- -
- 100%
- +
После чая тётя Шура предложила перейти в «залу». Она достала из старого шкафа не менее старый альбом с фотографиями, который ей достался от матери. Мы удобно расположились за большим столом, тётушка не спеша протерла лоскутом свои старые очки, и мы приступили к просмотру.
Какая прелесть эти старые альбомы с их потрёпанными страницами и старыми фотографиями. Тётя Шура мягко переворачивала пожелтевшие страницы, бережно гладила фотографии и рассказывала, кто есть кто. Какие-то снимки я видела раньше в родительском альбоме, некоторые рассматривала впервые, узнавала кого-то из родственников.
– А вот, узнаёшь? – и тётя Шура перевернула следующую страницу.
Хотя прежде я не видела такой фотографии, но эти лица я узнала сразу! Это были мои дед Егор и бабушка Мария. Кто-то запечатлел их во время установки сруба на таёжном участке. Вот они, несколько ульев. А дед и баба присели отдохнуть на бревне. Дед был в своей старой шляпе, а бабушка – в знакомом мне по фотографиям клетчатом платье и белой косынке на голове.
– А как же! Это моя бабушка. А это мой дед-охотник! – торжественно объявила я.
– Какой охотник? – не поняла тётушка.
– Да дед мой, Егор Тимофеевич, охотник-таёжник.
– Да что ты, милая! Он после Гражданской и ружья-то в руки никогда не брал. Ну что ты на меня так смотришь? Обмерла-то чего? Говорю тебе как есть. Уж я-то знаю. И на охоту он никогда не ходил, хоть и жили они в тайге. Были бы живы твои родители, они бы подтвердили мои слова.
Моя бабушка и мать тёти Шуры были родными сёстрами, и, конечно же, тётя Шура хорошо знала свою тётю, а мою бабушку, Марию и её мужа Егора Тимофеевича, и в молодости она нередко бывала у них в гостях. И всё же я не могла поверить.
– Ну что Вы, тётя Шура! Этого быть не может! Я помню, как мама рассказывала, что дед знал все повадки животных и голоса их понимал.
– Верно говоришь. И знал, и понимал. Только речь-то наверняка шла о домашних животных. Твой дед безошибочно мог выбрать при покупке самую удоистую корову. Ему было достаточно взяться за вымя, чтобы определить, много ли молока она будет давать. Он по мычанию коровы уже знал, болит ли у неё чего или она сена просит. Он знал, что делать, если не дай бог корова «жвачку» потеряет. А уж как он понимал лай собак, так это отдельный разговор.
– У них было охотничье ружьё! Я сама видела на старых фотографиях, оно на стене висело, – не сдавалась я.
– Висело. Только ружьё то было дядьки твоего, который из экспедиции не вернулся. Но дед твой на охоту с ним никогда не ходил. Так и продали его потом кому-то.
Этого не могло быть! Этого просто не могло быть!!!
– А дед твой потому ружья в руки не брал, что с Первой мировой войны едва живым вернулся.
Да, со слов мамы я знала, что её отец воевал в Первую мировую войну. И у нас дома до сих пор хранится его фотография, на которой мой молодой дед запечатлён с товарищами перед отправкой на фронт. А на паспарту снимка – фирменное клише: «Фотограф М. Аксельрод. Красноярск».
– Если бы не иконка, которой его мать благословила перед отправкой на фронт, так и неизвестно, как бы всё обернулось. Эта икона его от пуль спасала, он всегда её в нагрудном кармане под шинелькой носил, – продолжала меж тем моя тётушка.
Так вот что это за вмятины на старинной маленькой иконке, которая досталась мне от моей мамы и хранится в ящике комода вместе со старыми документами.
