Гимн Рождества

– И вам также, – отозвалась Кэрол. – До встречи.

Кухню в Марлоу-Хаус наполняли славные запахи жарящейся индейки, шалфея и чабреца. Хетти укладывала печенье в большие жестяные банки. Нелл заворачивала еще теплый хлеб. Крэмптон точил разделочный нож, а несколько утомленная мисс Маркс суетилась, давая каждому указания.

– Не знаю, как мы донесем эту индейку, – волновалась кухарка.

– Я понесу, – ответил Крэмптон, – я ее и разделаю. Вы хорошо над ней потрудились, мисс Маркс. Индейка замечательно украсит стол.

– Знаете, у них уже есть две индейки, – сказала Хетти, закрывая последнюю коробку с печеньем. – И прямо сейчас их разрезают на кухне.

– И тем не менее эту разрежу именно я, и на глазах у всех. Зрелище целой птицы, отлично зажаренной до красивого коричневого цвета, усилит праздничную атмосферу.

– Совершенно верно, м-р Крэмптон, – согласилась мисс Маркс.

А Крэмптон продолжал:

– Думаю, леди могут удалиться минут на двадцать, приготовиться, и мы пойдем.

С улыбкой подумав о том, какое горячее участие принимают еще недавно сдержанные слуги в деле, на которое она их подбила, Кэрол поспешила к себе, чтобы спрятать последние пакеты. Она переоделась в простое серое шерстяное платье, повязав на шею новый зеленый шарф и заколов его золотой булавкой в виде листика. Когда-то булавка принадлежала ее бабке, и из сентиментальных соображений Кэрол не рассталась с ней, когда бросила все прочие остатки прежней роскоши.

Обитатели Марлоу-Хаус прошли веселым шествием по улицам до «Щедрого стола», где в дверях их приветствовал ректор. Кэрол сразу же поняла, что беспокоилась напрасно. Люциус Кинсэйд улыбнулся ей так же дружески, как и ее спутникам. И еще Кэрол обнаружила, что его почти викторианская манера говорить больше ее не раздражает. Напротив, зная теперь, что он за человек, она нашла его речь просто очаровательной.

– Господи Боже, – сказал ректор, глядя на принесенные продукты, – я знал, что вы придете помогать нам, но такого не ожидал. Друзья мои, вы сделали нынешнее Рождество для многих гораздо счастливее. И заметьте, пожалуйста, – добавил он, указывая на украшенную входную дверь и на внутренность холла, – некий безымянный даритель прислал нам венки и цветы. Замечательно, что есть такие чувствительные и щедрые люди. Немногие помнят, что даже те, кто живет в ужасающей бедности, могут оценить красоту, если ее им показать. Конечно, нам нужна пища для их тел, но нельзя забывать, что питание потребно и для их душ.

– Аминь, – сказала из-за спины ректора та цветочница, с которой Кэрол разговаривала несколько часов назад, и подмигнула Кэрол.

Когда преподобный мистер Кинсэйд ушел, чтобы показать Крэмптону, куда положить индейку, Кэрол подошла к цветочнице.

– Благодарю вас за предусмотрительность насчет украшений, – прошептала она. И, оглянувшись, добавила:

– Но ведь я не заказывала столько цветов. На каждом столе букет, на стенах венки, и даже на двери в кухню.

– А правда, как это радостно – сделать подарок тому, кто не знает, от кого он? – сказала, смеясь, цветочница. – Жаль, что эта простая истина была мне неведома раньше.

– Вы хотите сказать, что подарили украшения еще и от себя? – спросила Кэрол, размышляя, как ей расплачиваться за это изобилие, если цветы и венки не принесены в дар.

– Вы меня вдохновили, – ответила цветочница. – Поскольку мой магазин закрыт два дня, все, что не продано, завянет до понедельника. И я подумала: почему бы не принести цветы сюда, чтобы порадовать этих людей? Знаете, это ведь просто остатки, но ректор был так счастлив! И мне стало стыдно, что я раньше до этого не додумалась. Теперь буду посылать сюда всю непроданную продукцию. Мистер Кинсэйд наверняка знает, кто их оценит. Может, я смогу дарить букеты для алтаря каждое воскресенье, если он согласится.

– Конечно, согласится. Как это хорошо с вашей стороны!

– Это ваша идея, мисс Симмонс, и очень хорошая идея. А теперь прошу прощения – я должна помочь на кухне.

