девочка должна уехать, а теперь решает, что она должна там оставаться?

В коробке, что в чулане, Милли находит пасхальное платьице, с буфами и круглым воротничком. Туфли давно потерялись. Она отдает это платье в церковь, вместе с другими вещами.

Уильям

Свой план Уильям объявляет за ужином, когда еду уже разложили по тарелкам, но мама еще не взяла в руки вилку.

– Итак, – начинает он, разворачивая салфетку, определенно нервничая, – я хочу на лето остаться здесь. Тогда я смогу дежурить и даже взять несколько дополнительных часов каждый день. – Он не осмеливается взглянуть на остальных, поэтому не поднимает головы, взгляд уперт в картофельное пюре.

– Уилли! – восклицает Джеральд. – Что ты такое говоришь? Разумеется, ты поедешь в Мэн. Как всегда.

Уильям вскидывает голову и пристально смотрит на брата. Он знал, что Джеральд среагирует первым. Остальные пока осмысливают новость, соображая, как ответить. Интересно, что думает Беа.

– О нет, – выдыхает мама. Уильям косится на нее и видит, что она уставилась на отца. – Ты не можешь остаться здесь на лето. – Потянувшись к нему, она гладит его по руке. – Ну право, Уильям, что это пришло тебе в голову? Мы едем в Мэн всей семьей. Это наши каникулы. Семейные каникулы. – Он все так же смотрит на нее, а она все так же – на отца. – Итан, скажи что-нибудь. Вразуми своего сына.

Уильям переводит взгляд на отца. Отец снимает очки, протирает их салфеткой, медленно, сначала одно стекло, потом другое. В комнате тихо как никогда. Отец, кажется, намерен добиться от очков максимальной прозрачности, прежде чем заговорить. Он окунает уголок салфетки в стакан с водой и оттирает невидимое пятнышко.

– Папа, – не выдерживает Джеральд. – Скажи Уильяму, что он не может остаться. Мы же уже договорились, что будем ночевать в палатке в лесу. Правда, Беа? Ну поддержи меня!

Беатрис качает головой, но молчит. И смотрит на свои колени.

А отец все протирает очки. И не произносит ни слова. Уильям откашливается.

– Бобби уже сказал своим родителям, – сообщает он. – Комната Дэвида свободна, с тех пор как он уехал в Европу. Их родители будут рады приютить меня.

Отец смотрит сначала на маму, а потом обращает взор к Уильяму, поверх очков.

– Нет, – тихо говорит он. – Это не вариант.

– Но, папа, – голос Уильяма звучит пронзительней, чем ему хотелось бы, – я хочу заработать денег летом. Хочу продолжать помогать в войне. Ехать сейчас в Мэн – это просто, не знаю, легкомысленно.

– По правде говоря, – возражает мама, – ты пока еще ребенок. И не надо стараться поскорее повзрослеть.

– Я уже не ребенок, мама. Летом мне исполняется пятнадцать. Через три года меня могут призвать в армию. Ехать в Мэн – легкомысленно, – повторяет он. – Напрасная трата времени. – Он встает, резко отодвигает стул. – Вы не понимаете. Никогда ничего не понимаете. – Он старается не кричать. – Я не голоден. Могу я выйти из-за стола?

Мать смотрит на него, и в глазах у нее безмерная усталость.

– Да, – отвечает она.

– Нет, – говорит отец. – Сядь за стол и закончи ужин.

– Позволь ему уйти, – говорит мама. – Оставь его в покое. – Тон решительный и твердый, какого Уильям, пожалуй, прежде не слышал.

Краем глаза он замечает, как отец мотает головой, но не произносит ни слова. Джеральд мгновенно затихает. Беа наконец решается поднять голову и взглянуть на него, но он не может понять выражения ее лица. Разочарование? Уильям выходит из столовой и отправляется в свою комнату.

Позже мать приносит ему ужин на голубом деревянном подносе со складывающимися ножками. На этом подносе она всегда подавала им еду в постель, когда они болели.

– Дорогой. – Она садится на край кровати. – Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы радовался тому, что имеешь.

– Да, мам. И что я буду делать целое лето в Мэне?

– Ты можешь косить там газоны. В городе живет масса народу. Я могу найти тебе работу, за которую будут платить. (Уильям покорно кивает.) Уверена, там ты тоже сможешь делать что-нибудь полезное для фронта. В конце концов, там рядом океан. – Она целует его в макушку и встает, собираясь уходить. Он замечает слезы на глазах матери.

И когда она уже в дверях, он вдруг выпаливает, не успев подумать:

– Почему отец всегда отвечает «нет», что бы я ни предложил? Почему он все время придирается ко мне?

Мать оборачивается, пожимает плечами.

– Потому что он такой, Уильям. Не забывай, вы же почти во всем похожи. Именно поэтому вы вечно сцепляетесь, но попытайся хотя бы иногда взглянуть на вещи его глазами. Он ведь с радостью помог бы тебе с домашними заданиями. Хотел бы играть с тобой в шахматы.