– А потом кто-то стащил её, и деда твоего в первом же бою тяжело ранили, и он остался лежать на том поле боя. И когда ночью стали убитых хоронить, то увидели, что Егор-то Тимофеевич ещё живой. Перед отправкой его в госпиталь воришка тот сам вернул ему иконку и Христом Богом просил простить его. Дед простил. Потому, может, и выжил. Долго он провалялся в госпитале. В конце войны вернулся домой, женился на твоей бабушке. Только начали жить, а тут и Гражданская! И снова пришлось брать винтовку в руки. И пошли брат на брата и сын на отца. По большому счёту это пострашнее мировой войны будет. Там-то с германцем воевали, с врагом. А тут-то супротив своих надо было. Дед твой в Гражданскую за красных воевал, боролся за советскую власть. И после войны той поклялся, что ружья в руки больше не возьмёт. Столько крови было пролито!
Работал он от зари до зари. Сыновья ему помогали. Хорошее, крепкое хозяйство сколотил. И всё своим горбом. А пришла коллективизация, их и раскулачили, – певучим голосом рассказывала тётя Шура.
– И тогда дед твой написал письмо Калинину, всесоюзному старосте. Так, мол, и так, дорогой товарищ Калинин, как же так получается? Воевал я в Гражданскую войну, проливал кровь за советскую власть, а меня записали в кулаки и отняли всё, что нажито своим трудом. И что ты думаешь? – обратилась ко мне тётя Шура. – Пришёл ведь ответ от Калинина, чтобы семье твоего деда всё вернули. Всё, что было отобрано.
– Вернули? – со слабой надеждой спросила я.
– Да куда там! К тому времени, как ответ пришёл, и возвращать было уже нечего. Всё было роздано бедноте, все запасы съедены. А письмо то, ну что от товарища Калинина, долго ещё в их семье хранилось, в рамочке под стеклом на стене висело. Это уж моя мать мне рассказывала.
Тётя Шура умолкла и внимательно посмотрела на меня.
– Твой дед Егор Тимофеевич был очень добрым человеком. Всем помогал, никому ни в чём не отказывал. Много знал и много читал.
И, вздохнув, добавила:
– Но охотником он никогда не был.
Долго мы беседовали с моей старой тётушкой, до самой ночи. Передо мной открывался новый образ моего деда. А тот его образ, с которым я столько лет прошагала по жизни, медленно таял и уплывал. Почему мама не рассказывала всего этого нам с братом? Наверное, сначала мы были маленькими, а потом было не до того. А затем мы выросли и разлетелись из родительского гнезда. А после было уже и ни к чему. Наверное, как-то так.
Жалела ли я, что образ моего деда – бывалого охотника – оказался, в сущности, моим детским миражом, фантазией, моей несбывшейся мечтой? Безусловно да. И мне было очень жаль расставаться с ним. Но во многом именно благодаря ему я стала тем, кем стала, и достигла того, чего достигла. Ведь ничего в жизни не бывает напрасно.
Спасибо тебе, мой необыкновенный дед!
И… я не прощаюсь с тобой. Мне нужно ещё столько узнать о тебе.
Ключи от счастья
Ещё в студенческую пору кто-то из сокурсников предложил нам с подругой пройти тест. Всего один вопрос: вот идёшь ты по лесу и видишь на земле ключ, как ты поступишь – поднимешь его или пройдёшь мимо?
Моя подруга сразу сказала, что пройдёт мимо. Я, тоже не задумываясь, ответила, что подниму ключ. Мы с удивлением уставились друг на друга. Это был первый случай, когда мы имели разную точку зрения. До этого момента наши мнения всегда совпадали. По всем вопросам. Мы почти одновременно воскликнули: «Но почему?»
Ольга ответила: «А зачем мне в пустом лесу ключ непонятно от чего?» Что ж, резонно.
Я объяснила, что подняла бы ключ потому, что, возможно, дальше, в лесу, мне встретится избушка и этот ключ может оказаться именно от неё.
Столько лет прошло, а этот тест и наши ответы я помню до сих пор.
…Я родилась в новом доме, построенном нашими родителями. Наш дом был красивый, уютный, тёплый и светлый. Тремя окнами с голубыми ставнями он выходил на улицу. Наш красивый дом простоял сорок лет, до того самого дня, когда пожар своим пламенем сожрал его крыльцо, сени, крышу, обезобразил сам дом.