Влажными глазами смотрела Кэрол вслед молодой женщине, удивляясь, как быстро ее скромный жест повлиял на поведение другого человека. Конечно, именно об этом и говорила леди Августа, утверждая, что маленькая перемена в настоящем может коренным образом изменить будущее. Немного цветов – но у кого-то может посветлеть на душе, и начнется цепная реакция, и изменения перейдут в более важные области.

Потом Кэрол отыскала Абигайль Пенелопу Кинсэйд, одетую в ярко-красную юбку и зеленый свитер со стоячим воротником, – именно так, как оно было в видении Кэрол. Достав коробку с конфетами, Кэрол ловко перехватила жену ректора.

– Веселого Рождества! – сказала она и, не зная, что еще добавить, смущаясь от своей нелюбезности при предыдущей встрече, сунула коробку в руки миссис Кинсэйд. – Это вам. Мне бы хотелось, чтобы вы побыли немного эгоисткой и приберегли это для себя. Прошу вас.

– Вы и остальные из Марлоу-Хаус уже проявили такую щедрость, – сказала миссис Кинсэйд. – Мы с Люциусом просто поражены. Я этого никак не ожидала. Когда мы встретились на днях, вы совсем не интересовались, чем мы тут занимаемся.

– В те дни я была не собой, – ответила Кэрол, – не настоящей собой, той, которой должна быть. Не много смысла в моих речениях, да? – Она нервно рассмеялась.

– Может быть, в них больше смысла, чем вы думаете. – Абигайль Пенелопа Кинсэйд проницательно посмотрела на Кэрол. – Вы теперь совсем другая. Если бы вы спросили мое мнение, я бы сказала, что вас посетило откровение.

– Вы очень близки к истине. Возможно, когда-нибудь мы узнаем друг друга поближе, и я расскажу, что со мной происходило начиная с понедельника, с похорон леди Августы. Вы и ваш муж – из тех немногих людей, которые мне поверят.

– Конечно, поверим. И у меня предчувствие, что мы будем хорошими друзьями. – Абигайль Кинсэйд взяла Кэрол под руку. – А теперь пойдемте, поможете нам подать этот удивительный обед, приготовленный с вашей помощью и с помощью других щедрых людей.

Кэрол пошла с ректоршей и постаралась быть как можно полезнее. Расставив на буфетном столе овощи, она помогла вымыть пустые блюда и разложила подаренные пироги, кексы и печенье. Всеобщее восхищение вызвали кулинарное искусство мисс Маркс и умение Крэмптона разрезать индейку. Особенно хвалили печенье, его съели без остатка, и это очень польстило мисс Маркс.

Кто-то из Марлоу-Хаус – Кэрол так и не узнала кто, но подозревала Нелл – шепотом сообщил ректору, что у Кэрол день рождения. После главного блюда, перед десертом, преподобный мистер Кинсэйд постучал ложкой по стакану, прося внимания.

– Мы все знаем, что это благословенная ночь, самая священная ночь в году, – сказал он. – Для одного из наших благотворителей, находящегося с нами, на нашем празднике, двадцать четвертого декабря имеет еще и личное значение. Это ее день рождения. Мы желаем самого счастливого дня рождения и много радостных лет жизни той, которая носит такое славное имя – Кэрол Ноэлли Симмонс[1].

Собравшиеся не стали петь «Желаем счастливого дня рождения». Вместо этого они трижды прокричали «ура» в честь Кэрол. Она стояла между ректором и Абигайль и изо всех сил старалась не заплакать.

– Ответную речь! Скажите ответную речь! – раздался чей-то голос.

– Скажите что-нибудь, они ждут, – шепнула Абигайль.

– Всем спасибо и всем счастливого Рождества, – ответила Кэрол. – Это действительно лучший из всех дней рождения, которые у меня были. Но есть гораздо более важное лицо, чей день рождения мы будем праздновать через несколько часов. Надеюсь видеть всех вас в церкви.

– Я присоединяюсь к надежде мисс Симмонс, – заявил Люциус Кинсэйд, чем вызвал всеобщий смех. – Мисс Симмонс, почему вы не режете самый большой кекс? Поскольку у нас нет пирога в честь новорожденной, кекс будет его символизировать.

– Этот кекс прекрасен, – сказала Кэрол, – потому что его приготовили и принесли сюда в атмосфере любви и щедрости.

На десерт Кэрол, мисс Маркс, цветочница и Абигайль Кинсэйд подали кофе и чай для взрослых и молоко для детей. Потом, когда обед кончился и большинство гостей ушли, нужно было вымыть и убрать блюда. Хетти и Нелл помогли подмести пол, а мужчины сложили и убрали на место столы и стулья. Все работали весело и охотно, но тем не менее едва успели в церковь.

Кэрол была на ногах уже несколько часов, и ноги у нее болели, и сама она устала, но она никогда еще не была так довольна и так полна рождественским духом. Но не только ей понравился и сам вечер, и радушие, с которым их приняли.

– Не одна Хетти ходит сюда, – поведала ей мисс Маркс необычайно дружеским тоном, – я тоже стараюсь улучить время и побывать на ранней службе каждое воскресенье.

– Очень красивая старая церковь, – прошептала Кэрол в ответ, – но к ней нужно как следует приложить руки.

– У нашего прихода мало денег, – ответила мисс Маркс. – А какие есть, те идут на угощения, вроде того, что вы видели сегодня. Одно время я думала, что леди Августа оставит что-то Святому Фиакру в своем завещании, но мне следовало бы получше ее знать.

– Может быть, еще не поздно, – пробормотала Кэрол. Она смотрела, как появилась Абигайль Кинсэйд со своими детьми, а это означало, что служба вот-вот начнется.

И в церкви Кэрол видела доказательства своих добрых деяний, потому что цветы и зелень, которые она заказала для алтаря, наполняли красивые старинные вазы, а другие вазы с белыми хризантемами, которые она не заказывала, поместились по обе стороны кафедры. Она глянула на цветочницу, стоявшую рядом с молодым человеком, который появился рядом с ней, еще когда все были в холле. Цветочница посмотрела на Кэрол и улыбнулась, давая понять, что белые хризантемы – ее дар.

– Еще есть надежда, – сказала Кэрол вслух.

– Может, и есть, – отозвалась мисс Маркс. – Каждый раз на Рождество мне верится, что это так.

Потом они замолчали, потому что вошел хор и старую церковь наполнили звуки «О, придите все, кто верит».

Обитатели Марлоу-Хаус вернулись домой почти в час ночи.

– Весьма стоящий вечер, – заметил Крэмптон, водружая на место блюдо из-под индейки и набор для разделывания птицы. – Я рад, что мы приняли в нем участие.

– И я, – сказала мисс Маркс. – Спасибо, что вы надоумили нас, мисс Симмонс.

– Да, – подхватила Нелл, – спасибо вам. А служба была очень красивая.

Единственным комментарием Хетти был долгий, звучный зевок.

Сонно пожелав друг другу на разные лады «веселого Рождества», все разошлись, но Кэрол легла не раньше двух часов, заворачивая купленные днем подарки.

Она спала долго и хорошо в эту ночь, ее не посещали ни призраки, ни видения Рождества ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Первое, что она почувствовала, проснувшись поздно утром, был запах снежно-белых нарциссов. В красном контейнере, который она купила три дня тому назад и поставила на столик у кровати, теперь распустились все цветы, и их запах наполнял комнату.

– Неважно, где я проведу оставшуюся жизнь, – сказала Кэрол, ласково трогая пальцем лепесток цветка, – запах нарциссов всегда будет напоминать мне об этом невероятном Рождестве. Цветение свежих, чистых цветов в глухую зимнюю пору – это символ обновления. В сущности, вся жизнь начинается заново.

Она высунула ноги из-под одеяла и быстро оделась, с нетерпением ожидая, какие еще возможности принесет ей день. Она надела бежевую юбку и такой же свитер и сунула ноги в бежевые туфли на низких каблуках. Как веселое цветовое пятно она надела зеленый шелковый шарф, опять сколов его у горла бабкиной булавкой.

Когда она добралась до кухни, Нелл шепнула ей:

– Мы все так заспались, что мисс Маркс решила накрывать праздничный стол еще днем, чтобы не готовить второй завтрак. И она говорит, что потом с нас хватит чаю вместо обычного обеда.

– Судя по тому, что приготовлено для сегодняшнего пира, каждый из нас на ночь сможет проглотить только по чашке чая, – ответила Кэрол. И добавила громче:

– Мисс Маркс, помочь вам чем-нибудь?

– Можете накрыть стол, – ответ раздался тут же. – Крэмптон покажет, где что лежит. Проследите, чтобы все было правильно.

Услышав это замечание, Кэрол и Нелл улыбнулись друг другу, подавляя смех.