А всё остальное «довершили» пожарные, которые, не скупясь, заливали его водой. С потолка и мокрых стен валились на пол набухшая штукатурка и глина. Всё было залито водой, многое пришло в негодность. Наш изуродованный дом смотрел на нас окнами с потрескавшимися, закоптившимися стёклами и обгоревшими ставнями…
Все сорок лет у нашего дома был один и тот же ключ. Вернее, ключа было два. Один от внутренней двери, которая выходила в сени, и главный ключ – от входной двери, т. е. от самого дома.
Ключ от внутренней двери был тёмный, почти чёрный, с фигурной головкой «сердечком». Когда закрывали эту дверь, то надо было «поддать» её боком и в этот самый момент повернуть ключ. А потом таким же манером ещё один оборот. Если мы были дома, этот ключ всегда торчал в замке с наружной стороны, а когда мы уходили, то запирали дверь и оставляли ключ в старом буфете, который стоял у нас в сенях.
Этот буфет привезли от старого маминого дядьки, когда он продал свой дом и переехал жить к дочери в благоустроенную квартиру. В буфете мама хранила пустые банки для консервирования и прочую домашнюю утварь, без которой не обойтись, но которая всегда требует себе место. Вот среди этих банок мы и прятали наш чёрный ключ, когда уходили.
От входной двери ключ был из светлого металла, с ровной овальной головкой. Ключ был гладкий, блестящий. Наверное, это мы «отполировали» его своими пальцами за столько лет. Ведь этот ключ был тоже один на всех, на всю нашу семью, включая нас, троих детей.
Когда кто-то из нас уходил и запирал дом, то ключ оставлял в условленном месте. Сначала мы оставляли его в старой стайке: на оконце под жестяной коробочкой. Оконце было маленькое, и потому в стайке даже в светлое время суток царил полумрак. За невысокой дощатой перегородкой лежал чёрный уголь, который тоже света не добавлял. В детстве я всегда боялась заходить в тёмную стайку за ключом. Но куда было деваться?! Когда зимой возвращалась из школы, было уже темно. Родители ещё не вернулись с работы. Брата с сестрой тоже не было дома. И хочешь не хочешь, а приходилось, замирая от страха, заходить в тёмную стайку и на ощупь находить под баночкой ключ.
Открывать входную дверь, стоя на крылечке, было уже не так страшно. Когда поворачиваешь в замке ключ, то в этот момент дверь надо дёргать на себя за стальную рукоятку. Один раз, второй – и заветная дверь открыта, можно заходить в сени и включать свет.
Все эти манипуляции с открыванием дверей выполнялись уже «на автомате». Наши движения были автоматические, до точности выверенные годами.
Когда я уже оканчивала школу, наш отец сделал новую углярку, а старую стайку разобрал и на этом месте построил летнюю кухню. И наш ключ от дома мы стали оставлять на новом месте – в небольшом шкафчике, который висел в сеночках перед летней кухней. И когда, уже будучи взрослыми, мы приезжали к родителям, а их не оказывалось дома, то наш заветный ключ всегда лежал на своём месте.
С этими ключами мы все выросли, отец ни разу не менял наши безотказные замки, мы ни разу не потеряли наши ключи.
Правда, был в детстве один случай. Я пошла со старшей сестрой на детскую площадку, оборудованную совместно всеми соседями для нас, местных ребятишек. Я играла в песочнице, а сестра сидела рядом и читала книжку. Поскольку мы были рядом с домом, то не стали оставлять ключ в стайке, а взяли его с собой. Мне было скучно играть одной в песочнице, я попросила у сестры ключ и стала играть с ним – закапывала его в песочек и снова раскапывала. Находила я его довольно быстро, и это было неинтересно. Я стала прятать ключ поглубже, но тоже быстро находила. Тогда я уж совсем зарыла в песок ключ от дома и… не смогла его найти. Я шарила руками в песке, перебирала его, пропускала сквозь пальцы, но ключа не было. Я потеряла КЛЮЧ ОТ ДОМА.