За исключением маленькой елочки, украшающей буфет – совместный вклад Нелл и Хетти, – праздничная трапеза, последовавшая вскоре после полудня, оказалась именно такой, какую ей показала леди Августа, явившись к ней во второй раз. Но настроение у собравшихся явно было совсем другим. Мисс Маркс заявила:

– Я чувствую праздничный дух гораздо сильнее после вчерашнего вечера. Этот обед напомнил мне о рождественских обедах, которых устраивала моя матушка, когда я была маленькой.

– Действительно, – сказал Крэмптон, – это было очень памятное Рождество. Я больше не чувствую себя таким бесполезным, как раньше, когда жаловался, что вынужден удалиться от дел. Я уже начал подумывать, что меня, так сказать, переведут на подножный корм. Я убедился, что для человека моего возраста нет места в современном занятом мире. Но прошлым вечером преподобный мистер Кинсэйд спросил меня, не захочу ли я руководить стряпней в «Щедром столе» при церкви святого Фиакра. Он говорит, их обеды стали так популярны, что они с супругой не успевают сделать все по этой части и заниматься приходскими делами и выполнять свои прочие обязанности.

– Крэмптон, – воскликнула Кэрол, – ваш опыт работы лакеем делает вас идеально подходящим для этого дела.

– Я сказал мистеру Кинсэйду, что серьезно взвешу его предложение. Но поскольку из-за нехватки средств это, скорее, работа на добровольных началах, а не оплачиваемая должность, боюсь, что не смогу его принять. У меня пенсия слишком мала, она не позволяет мне жить в Лондоне. Жаль, поскольку хотелось бы быть как-то полезным своим ближним. – Вздохнув, он замолчал.

– Можно ли здесь что-нибудь придумать? – пробормотала Кэрол.

– Сомневаюсь. Но очень приятно обнаружить, что мои услуги могут пригодиться, несмотря на преклонность моих лет. Не будем думать о неопределенном будущем, – продолжал Крэмптон с ударением, – лучше давайте по-настоящему праздновать Рождество. Разрешите мне предложить тост за нас пятерых, самым неожиданным образом ставших, как я надеюсь, друзьями в эти дни.

Крэмптон разлил бренди – из лучших запасов леди Августы, в точности повторив ту сцену, которую уже видела Кэрол, и они выпили за самих себя.

– И за леди Августу, – сказала Нелл, поднимая свой стаканчик во второй раз. Как Кэрол и ожидала, мисс Маркс неодобрительно фыркнула на это предложение, и Кэрол вступилась за покойницу:

– Я только недавно поняла, какая это была обаятельная женщина. Я как-то не удосужилась заинтересоваться ее личной жизнью в прошлом и узнать, почему у нее был такой трудный и несчастный характер. Теперь я думаю, что сердце у нее было чудесное, а под оболочкой раздражительности она скрывала боль. Может быть, ей был нужен кто-то, кто любил бы ее, несмотря на непривлекательный фасад.

– Если бы кто-то и попытался это сделать, – резко заявила мисс Маркс, – леди Августа в два счета дала бы ему от ворот поворот.

– Может, вы и правы, – ответила Кэрол. – Но мы здесь не для того, чтобы разбирать ее характер. Давайте просто помянем ее и пожелаем ее душе всего доброго, где бы она сейчас ни находилась.

– Конечно, – сказал Крэмптон, опять наполнив стаканы, – во имя Рождества давайте выпьем за леди Августу.

– Моего самого лучшего бренди. Кэрол могла бы поклясться, что слышала отзвук призрачного голоса, который никто больше не заметил.

Когда стаканчики были еще раз наполнены, а свежезаваренный чай настаивался, Кэрол принесла подарки и вручила их своим друзьям.

– Я никогда не думала, – воскликнула мисс Маркс, – то есть я хочу сказать, мы никогда не дарили друг другу подарков, и я не ожидала… мисс Симмонс, мне нечем одарить вас, и я уверена, что у Нелл и Хетти тоже ничего нет.

– Не нужно меня одаривать. Я их выбирала с таким удовольствием. А дружба, которой вы меня одарили, стоит больше, чем то, что можно принести домой в упакованном виде.

– О Боже. – Мисс Маркс пыталась вытереть слезы так, чтобы никто ничего не заметил. – Какое же у нас было Рождество! Какое Рождество!

– А оно еще не кончилось, – заметила Хетти, которая, открыв коробку, тут же надела нарядную шляпку с алым пером. – Мистер Кинсэйд говорит, что Рождество длится двенадцать дней.