Меня охватил не просто страх, что меня отругают. В мои пять лет меня охватил ужас от одной только мысли, что мы все: и мама, и папа, и брат с сестрой, и я – никогда больше не сможем попасть домой. Мы никогда больше не войдём в наш любимый дом и навсегда останемся на улице!
В ужасе с плачем я кинулась к сестре, мы перерыли с ней всю песочницу и, конечно же, нашли ключ. В ту минуту я была самым счастливым ребёнком на свете.
В моей копилке памяти есть ещё курьезный случай, связанный с ключом от дома. Когда я училась классе в шестом, мне купили новое осеннее пальто, очень красивое: чёрного цвета, по чёрному полю маленькие белые снежинки, рукава реглан, прорезные карманы.
Я захотела что-то постряпать сама, но дома не оказалось яиц. Мама была на работе, зато старшая сестра жила недалеко от нас: они с мужем снимали комнату в доме на соседней улице. Я решила сбегать к сестре, чтобы взять у неё пару яиц.
Надела своё новенькое шикарное пальто и отправилась к сестре. Сестра дала мне яйца, я положила их в карман и в нетерпении побежала домой. Открыла ключом одну дверь, стала открывать вторую, поворачивая наш чёрный ключ и привычно «поддавая» боком дверь. А когда зашла в дом и сунула руку в карман, чтобы выложить яйца, то обнаружила там разбитые яйца и плавающую яичную скорлупу…
Наш ключ от дома, отполированный нашими пальцами, был для нас символом домашнего тепла, уюта, семейного счастья. Мы никогда не говорили об этом, не произносили вслух свои мысли на этот счёт, но я уверена, что каждый член нашей семьи воспринимал его именно так.
И странно было держать в руках этот КЛЮЧ ОТ ДОМА, когда после пожара не стало нашей двери с металлической нержавеющей рукояткой, которую нужно дёргать на себя, чтобы в этот момент повернуть ключ. Ключ есть, а двери нет…
Нет нашего красивого крыльца, нет больше уютных сенок со старым буфетом. Только разбитые банки, валяющиеся на полу, и какие-то кнопки. Присмотревшись, увидели, что это были кнопки от старой отцовской куртки, которая висела в сенях на гвозде. Куртка сгорела, от неё не осталось и следа, а металлические кнопки попадали на пол. Как в старом анекдоте: «пальто сгорело, пуговки остались». И это было бы очень смешно, если бы не было так грустно.
А наш старый чёрный ключ так и торчал в замке. Его ещё можно было повернуть, навалившись на дверь, чтобы закрыть её, когда мы уезжали. И тоже немыслимо странно и больно было видеть запертую дверь дома, который стоял без крыши…
С возрастом годы становятся короче, а ночи длиннее. И иногда долгими, бессонными ночами я вспоминаю наш дом с голубыми ставнями и ключи от него. Силюсь и не могу вспомнить, куда же после пожара делись эти ключи. И не у кого спросить. За прошедшие с тех пор двадцать лет не стало наших родителей, брата, который умер после болезни. А свою сестру я не хочу тревожить этим вопросом.
Наверняка те люди, что живут в нашем, неузнаваемом теперь доме, просто выбросили наш чёрный ключ. Должно быть, он долго лежал где-нибудь в траве, покрывался пылью, снегом, ржавел. И какой-нибудь прохожий, случайно увидев его, пнёт ногой и подумает, кому и зачем нужен этот старый ключ непонятно от чего…
Кури, папка!
Когда уходит из жизни человек, после него остаются вещи. И я даже не имею в виду одежду или предметы личного обихода. Это могут быть вещи, которым при жизни он и значения-то не придавал, а вот для тебя они дороги, хотя бы потому, что этот любимый для тебя человек прикасался к ним, пользовался ими.