– Он прав, – сказала Кэрол, думая о том, что призраку дано время до Двенадцатой ночи, чтобы изменить ее характер.

– Устроим же настоящее веселье, – объявил Крэмптон. – Кому еще бренди?

– Думаю, чуточку не помешает, – пробормотала мисс Маркс.

– За кого мы пьем теперь? – спросила Нелл, протянув свой стаканчик Крэмптону.

– Да зачем тост? – хихикнула Хетти. – Пейте! Пейте!

– Ну, ну, – предупреждающе заметил Крэмптон. – Всегда сохраняйте умеренность, прошу вас.

Кэрол смотрела на своих новых друзей с удовольствием и истинной нежностью. Ей по-прежнему страшно не хватало и Николаса, и Ника, и она знала, что так будет всегда. Но она не жалела, что полюбила их, и обнаружила, что ее душевные страдания как-то утихли, пока она старалась, чтобы у других праздник был веселым. Ее собственное будущее почти не тревожило ее сейчас. Она будет делать то, что решила, и уповать, что ее труд сделает будущее тех, кого она любит, лучше. Может, леди Августа найдет способ оповестить ее, получается ли у нее что-нибудь.

К ее удивлению, величественный Крэмптон принес столь излюбленные англичанами рождественские хлопушки – завернутые в бумагу праздничные сувениры. Картонные трубочки были оклеены красной и зеленой папиросной бумагой и украшены золотой фольгой. Нужно потянуть за длинную полоску бумаги на одном сборчатом конце, и тогда раздается хлопок, и можно вытащить спрятанное сокровище – смешной головной убор.

– Давайте все их наденем, – потребовала Хетти, не перестававшая хихикать после того, как, пожалуй, слишком явно проявила готовность выпить. – Ой, мисс Маркс, у вас корона!

– В самый раз, – сказала Нелл, после чего обеих девушек охватил приступ смеха. Ничуть не смутившись, мисс Маркс надела корону на свои седые волосы.

– А я, по-видимому, отстающий ученик. Кэрол достала высокий ярко-синий бумажный колпак, вставший торчком у нее на голове. – Откройте вашу хлопушку, Крэмптон, что там у вас?

Но тот спросил, подняв руку:

– Вы ничего не слышите? Тише, пожалуйста, не мешайте. Кажется, кто-то у парадной двери.

В настороженное молчание ворвался громкий стук дверного молотка, так редко употреблявшегося в этом доме.

– Кто может появиться на Рождество так поздно? – спросила мисс Маркс.

– Это можно узнать одним-единственным способом. – Крэмптон вышел, на ходу одергивая куртку и приглаживая волосы, и направился к ступенькам, ведущим наверх.

– Ко мне никто не придет, я уверена, – сказала мисс Маркс. – А вы кого-нибудь ждете, мисс Симмонс?

Кэрол вместо ответа покачала головой, потому что изо всех сил прислушивалась. Из холла доносились голоса. Говорили сразу Крэмптон и кто-то еще. Второй голос звучал странно знакомо, хотя его заглушали стены, и она никак не могла его узнать. Машинально, не думая о том, что делает, Кэрол сняла свой синий бумажный колпак. Потом, заинтересованная все еще не стихнувшими мужскими голосами, вышла из столовой и прошла в кухню, собираясь подняться в холл – посмотреть, кто там. Только она поставила ногу на нижнюю ступеньку, как наверху возник Крэмптон. Позади него маячила высокая фигура.

– Крэмптон, – спросила Кэрол, – что-нибудь случилось? Кто это с вами?

– Ничего не случилось, – сообщил тот. – Просто мистер Николас Монфорт приехал несколько раньше, чем мы ожидали.

Крэмптон спустился на ступеньку ниже. Человек, стоящий за ним, вышел на верхнюю площадку, и Кэрол рассмотрела его.

Он был высок и довольно гибок, хотя не вызывало сомнения, что под его хорошо сидящим костюмом скрываются крепкие мускулы. Волосы черные и прямые, глаза зеленые. Сильная, выдающаяся челюсть, удлиненный профиль – это был и в то же время не был… Кэрол схватилась за перила, надеясь, что не потеряет сознание.

– Добрый вечер, – сказал Николас Монфорт, глядя прямо на нее, но явно не узнавая. Но почему он должен ее узнать? Он же ее никогда не видел.

– О Господи, – сказала Кэрол, задыхаясь, – что же леди Августа меня не предупредила?