После смерти моего отца у меня остались два таких предмета, которыми я бесконечно дорожу.
…Нам с мужем было уже за тридцать, когда мы решили взять дачный участок. Хотя у моих родителей был старый мичуринский сад, которым и мы также пользовались, нам захотелось взять новый участок и сделать там всё по-своему, по-современному. Мои родители поддержали нашу затею.
Отец мой был большой умелец, и руки у него были исключительно золотые. Именно он помогал нам строить дом, а точнее, это мы с мужем ему помогали. Он знал и умел абсолютно всё. Он делал, подсказывал, советовал, рассчитывал, размечал своим карандашом, который непременно клал себе за ухо, чтобы в нужную минуту он всегда был под рукой и не терялся.
Наш дом с высокой крышей, уютным балконом и красивым крыльцом получился на славу. На соседних участках новоиспечённые садоводы тоже строили свои дома исходя из имеющихся возможностей и собственных способностей. Нередко они подходили посмотреть, как работает отец, как он всё правильно и грамотно делает. Дом наш и по сию пору выгодно выделяется среди соседних дач.
Но отец не дожил до той поры, когда мы закончили отделочные работы по дому, так сказать, довели всё до ума. Не успел.
Он ушёл из жизни осенью 1994 года, тихо, никому не причинив беспокойства, разве что своими похоронами, ощущением невосполнимой утраты и невысказанного горя, которое невозможно было пережить.
Он так и не увидел, как красиво и уютно стало у нас в доме. И потому я поставила фотографию отца на полку, в красном углу на веранде, где мы проводили больше всего времени, собирались за круглым столом. Пусть смотрит с фотографии на наш дом, на нас, решила я, смотрит, как взрослеют его внуки, которых он очень любил.
Когда через много лет хотя бы немного притупилась боль этой утраты, то больше всего на свете мне было жаль, что мой отец так и не успел научить мастерству моих сыновей – своих внуков. Конечно, я и сама многому научилась у отца, с детства крутясь возле него, когда он что-либо мастерил. Но всё же я была девочкой. Многому научился у него и мой муж, когда вместе с ним строил дом. А вот моим мальчишкам передать свои навыки отец не успел…
Двадцать четыре года прошло, как не стало отца. А его старый карандаш так и лежит на втором этаже, с тех самых пор, как он рассчитывал угол наклона крыши, размечал стропила… И я никогда не запрещала своим детям брать в руки карандаш деда, если он им был нужен. Но они всегда чётко знали, что потом должны положить его на место. Так было всегда.
Но прошлым летом я сама нечаянно потеряла его – развешивала на втором этаже картины и размечала отцовским карандашом на стене места под саморезы. Положила на минутку карандаш на кровать и… не смогла потом найти. Я несколько раз перетряхивала постель, лазала под кровать, руками на ощупь обыскала весь пол. Но отцовского карандаша не нашла. Как я переживала, как ругала себя!
Ценная потеря нашлась через несколько дней, когда на дачу приехал младший сын и помог мне поднять тяжеленные матрасы на этой старой широкой кровати. Оказалось, что карандаш скользнул за подушку и лежал на металлическом уголке под матрасом. Я была счастлива! С той поры, если я пользуюсь отцовым карандашом, то непременно сразу же кладу его на место…
Когда-то очень давно в школе мы учили наизусть стихотворение Сергея Михалкова, которое называлось «В музее В. И. Ленина»:
В воскресный день с сестрой моеймы вышли со двора.«Я поведу тебя в музей!» —Сказала мне сестра…Маленький мальчик пришёл с сестрой в музей и с восторгом увидел там личные вещи нашего вождя, предметы, с ним связанные, и картину, на которой был изображён шалаш, в котором скрывался Ленин на берегу Финского залива.
И, стоя у доски, я – юная пионерка – с таким же восторгом проникновенно читала:
…Коса, и грабли, и топор,И старое весло…Как много лет прошло с тех пор,Как много зим прошло!Уж в этом чайнике нельзя,Должно быть, воду греть,Но как нам хочется, друзья,На чайник тот смотреть!Прошло так много лет… Мне почему-то до сих пор помнится этот стих. И я до сих пор испытываю особое волнение, когда беру в руки старый карандаш своего отца…
«Но как нам хочется, друзья, на чайник тотсмотреть»…Есть ещё одна вещь, связанная с отцом, которая мне также дорога.
Мой отец курил сигареты, свою неизменную «Приму». Но при этом никогда не бросал окурки на садовом участке, пусть даже совершенно пустом, ещё пока не засаженном…
Он вбил гвоздь и повесил на сруб круглую жестяную банку, должно быть, из-под консервированного компота, куда и бросал свои окурки. Скорее всего, он устраивал такую «пепельницу» временно, на период строительных работ.
Но после его смерти я не стала выбрасывать эту банку, она так и осталась висеть на стене. Через несколько лет банка окончательно проржавела, и её всё же пришлось выбросить. Тогда я купила новую и снова повесила её на гвоздь. И когда приходит время выбрасывать очередную старую банку, я упрямо покупаю новую банку компота, мы наскоро выпиваем его, и я вешаю жестянку на прежнее место. Кури, папка!
* * *Летит время, идут годы. Изнашиваются наши вещи, меняемся мы сами, стареет наш дом. Это неизбежно. Вот и на даче пришло время заменить окна на втором этаже.
Внутренне мы долго этому сопротивлялись – не так просто найти хорошую надёжную фирму, к тому же необходимо выделить личное время на весь процесс – от замера проёмов до установки готовых стеклопакетов. И вообще, на ремонт нужно настраиваться.
Наконец-то решились. Замерщик Павел оказался очень толковым, кроме выполнения замеров дал нам несколько ценных советов по ремонту фундамента. Ещё пару недель ждали выполнения заказа и, наконец, настал долгожданный день установки.
Хотя лето было на исходе, денёк выдался как на заказ – тёплый и солнечный. Монтажники приехали уже под вечер. Учитывая удалённость нашего объекта от города, мы оказались самыми последними в их графике. Работали они дружно и слаженно. А поскольку мне был интересен сам технологический процесс установки и крепления стеклопакетов (что поделаешь, я до сих пор остаюсь дочерью своего отца), то время от времени я поднималась на второй этаж и смотрела на их работу.
Да-а, при ремонте полный «раскардаш» в комнате неминуем. Инструменты, расходные материалы, упаковка – раскиданы на полу, на кроватях, на столике. Я заметила, что в работе парни задействовали и карандаш отца, который до этого лежал на тумбочке. Удивилась. Ведь свои карандаши у них тоже имелись, сама видела их на полу. Но подумала: «Ладно, пусть пользуются, ведь не жалко, потом приберу».
Работая, молодые парни рассказывали мне, что давно трудятся вместе. И дружат давно, ещё с детства. И жили в одном дворе. И учились в одном классе. И даже ходили в один детский сад.
Но вот они закончили свою работу. Два новых окна! Результатом мы остались очень довольны. Евгений и Дмитрий сработали профессионально и добросовестно. Никакой халтуры. Они объяснили нехитрые правила эксплуатации и убедительно просили не открывать окна, пока не затвердеет монтажная пена, т. е. до завтрашнего дня. От ужина парни отказались: торопились в город. Согласились только принять от нас презенты в виде урожая с нашего огорода. Мы проводили мастеров за калитку, помогли уложить пакеты с кабачками и помидорами в газель, и они уехали.
Мы ещё постояли на аллее, посмотрели, как выглядят наши новые окна с улицы и пошли в дом. Настроение было отличное. Поднявшись на второй этаж, я оглядела комнату, прикидывая, с чего бы начать уборку и бросила привычный взгляд на тумбочку. Карандаша на месте не было. Отцовского карандаша не было на месте. Сердце оборвалось и упало куда-то вниз. Должно быть монтажники, собирая инструменты, второпях бросили в сумку и наш карандаш.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.